Глава II. Единственная, кому можно доверять.

      Шаназ не могла уснуть — слишком чужой казалось эта комната. За годы, что она провела в бегах, она отвыкла от мягкости кровати, сухости одежды и тепла камина. Ночь стояла глухая, неподвижная. Дом давно стих: шаги смолкли, голоса затихли, коридоры опустели. Она слышала лишь как сквозняк гуляет по тёмным коридорам поместья, как постукивают балки где-то на крыше, как за тяжёлыми ставнями ночной ветер гнал листву.       В комнате горела одинокая масляная лампа — жёлтый густой свет дрожал в стекле. Шаназ медленно поднялась с кровати, матрас мягко поддался под ней. Ступни коснулись тёплого дощатого пола и они скрипнули под её весом. Она задержала дыхание и прислушалась. Тишина.       Девушка встала на колено, перебинтованный бок тут же отдал тупой болью. Крышка вещевого сундука с тяжестью поддалась. Она достала свои вещи — рубаху, штаны, плащ, бережно сложенные. Сверху лежал ремень, стальной серп, кошель. Ткань была сухой, пахла мылом, чужими руками, которые стирали их совсем недавно. Где-то внутри она ощутила этот домашний уют, на миг, но сразу же погнала эти мысли.       — Это не дом — это очередная тюрьма, где меня хотят спрятать, — прошептала она сама себе.       Плащ лег на плечи с привычной тяжестью. Шаназ подтянула капюшон и затянула ремень с серпом на поясе. Она проверила, что рукоять серпа правильно упирается в ладонь, что его можно быстро вытащить в случае необходимости. Достала сапоги из-под кровати, натянула их до колена. Кожа скрипнула, шнурки туго затянулись на голени.       В последний раз оглянулась на комнату. Лампа отбрасывала на стены колеблющееся пятно света. Девушка затянулась запахом дома, чтобы запомнить его: пыль, воск, бинты, спирт, мыло. Шаназ хотела запечатлеть этот момент в памяти надолго, ведь она не знала, сможет ли когда-нибудь ещё раз оказаться в тепле и спокойствии.       Она приоткрыла дверь лишь на толщину пальцев. Щель впустила в тёмный коридор тусклый свет от догорающей лампы. Шаназ скользнула в проём, даже не дав двери полностью открыться. Как крадущийся зверь, она пригнулась, выверяя каждый шаг, тихо переступая с пятки на носок по красному ковру, глушившему все её движения. Она шла вдоль полоски света, стараясь даже не вступать в неё.       Выйдя на задний двор, она бросилась в сад, откуда уже шла тоненькая дорожка к лесополосе, а за ней к полям. Шаназ полной грудью вдохнула влажный ночной воздух — запах привычной свободы. Воздух был холодный, обжигающий горло, но он казался ей родным.       — Тоже не спится? — послышался спокойный женский голос со стороны.       Шаназ вздрогнула. Рука сама выхватила серп с пояса и направила его в сторону звука. Под тусклым светом луны она увидела фигуру, сидящую в беседке. Та, сложив руки на коленях, поприветствовала Шаназ кивком. Её бледные слегка прикрытые глаза блеснули. На лице Луверны не было ни тени страха, ни даже удивления — она будто намеренно сидела здесь в ожидании её побега.       — Не пытайтесь меня остановить, — прошипела Шаназ, продолжая держать серп направленным на женщину.       Луверна не шелохнулась. Лишь чуть склонила голову набок.       — Я и не собиралась, дитя. Вряд-ли я в силах остановить тебя, — с лёгкой усталой улыбкой ответила жрица. — Если ты хочешь сбежать, то кто я такая, чтобы мешать тебе?       Шаназ дёрнулась, провоцируя её, но Луверна была покорна.       — Вы же хотите, чтобы я стала одной из вас?       — Хочу. Но мои желания не обязательно должны сбываться. Но прежде чем ты уйдёшь, давай немного посидим и насладимся ночной прохладой. Прошу. Я слишком долго не видела тебя, чтобы ты ушла так поспешно.       Шаназ могла просто убежать. Ничего не останавливало её от того, чтобы нырнуть в кусты, исчезнуть в тени деревьев и со всех ног побежать в сторону леса. Но от Луверны не исходило угрозы — ни малейшей. И это не давало покоя. Рука Шаназ медленно опустилась, сжатые пальцы разжались, а хищный взгляд впервые за долгое время вновь стал спокойным.       — Я уйду. И больше вы меня не увидите.       — Я понимаю, Шаназ. И всё же, мне бы хотелось взглянуть на тебя. Подойди поближе.       Луверна протянула ей тонкую руку. Шаназ, сама не ожидая от себя, подалась вперёд. Руки она не коснулась, всё ещё боязно обходя её стороной, но села на скамью рядом, сохранив дистанцию. Луверна, приняв это за маленькую победу, с улыбкой откинулась назад и взглянула на сверкающий в ночном небе полумесяц. На мгновение её лицо озарилось серебристым светом, под которым её глаза казались совсем белыми.       — Видишь? — кивнула она вверх. — Сивала никогда не спит в такие ночи.       Шаназ молчала, но её взгляд последовал наверх. Полумесяц висел высоко, острым, холодным светом разрезая тучи.       Луверна продолжила мягко, будто мать, рассказывающая сказку ребёнку, который не может уснуть:       — Когда-то тьма была пустой. Холодной. Безжизненной. Но Сивала, владычица ночи, захотела, чтобы в ней было тепло. И тогда она приняла огненное семя своего брата Гарриса. От искр его пламени в её чреве вспыхнули первые звёзды — маленькие огоньки, что пробивают тьму, но не сжигают её.       Она улыбнулась, едва заметно.       — Но Сивала была щедра. Она захотела подарить миру не только искры — и она понесла от другого брата — Ферроса, господина железа и жара. От него родилась Луна — её младшая и самая любимая дочь. Луна не была огненной, как дети Гарриса, но светила столько же ярко. Железная чаша света, которую Сивала поднимает над миром каждую ночь, чтобы мир имел свет даже в самых тёмных его уголках.       Шаназ слегка нахмурилась. Луверна добавила тихо, почти шёпотом:       — И всякий вечер Сивала проходит по небу, окружённая своими детьми. Она невидима, но она рядом… с каждым, кто идёт в темноте.       Она посмотрела на Шаназ.       — Особенно с теми, кто идёт один.       Шаназ опустила взгляд на колени, где в руках лежал серп. Исцарапанное лезвие отливало лунным блеском. Деревянная рукоять уже впитала в себя кровь, покрывшись бурыми пятнами.       — Почему вы так ко мне относитесь? — неожиданно робко спросила девушка, не поднимая глаз.       — Как?       — Не как… к чудовищу.       Луверна наклонила к ней голову:       — Я не считаю тебя чудовищем.       — Я же маг крови. Все, кто хоть раз слышал об этом, больше никогда не относились ко мне как к человеку. Меня предавали, гонялись за мной, хотели убить… Я не могу остаться, потому что знаю, что ничего не изменится.       — Ты хочешь знать, почему я так хочу, чтобы ты осталась?       Шаназ резко подняла взгляд.       — Как только я увидела тебя в своих видениях, дитя, нас будто что-то связало. И когда я увидела тебя впервые много лет назад, я ощутила это. Словно невидимая нить Миваны тянется между нами. И где бы ты ни находилась, я будто чувствую твою боль и усталость. Но сейчас я чувствую, что тебя ждёт нечто иное.       Шаназ нахмурилась.       — Вы… видите будущее?       — Нет, — скромно улыбнулась Луверна, — но я вижу пути, что уготованы тебе. Эти пути — твоя судьба.       — И вы знаете, что со мной будет, если я сбегу.       — Несложно догадаться, что если за зверем гонится десяток охотников, то рано или поздно они его либо поймают, либо он умрёт от того, что слишком долго от них убегал.       В глазах Шаназ мелькнуло что-то похожее на стыд, и она убрала взгляд в сторону:       — Я знаю что… вряд-ли доживу до следующей зимы. Но… я уже не знаю, как жить иначе.       — Тебе страшно остановиться?       Шаназ покачала головой:       — Нет. Мне страшно, потому что я не знаю, что будет, если остановлюсь.       — А сама ты чего хочешь?       — Покоя.       Они замолчали. Ночь вокруг словно выдохнула, расправилась, погнала листву, та с шорохом разлеталась в стороны.       — Вы кажетесь доброй, — тихо сказала Шаназ. — Если я соглашусь остаться, вы скажете, что за судьба меня ждёт?       — Тебя ждут большие свершения, дитя, это всё, что я могу тебе сказать.       Шаназ опустила взгляд. От Луверны исходило тёплое спокойствие, но внутри неё самой копошилась тревога, как зверёк, который не знает — бежать или остаться.       Ветер прошелестел по саду, пробежал по её волосам. Тёмные пряди упали на лицо, закрыв глаза наполовину, но она даже не попыталась их убрать. Она продолжала смотреть на серп в руках, но ноги медленно качнулись в сторону. Луверна заметила движение, но ничего не сказала. Только подняла глаза к луне.       — Ты вправе уйти, — тихо произнесла она. — Или остаться до рассвета. Ночь длинная. У тебя есть время обдумать своё решение.       Небо снова вздохнуло ветром.       — Я уже всё обдумала… — ответила Шаназ и встала.       Деревянная скамья тихо скрипнула. Она шагнула из беседки — и остановилась на тропинке. Несколько секунд стояла неподвижно, будто на границе двух миров.       — Мне понравилась ваша история про луну и звёзды, — сказала она негромко. — Надеюсь… вы расскажете мне и другие, госпожа Луверна.       Луверна обернулась резко, явно удивлённая. Ещё миг назад она была уверена — девушка уйдёт. Шаназ не шла в сторону леса, она шла обратно, в дом, где мягко светилось одно-единственное окно.       — Увидимся утром, — сказала Шаназ, не оборачиваясь.       Луверна проводила её взглядом, пока её тень не исчезла в проёме. Тонкая улыбка вновь появилась на её устах. Месяц скрылся за облаком, ночь вновь полноценно вошла в свои права.

***

      Утро в усадьбе наступало медленно — без петушиного крика, только трещал топот торопливых служанок за стеной. Бледный луч солнца пробивался сквозь утреннюю дымку, рассеянным светом заливая длинный стол в трапезной.       Шаназ сидела там одна, заняв место в углу, спиной к стене, чтобы видеть каждого, кто входит в зал. Двумя пальцами она очищала варёное яйцо, скорлупа тихо потрескивала в её руках. Белок она подносила к губам, кусала, не отрывая взгляда от двери.       В столовую зашла тучная женщина в белом фартуке и косынке. Увидев её, Шаназ ещё больше сгорбилась и растопырила локти, заслоняя собой тарелку.       — Да не отберёт у тебя никто твоё яйцо, — охнула служанка и закатила глаза.       Она торопливо поставила перед ней кусок хлеба с маслом и кружку тёплой ржаной браги. Шаназ подтянула кружку к себе, не убирая взгляд с женщины, расставившей руки в боки.       — И выпрямись! Кто ж так ест?       Ответа не последовало. Шаназ лишь посмотрела на женщину исподлобья и схватилась за кусок хлеба. Служанка глубоко вздохнула и, покачав головой, ушла обратно на кухню. Шаназ проводила её взглядом до тех пор, пока та не исчезла за порогом.       Луверна вошла следом. Тёмное, почти чёрное синее платье ниспадало волнами. С высоко поднятой шеей она медленно оглядела зал — и только заметив сгорбленную в углу фигуру Шаназ, вздрогнула от неожиданности. Шаназ, смотря на неё в ответ, оторвала кусок хлеба зубами. Луверна остановилась, не закончив шаг, сложив ладони перед собой.       — Доброе утро, дитя.       Шаназ не ответила, только скосила взгляд, продолжая жевать хлеб с маслом.       — Здесь никто не будет торопить тебя, — сказала Луверна всё тем же ровным, тёплым тоном.       — Я знаю, — виновато ответила Шаназ. — Просто… не привыкла.       Через секунду в дверях появился Заврин. Он вошёл резко и быстрым шагом направился к кухне, но, увидев, как сидит Шаназ, невольно замедлил шаг. Девушка тут же напряглась. Лопатки прижались к стене. Пальцы на кружке побелели.       — Доброе утро, — спокойно сказал он и сразу же крикнул в кухню: — Любава, подайте завтрак!       Он спокойно сел во главе стола, поглядывая на Шаназ.       Служанка вновь вышла из кухни с подносом. На ходу она уже начинала возмущаться:       — Милсдарь Заврин, встала я, значит, завтрак готовить, слышу — кто-то шастает по дому. Выхожу — а эта чертовка ни свет ни заря и давай по кухне ходить, по закромам рыться! Я к ней — а она как зарычит, я уж подумала, ум у девки помутился. А она, оказывается, есть хотела, а попросить не могла. Я ей кашу ставить, а она — нет, говорит, хочу хлеб и яйцо! Благо на масло уговорила. Сначала не даёт себя перебинтовать, а теперь по ночам еду выискивает. Где ж видано, чтоб девушка так себя вела?       — Любава, у Шаназ был весьма… сложный период, — спокойно заметил Заврил, чуть наклонив голову к девушке.       Шаназ сжалась ещё сильнее. Плечи поднялись, спина выгнулась, а самой ей хотелось спрятаться.       — Сложный… — проворчала Любава. — А у кого простой? Вы уж простите, милсдарь Заврин. Милсдарыня Луверна, — она повернулась к жрице, — приглядите за девочкой, по-женски прошу. А то ведь совсем одичает. Не гоже девушке руками есть.       Шаназ доела яйцо до конца, пальцем выскребла крошечный кусочек желтка с тарелки и отправила в рот. Любава закатила глаза и исчезла на кухне. Луверна и Заврин переглянулись.       — Я разослал гонцов к остальным жрецам. Собранию Круга быть, — неторопливо сказал Заврин и пододвинул к себе тарелку с омлетом с зелёным луком. Луверна встревоженно опустила взгляд и сделала глоток горьковатого отвара из чабреца и мяты.       — И куда мы отправимся?       — Вресколесье. На праздник Последних хлебов.       — Вресколесье… — тихо повторила она, — Уже через четыре дня.       Луверна напрягла губы, затаив где-то внутри тревогу. Заврин это видел, но ничего не говорил. Шаназ медленно откусила корку. Масло оставило след на губах, она машинально вытерла их тыльной стороной ладони. Взгляд её скользнул от Луверны к Заврину и обратно.       — Ты уверен, что они её выберут?       Шаназ замерла. Хлеб остался в пальцах. Она не отвела взгляда, но дыхание стало глубже, тяжелее. Речь шла о ней.       — Нет. Я ни в чём не могу быть уверен, Луверна. Я не ясновидящий, в отличие от тебя.       — Тогда зачем сейчас? К чему торопиться? Мы можем подождать до весны.       — Уже поздно. Собранию Круга быть, следующее можно собрать только через пять лет. Поэтому нам придётся вложить все силы, чтобы получилось сейчас.       — К входу в Круг готовятся несколько лет. Она совсем не знает о наших обычаях, о нашей истории. Она ещё чужая, Заврин!       — Значит, сделай её своей.       — Ты прекрасно знаешь отношение Майрона и Варлена к подобному, они не позволят…       — Я знаю, что делать. Твоя задача — подготовить всё для обряда, об остальном я позабочусь.       Повисла тишина. Заврин, как ни в чём не бывало, продолжил есть омлет. Луверна напряглась ещё больше, явно подбирая следующие слова. Шаназ резко втянула воздух через нос. Плечи дёрнулись, будто от удара, но она тут же снова сгорбилась, спряталась, глядя в стол. Она ненавидела, когда говорят о ней без неё.       — Я не сомневаюсь в твоих амбициях, Заврин. За столько лет ты доказал сполна, что тебя не зря считают лидером всего Культа Тринадцати. Ты знаешь, я всегда была и буду на твоей стороне. Но… Это Круг. Мы не Церковь с архиепископом, у нас нет главного, поэтому я боюсь, что одного твоего и моего слова здесь будет недостаточно. Я знаю точно, что многие не приемлют возвращение старых времён… Времён Мазуры.       — Я тоже это знаю.       — Но всё равно идёшь на это.       — Потому что другого выбора у нас нет.       Заврин наконец доел, спокойным движением протёр губы белой салфеткой и отодвинул от себя тарелку. Шаназ сжала челюсти. Серп на поясе будто потяжелел — она машинально коснулась его костяшками пальцев, но тут же убрала руку. Заврин не смотрел в её сторону, специально, будто провоцировал, поворачиваясь к ней спиной. Он говорил только с Луверной:       — Через год Майрон хочет войти в Минар-Лок. Если он это сделает, то Варлен точно захочет уйти дальше за перевал и обосноваться в Пределе и Запределье. Если у них это получится и Церковь снова спустит всё им с рук, потому что на севере неспокойно, то они начнут давить на Далвара с решением о поставках сырья через горы. У меня есть реки, через которые плавают корабли Эннесы, но даже она не торопится сближаться с нами, поглядывая на южные берега. А там Майрон спокойно начнёт готовиться к военному захвату всего севера до Весены.       — Он не объявит войну Церкви. Не при тебе.       — Объявит, ещё как. Он уже долго это планирует. И сделает это, как только всё будет готово. Кузни и лаборатории Дахара работают день и ночь уже четыре месяца. Он сам сказал, что пока железо идёт, он будет его плавить. Майрон просто поставит нас перед фактом, потому что большинство будет на его стороне. Но если будет она…       Он показал пальцем на Шаназ, которая дожёвывала хлеб. Девушка замерла.       — …у нас будет большинство. По крайней мере, на этом собрании. А там уже поможем девочке обосноваться Чернотопье и будем выходить на восток Югогдании. Майрон не сможет воевать на два фронта.       — Ты всё продумал?       — Конечно, я всё продумал, Луверна. Иначе я не стал бы торопиться. Поэтому сделай так, чтобы девушка была готова отвечать на неудобные вопросы, они будут. А я сделаю так, чтобы девушка стала восьмой.       Он встал из-за стола.       — Мы выезжаем через несколько часов.       Шаназ взглянула на Луверну, как на единственного человека, которому она может довериться. Луверна, пытаясь сдерживать волнение в груди, проводила Заврина взглядом и заметила, как Шаназ смотрит на неё, и что-то тёплое отозвалось внутри.       — Хочешь ещё? — спросила она негромко и легко улыбнулась.       Шаназ осторожно кивнула.       Тонкие руки пододвинула к ней блюдце, на котором лежали две румяные, ещё горячие пышки. Шаназ взяла одну и надкусила. Некоторое время они молчали. В зале было слышно только как кто-то за стеной переставляет посуду, да как за окном скрипит старое дерево на ветру.       — Он говорил обо мне, — наконец сказала Шаназ, — Будто меня здесь нет. Я нужна ему как… вещь.       Луверна не сразу ответила. Она медленно подняла чашу с отваром и сделала глоток.       — Это не так, Шаназ.       Шаназ резко подняла на неё взгляд.       — Он сказал, что без меня у них не будет большинства. Это и есть вещь. Когда тебя используют.       — Заврин сложный человек, дитя, но он отличный политик. У него есть на тебя план, но не думай, что он не будет заботиться о тебе. Ты для него важна.       — Зачем? Чтобы выиграть войну? Я не хочу за него воевать. Я не чьё-то оружие.       — Шаназ, тебе нужно привыкать доверять союзникам. Мы на твоей стороне, и ты должна быть на нашей. Заврин наш лидер, мы должны держаться его и помогать ему, иначе…       — Тогда почему меня никто не спрашивает? — в голосе Шаназ впервые проступило раздражение. — Почему вы все решаете за меня?       Луверна выдержала паузу.       — Потому что Культ — не единое тело, — сказала она. — У нас тринадцать богов, тринадцать лидеров, и нет единого мнения. Именно это не даёт нам погибнуть, но и это никогда не даст нам объединиться. Мы не семья, но здесь ни один голос не выше другого.       — Кроме моего, — бросила Шаназ.       Луверна едва заметно улыбнулась.       — Сейчас — да. Потому что ты ещё не в Круге. Но придёт день, и ты станешь восьмой, и тогда твой голос будет иметь огромное значение.       — Значит, я просто недостающий голос. Разменная монета.       — Голос — да. Монета — нет. — Луверна чуть подалась вперёд. — Круг не един и не подчиняется никому. Долгое время баланс сохранялся, и у нас было большинство, но времена меняются. Заврин хочет стабильности и мира, Майрон хочет войны и перемен. Именно поэтому ты и нужна. Ты символ того, что теперь пришли перемены.       — Как Мазура?       Имя повисло между ними.       Луверна медленно выдохнула и сделала ещё один глоток горького отвара.       — Да. Как Мазура Сечёная.       Шаназ молчала, но пальцы её непроизвольно сжались, ногти впились в кожу ладони. Она опустила взгляд на свои руки.       — Во мне все видят её возвращение и я боюсь однажды стать такой, как она.       — Ты знаешь только то, что говорят о ней в Церкви, дитя. Что она демоница, вестник войны, кровавая ведьма, но это не вся правда.       — А какая — вся? — спросила Шаназ, не поднимая глаз.       — Эра Мазуры — времена, когда Культ был в самом сильном виде. Для одних она — ужас и страх, но не для нас; для нас она — святая.       — Если вы говорите, что она не была чем-то плохим, то кем она была на самом деле?       — Мазура была воспитана в семье промейцев со всеми догматами Церкви, и она почитала Промога, как своего истинного бога ровно до того момента, как проявилась её кровь. В то время к первокровным детям относились как к проклятым, но их не убивали. Считали самым важным, чтобы проклятая кровь не передалась дальше. Её лишили возможности быть женщиной, когда она едва ли ей стала.       Шаназ резко подняла взгляд.       — Как?       — Её оскопили, Шаназ, — сдерживая злость, ответила Луверна. — Залили кислоту в чрево, а после отправили в монастырь, где она должна была день и ночь молить Промога о прощении, что родилась такой. Но она сбежала, и её приняли к себе культисты Рахнэ — богини крови, мяса, молока и чреворождения. Она стала служительницей вселенского храма, а затем и вовсе сменила предыдущую верховную жрицу — Млечную матерь Раиду, и взяла себе титул Чёрной матери. Так Мазура вошла в Круг.       — Но как она стала главной, если все голоса равны?       — Её амбиции были столь же большими, сколько и ненависть к Церкви. Её речам внемлил каждый, её слова откликались внутри всех. Очень быстро Мазура смогла стать не просто восьмой верховной жрицей — она стала главой всего Культа Тринадцати. Это был единственный раз, когда один жрец стал выше всего Круга. Мазура подняла за собой людей, объявив Церкви войну против беззакония и зверства, что они творили на их земле. Вместе с Мазурой пошли и все южане: началась гражданская война, называемая эрой Крови и Огня, которая не утихала больше двадцати лет, и её отголоски слышны и поныне.       — Но она проиграла, верно? — с горечью догадалась Шаназ. Луверна опустила взгляд, молчаливо соглашаясь.       — Мазура погибла, как святая. Сопротивляясь Церкви, она прошла через зверские пытки, мучения и позор. Даже будучи осечённой, четвертованной и растянутой на городских воротах, Мазура отказывалась умирать, прожив ещё неделю. Её героизм и отверженность мы вспоминаем и чтим и поныне. Для нас Мазура — символ несгибаемой воли. Для нас она всегда будет святой.       — Значит, она не что-то плохое…       — В мире, дитя, нет плохого и хорошего. Важно лишь то, на чьей ты стороне. И ту, на которой стоим мы с тобой, вряд ли кто-то осмелится назвать доброй.