Часть вторая: Багровая Матерь.

      Верхушка промейского собора скрылась в густых тучах. Небо висело низко, цепляясь за флюгера, ещё немного и сорвётся в дождь. Площадь под ним гудела разноголосо, как потревоженный улей. Крики торговцев, споры покупателей, звон монет, скрип тележных колёс, детский плач, лай бродячих собак — всё сливалось в один низкий безжалостный гул.       Но даже здесь, в самом сердце рынка, было слышно стоявшего на дощатом постаменте глашатая, который, не жалея горла, орал в толпу:       — По велению Священной Церкви Промога! — держа в руках листовку, кричал он. — Разыскивается грешница, еретичка, отступница, ведьма и маг крови!       Глашатай захлёбывался словами. Его лицо покраснело, лоб вспотел, а шея раздулась венами. Он тряс перед собой листовкой с портретом девушки, словно отгонял ей само зло, о котором рассказывал.        — Она уже может быть среди вас! Она может стоять за вашей спиной! Присматриваться к вашим детям в поисках кровавой жертвы! Оглянитесь же! Её красные, горящие демоническим огнём глаза вы не спутаете ни с чем! Её черные, как смоль, волосы и белую, лишённую крови, кожу вы завидите даже ночью! Она насылает проклятья, болезни, и опасна для каждого, кто коснётся её! Любого, кто сообщит, где скрывается кровавая ведьма, Церковь обязуется озолотить!       Листовки висели на каждом шагу — у городских ворот, на стенах корчем, на дверях лавок и даже на колодцах. Все жители города уже давно знали эту магичку в лицо, но никто её так и не смог поймать. Вот уже четыре года.       — Она ранена! — продолжал орать глашатай, надрывая горло. — Как забитый зверь — будет просить вашей помощи, лекарств, еды и крова. Мерзавка будет клясться, что её оклеветали. Не верьте ей! Единственный ваш шанс спастись — сообщить о ней Церкви!       Толпа текла плотно, плечо к плечу, огибая постамент, как камень в реке. Там, меж людьми, среди тел, корзин, сумок и плащей, пробиралась худощавая фигура. Девушка, с трудом передвигая ноги, шла словно по зыбкому песку. Ноги не слушались, её бросало то влево, то вправо; она касалась чужих тел, ударялась о плечи, чувствуя их как камни под рёбрами, но никто не оборачивался — её никто не замечал. Она растворилась в гуле, в запахе сырой рыбы, мокрой шерсти и солёного сала — среди безумного безразличия. Её черные волосы покрывал капюшон шерстяного плаща. Она прятала алые глаза, стараясь всё время смотреть вниз. Только рука время от времени прижималась к боку.       — Живой или мёртвой! Живой или мёртвой! Принесите её голову и мы отдадим вам её вес серебром и золотом!       Она прошла мимо глашатая, не оборачиваясь на его крики. От бока пульсировала боль, липким жаром растекалась во всему животу. Рука прошла по бинту — на ладони осталась кровь. Каждое движение отдавалось болью, словно внутри неё торчал кинжал.       Двое храмовников в серых мантиях с окольцованным крестом на спине, держа копья наперевес, прошли мимо, едва не задев её плечом. Они подошли к прилавку.       — Эта женщина, видел её? — спросил один из них у лавочника, тыча ему в лицо листовкой. — Она ранена и будет искать лекарства.       — Нет, не видел. Сегодня у меня травы не покупали. Только зерно.       — А вчера.       — Вчера? — почесал он затылок. — Хоть убейте, не помню. Вчера много покупателей было.       — Придётся вспомнить, — сухо сказал второй и приподнял копьё повыше.       Ноги подкашивались, но она шла дальше. С каждым шагом ей казалось, что следующий может стать последним. Лоб покрыт испариной, но губы были сухими от частого дыхания. Она услышала, как где-то за спиной девочка тоненьким голосом крикнула:       — Мама, смотри, ведьма!       Мать тут же поспешно одёрнула дочь, увлекая прочь.       Палатка травника стояла в стороне, под навесом, где не было людей. Натянув капюшон посильнее на лицо, она едва слышно сказала:       — Календула, тысячелистник и настойка зверобоя.       Она протянула ему в ладони несколько медников, но лавочник, взглянув на неё из-под густых седых бровей, только сильнее нахмурился.       — Этого тебе хватит разве что на пучок цветков подорожника.       Она оглянулась на громкий бас храмовников, приблизившихся к соседней лавке.       — Эта женщина, ты её видел? — спросил он уже у следующего, протягивая листовку.       — Пожалуйста, мне…       Её голос утонул в новой волне боли. Она зажмурилась, подождав секунду, пока смогла снова дышать и отдёрнула край плаща. Лавочник опустил взгляд на окровавленный бинт, от которого смердело гноем.        — Прошу…       В его взгляде промелькнуло нечто — где-то глубоко внутри жалость боролась с жадностью за остатки совести.       — Проваливай отсюда, — грубо прошипел он, отдавая ей бутылёк с желтоватой спиртовой настойкой. — Чтобы глаза мои тебя больше не видели.       — Спасибо, — с выдохом прошептала она и, прижав бутылку к груди, быстро пошла обратно в толпу, пытаясь спрятаться за спинами.       Чувствуя, как под ногами хлюпает грязь, она поторопилась уйти. Сзади послышался чей-то грубый голос, потом тяжёлые шаги. Она обернулась и увидела, как лавочник показывает в её сторону. Храмовники мгновенно повернули головы, и в тот миг, когда их взгляды встретились, всё вокруг словно застыло: шум рынка стих, воздух сгустился, и она услышала только как в груди гулко и страшно забилось сердце. Тело дёрнулось вперёд, расталкивая всех, кто стоял у неё на пути.       — Эй, поосторожнее! — кричали ей в след.       Храмовники прибавили шаг и, подняв голову, старались не потерять фигуру из виду. Девушка шмыгнула меж палаток в переулок.       В нос тут же ударил запах мочи и гнили. Она споткнулась о выбоину, ухватилась за стену, но пальцы соскользнули. Забежала за угол и тут же упала на стену. Бок невыносимо болел, а в глазах периодически темнело. Девушка ударилась плечом о кирпич и медленно стекала по стене вниз. Тупик.       Храмовники приближались, слышно было, как железо их нагрудников бьётся в такт шагам. Она откинула край плаща и выхватила с пояса стальной серп. На секунду мир сузился вокруг лезвия: на тонкую дугу металла, дрожащую от её дыхания, упали несколько капель мороси.       Шаги стали медленнее, когда они приблизились к углу. Тень первого храмовника легла на стену.       — Мы знаем, что ты здесь, ведьма, — холодно сказал он.       Девушка сжала рукоять до судороги. В боку жгло огнём, в висках стучало, как молотом. Она знала: если останется стоять — её разорвут. Если попытается взобраться на стену — упадёт. Оставалось только одно.       Храмовники двинулись одновременно в тесноту переулка, где их шаги отдавались хриплыми ударами.       — Именем Промога! — басисто выкрикнул первый.       — Не делай глупостей, девочка, — мягко, будто говорил с ребёнком, сказал второй, — Брось оружие и мы поступим с тобой достойно.       Пальцы побелели на рукояти серпа. Под кожей дрогнула эссенция. Лезвие обагрилось магией.       Второй шагнул ближе, приподняв копьё перед собой.       — Мы знаем, что ты ранена. Отдашься — умрёшь быстро. Попытаешься сбежать — мы растянем удовольствие, — на его лице вылезла извращённая улыбка. — Поверь, я бы очень хотел тебя…       Он не успел договорить, как девушка, оскалив зубы, рывком побежала на них. Развернулась так резко, что ткань плаща хлестнула воздух. Серп блеснул под тусклым светом. Капюшон слетел с головы. Но тут боль подломила её колено, оно предательски дало слабину, и она лишь успела выставить лезвие наперёд, махнув им перед собой. Лезвие по косой резануло воздух перед ним и уперлось в древко копья.       — Сука! — выругался храмовник и ударил девушку обратной стороной ладони по щеке.       Она упала в грязь, покатилась по земле и попыталась встать на колени, но почти сразу же её схватили за волосы и потянули наверх.       — Будешь знать, как трогать храмовника Промога!       После этих слов тяжёлый кулак в кожаной перчатке ударил под рёбра, прямо в перебинтованную рану. Она застонала. Глухо, обессилено и сдавшись. Острая боль разошлась по телу молнией, в глазах забегали искры, лёгкие сжались в тугой комок — она не могла вдохнуть. Храмовник бросил её на землю и перехватил копьё.       — Не дёргайся! Больно не будет.       Храмовник откинул край её плаща в сторону и опустился на колени. Когда он положил руки ей на талию, её прошиб холодный пот. Рука сжала серп и девушка, собрав всю силу в удар, махнула им по воздуху. Изогнутое лезвие блеснуло рубином и с его конца сорвалась кровяная стрела, которая через мгновение уже торчала из глазницы храмовника. Стрела вошла резко, влетев с глухим влажным хрустом. Его голова дёрнулась назад, тело качнулось, а затем рухнуло вперёд, ударившись о землю, как мешок с зерном.       На мгновение наступила тишина.       Девушка, дрожа всем телом, с трудом поднялась, держа серп в трясущихся руках наготове. Второй храмовник застыл. Он медленно выставил руки вперёд.       — Спокойно… — медленно произнёс он, делая аккуратный шаг к ней.       Он бросился резко, быстрее, чем она ожидала. Сильная рука схватила её за предплечье, сжала так, что кости заныли и серп выпал из руки. Он рванул её вперёд и ударил о стену плечом. Воздух вышибло из груди. Всё поплыло.       — Маг крови, да? — прошипел он ей в ухо. — А дерёшься, как больная кошка.       Она попыталась дёрнуться, но он тут же ударил её под колено. Нога поехала, подогнулась, врезалась коленом в грязь. Она махнула кулаком вслепую, надеясь попасть в голову, но он увернулся, схватил её за волосы, вцепившись пальцами в кожу. Голова дёрнулась назад так резко, что перед глазами брызнули чёрные точки. Она попыталась вывернуться, но его ладонь вдавила её голову в стену. Камень раскроил кожу над бровью, тёплая струйка потекла в глаз.       Она пыталась дышать — но дыхание рвалось. Внутри всё содрогалось от боли и злости. Кровь потребовала плату, но платить уже было нечем. Храмовник поднял руку, готовясь снова ударить.       — Ты сама выбрала путь боли…       Но он не успел договорить — магичка в последнем, отчаянном рывке вцепилась в его запястье. Рыжие нити обвили его руку и залезли под кожу. Он оскалился от пронзительной парализующей боли. Магия тлена на мгновение вывела его из равновесия и девушка, вывернувшись, схватила с земли серп и ударила точно, рассекая ему горло. Кровь струёй хлынула наружу. Он схватился за шею, но ничего уже не мог сделать: кровь быстро изливалась из-под его пальцев. Храмовник издал протяжный хрип и завалился на кирпичную стену, медленно скатываясь по ней.

***

      Под двойным каменным пролетом старого моста город заканчивался и начиналась его подземная тень. Здесь, где вода сточных каналов текла вязкой чёрной лентой, воздух был густым, влажным и пах плесенью, тиной и чем-то давно сгнившим. Потолок уходил в темноту, но когда снизу прорывался тусклый отблеск огня, то становилось видно, как под аркой свисали длинные мокрые нити водорослей, словно редкие пряди зелёных волос, медленно шевелящиеся от сквозняка. Капли с влажным отзвуком падали с них неустанно, разбивая холодную тишину в каналах.       По полу то и дело пробегали крысы: серые, тощие, голодные, с лысеющими хвостами. Они шуршали в тряпках, сновали между дощатыми лежанками, вздрагивали от резких звуков и тут же исчезали в щелях, как маленькие тени.       В центре купола полуразрушенного коллектора зияла дыра колодца. Под ней стояла старая погнутая жаровня, внутри которой тлели красные угли, отдавая своё последнее тепло сырому воздуху. Вокруг неё вповалку лежали бродяги: кто-то в прорванном суконном пальто, кто-то завернувшись в мешковину, кто-то прямо на голом камне, подложив под голову кучку тряпья. Они спали беспокойно, вразнобой, всхрапывая, покачиваясь, дергая ногами. Мутный огонь рисовал на их лицах зубчатые тени.       На самой дальней лежанке, в углу, в густой тьме, куда уже не доставал свет кострища, корчась от боли, лежала девушка. Сырой камень под спиной холодил так, будто тянул силы прямо из костей. Пальцы дрожали, когда она подняла край грязной рубахи. Бинт под ним был пропитан тёмной, почти чёрной кровью. Под ним — рана с опухшими красными краями, от которой сразу потянул запах гноя.       Она стиснула зубы, открыла флакон настойки зверобоя — терпкий, едкий запах тут же ударил в нос — и вылила её прямо на рану. Острая, жгучая боль вспыхнула мгновенно — будто в живот вонзили десяток игл. Девушка зажмурилась с силой, выгнулась дугой, ударилась локтем о камень и выдохнула сквозь зубы короткий, рваный стон. В какой-то миг она почувствовала, как тело снова уходит в пустоту — в ту мягкую, тягучую, почти сладкую пустоту, где нет ни страха, ни боли, ни мыслей. Она уже дважды теряла сознание и не была уверена, что проснётся и в этот раз, если упадёт в эту темноту снова.       Она не знала, сколько ещё сможет протянуть.       Она не знала, доживёт ли хотя бы до утра.       — Эй… — прохрипел чей-то голос рядом.       Её плечи дёрнулись, тело встрепенулось от резкого звука и она вжалась сильнее в стену. Шаги были тихими, осторожными, словно человек боялся потревожить и без того шаткий покой ночлежки. Из тени вышел бродяга — сухой, жилистый старик с обледеневшей бородой и глазами, как два мутных камушка. Его дрожащая рука протянула ей глиняную бутылку.       — На… Воды. Чистая… ну, как чистая… Насколько это возможно, — он сморщился, будто извиняясь. — Ты только, эта… не помирай тут, ладно? Крысы тут голодные, сразу набросятся, потом не оттащим тело. Жалко будет… да и место у нас маленькое.       Он поставил бутылку ближе, не дожидаясь ответа, и отступил на шаг, всё ещё рассматривая её с опаской, но и с жалостью.       Девушка потянулась за бутылкой и смочила горло горьковатой холодной водой, закашлявшись с непривычки.       Жаровня тихо потрескивала, будто тоже слушала её дыхание.       — Спасибо… — прохрипела она, протягивая бутылку обратно, но старик не принял.       — Пей. Тебе нужнее.       Старик осмотрел девушку под тусклым светом. Он узнавал её, она прекрасно это понимала — её лицо висит по всему городу. А она только закуталась сильнее в сырой плащ.       — Ты же… Ты самая, да? Магичка крови?       — Если сдашь меня Церкви — они тебя озолотят, — с иронией в голосе тихо ответила она. — Я сопротивляться не смогу.       Старик опустился рядом на корточки, хрустнув коленями.       — Как тебя зовут, девочка?       — Шаназ. Шаназ из Коломницы.       — Коломница? Ты южанка?       Шаназ кивнула.       — Далеко ты от родины убежала, Шаназ из Коломницы. Дочке моей было как тебе, лет двадцать, когда храмовники её схватили и отправили на костёр.       Он произнёс это равнодушно, почти буднично. Шаназ стало не по себе.       — Поэтому я не сдал бы тебя им, даже если бы мне предложили всё золото мира.       — Я всё равно умру, — прошептала она. — Если не от раны, так от них.       — Много кто так думает, — ответил старик, медленно поднимаясь. — Но люди всё равно цепляются за жизнь. Даже самые отравленные этой жизнью.       Он оглянулся — на спящих бродяг, на стайку крыс, кружившую вокруг, на жаровню, в которой гасли последние красные угли.       — И не умирай у нас под мостом, девочка, — сказал он ворчливо. — Не люблю, когда молодые умирают раньше старых.       Шаназ не заметила, как снова провалилась в сон, а когда вновь подняла голову, старика уже не было. Тусклый огонь в жаровне наконец погас, ночь под мостом наконец начала сгущаться и темнота стала такой плотной, что казалось, её можно схватить рукой. Холод пробирался под мокрый плащ. Каждое её дыхание отзывалось в ребрах болью, каждое движение — тупым, разливающимся жаром, от которого клонит в дурноту. Шаназ лежала, свернувшись почти пополам, и время от времени проваливалась в забытие — короткое, на несколько мгновений, как нырок под ледяную воду. Стоило заснуть чуть глубже, и её тут же выдергивал собственный стон, резь в боку или дрожь в руках.       Ей хотелось спать, хотелось наконец-то отдохнуть, выдохнуть до конца всю скопившуюся в груди усталость, но она не могла.       Шаназ мерещились голоса, чьё-то дыхание, шёпот прямо над ухом. Она попыталась поднять голову, но лоб заледенел от пота, а мир плыл, как на воде. Моргнув несколько раз, пелена перед глазами стала расходиться, и она увидела как во тьме, склонившись над ней, стояли три фигуры.       Высокие, неестественно вытянутые, с тонкими руками, которые висели почти до колен. И головы — оленьи головы с длинными ветвистыми рогами, нелепо широкими для таких узких тел.       Шаназ упёрлась на локти, попыталась подняться, но голова, будто слишком тяжёлая для шеи, рухнула вниз. В глазах всё потемнело, мир накренился, живот пронзило так, что она едва снова не потеряла сознание. Но фигуры не уходили.       — Что… вы… — слова припали к горлу.       Фигуры склонились чуть ниже, рассматривая её. Из пустых чёрных глазниц проступила кровь. Тонкие алые нити стекали по мордам и падали на камень перед ней. Шаназ попыталась отмахнуться рукой.       — Оставьте меня, — выдохнула она слабо. — Уходите…       Но фигуры не послушались. Они обернулись друг на друга.       — …это она? — услышала она глухой мужской голос будто через стену. — Точно она?       — Я узнаю хоть в мешке, — ответил третий, сухо. — Чёрные волосы. Бледная. Лет двадцать. Рост. И… этот взгляд.       Он замолчал, видимо, увидев её глаза, которые под отражением тусклого света едва заметно вспыхнули багровым.       — Что с ней? Смотри, бинт… У неё кровь.       — Рана гниёт, я отсюда чую запах гноя. Ещё чуть-чуть, и…       Шаназ потянулась к поясу, потянула за серп, но пальцы соскользнули с рукояти.       — Не подходите… — чуть слышный шёпот сорвался с её губ.       Центральный наклонился к ней, потянул руку, пытаясь откинуть плащ, но второй остановил его коротким жестом.       — Она в бреду, — сказал он. — Лучше не трогай её, она может…       — Да какой там может, — отрезал второй. — Она еле живая. Нужно увозить её, пока не поздно.       Он наклонился и тёплые руки осторожно взяли её под спину. Шаназ попыталась оттолкнуться, но это было больше похоже на судорогу.       — Не трогайте… — выдохнула она. — Не…       — Тихо, девочка, — мягко сказал второй, и голос звучал уже совсем по-человечески. — Тихо. Всё уже закончилось.       Руки мужчины, крепкие, но осторожные, подхватили её так, будто боялись сломать. Тепло ударило в кожу — после ледяного камня оно казалось почти мучительным. Шаназ дернулась в последний раз, но сил не было. Её веки медленно сомкнулись и последнее, что она слышала, это тёплый мужской голос:       — У неё осталось мало времени. Заврин не простит нам, если мы привезём только её труп. Я понесу её. Готовьте коней.       Шаги трёх оленеголовых растворились в глубине тоннеля, унося Шаназ с собой.