Глава III. Праздник осенней жатвы.

      Кучер гаркнул на четвёрку лошадей, и хлыст клацнул по воздуху. Колёса скрипнули по утрамбованной дороге, лошади потянули с места стройную карету, и усадьба Заврина медленно поползла назад, растворяясь между деревьями. Шаназ дёрнулась от неожиданности, едва не ухватившись за край сиденья, и тут же замерла. Заврин коротко взглянул на девушку, но почти сразу же отвернулся к окну и глубоко вздохнул. Луверна легко улыбнулась и подвинулась к ней поближе. Шаназ заметила это, но осталась сидеть на месте.       Карета качнулась, мягко, почти ласково. Деревянные стенки поскрипывали, тканевые занавески дрожали от ветра, внутрь просачивался запах сырой земли, опавшей листвы, лошадиного пота и холодного осеннего воздуха. Шаназ сначала осторожно подалась к окну, затем уже вытащила голову наружу, вдохнув полной грудью. Стекла не было — только рама и плотная ткань, откинутая в сторону. За окном тянулись поля, уже убранные, тёмные, с редкими золотыми островками оставшейся стерни. Где-то вдали дымился хутор, над крышей лениво поднимался сизый дым. Ветер гнал по дороге сухие листья, они крутились, ударялись о колёса и исчезали под ними.       — Луверна, смотри! — неожиданно для самой себя сказала Шаназ, ткнула пальцем в сторону поля, и потянула Луверну за рукав. — Видишь?       Луверна наклонилась ближе, следуя за её жестом. На склоне изумрудного холма, освещаемого поздним солнцем, паслись овцы. Бойкая овчарка загоняла непослушное стадо обратно в загон. Лай собаки, блеяние овец и ругань неспешного пастуха вызвали у Шаназ странный, почти детский восторг.       Она снова посмотрела в окно, потом ещё раз, уже с другой стороны кареты. Глаза её бегали, цепляясь за каждую мелочь — телегу на обочине, стаю ворон, поднявшихся с пашни, голубую ленту реки, мелькнувшую между деревьями.       Шаназ потянулась к другому окну, почти прижавшись плечом к Луверне. Жрица не отстранилась — только чуть сдвинулась, давая ей больше места. Заврин недовольно покачал головой. А Шаназ улыбалась. Не широко, но в уголках губ появилась та самая почти забытая лёгкость. Пальцы её время от времени стучали по деревянной раме окна, будто ей было трудно усидеть на месте. Луверна смотрела не столько в окно, сколько на девушку.       — Я только в телеге с сеном каталась, — тихо сказала Шаназ, не отрываясь от вида из окна.       Карета шла ровно, колёса мерно постукивали, будто отмеряя минуты. Дорога тянулась вдоль полей, переходя из утрамбованной глины в светлую пыль, потом снова в влажную землю. Южный край раскрывался медленно, без спешки — как будто нарочно давал себя рассмотреть. Появились виноградники. Низкие, аккуратные, уже обрезанные, с тёмными лозами, тянущимися вдоль деревянных подпорок. Между ними шли люди — кто с корзинами, наполненными чёрным виноградом, кто просто болтал, неся под мышкой завёрнутый в ткань хлеб. У дороги стояли телеги, гружённые мешками с зерном и связками соломы. На заборах висели венки из колосьев.       Солнце клонилось ниже. Свет стал гуще, теплее, ложился длинными полосами, цеплялся за крыши, за ветви деревьев, за реку, которая теперь не мелькала, а тянулась рядом с дорогой, широкая и спокойная. В воде отражалось небо — уже не голубое, а янтарное, с первыми серыми прожилками облаков.       Шаназ замолчала. Она всё ещё смотрела в окно, но теперь уже не дёргалась, не тянулась вперёд. Просто сидела, прижавшись плечом к Луверне, и следила за тем, как высокие тополя тянутся вверх, царапая небо; как день медленно уступает место вечеру. Иногда её пальцы касались рукава жрицы, будто проверяя, что та всё ещё рядом.       Потом издалека донеслось что-то новое. Сначала глухо, едва различимо — протяжный звук, похожий на рог. Потом ещё один. И ещё. К ним примешался гул голосов, смех, ритмичный перестук бубна. Дорога наполнилась повозками, украшенными лентами. В воздух поднялся густой запах мёда, дыма, свежего хлеба и печёной тыквы.       Перед ними открылось Вресколесье.       Город, больше похожий на разросшуюся вширь деревню, уходящую за горизонт. Между домами и на поляне за околицей стояли ряды шатров и навесов, растянутых на шестах. Пестрые ткани колыхались на ветру. Повсюду горели костры — маленькие, аккуратные, над которыми шипели сковороды и котлы. Это было похоже на огромный праздник.       Карета неспеша въехала в город. Музыка стала громче. Свирели, бубны, скрипучие струны отбивали ритм, восхвалявший бога плодородия.       — Хвала Нортану! — доносились радостные крики детей, бежавших за каретой, смеясь и размахивая ленточками.       Глаза Шаназ загорелись.       — Праздник последних хлебов в самом разгаре, — серьёзно сказал Заврин. — Завтра сможете спокойно побродить по ярмарке — весь день в вашем распоряжении.       Шаназ, услышав это, затаила дыхание и оглянулась на Луверну, будто дочь, выпрашивающая разрешение у матери.       — Хорошо, обязательно сходим, — с усталой улыбкой ответила жрица.       Карета остановилась у постоялого двора на окраине Вресколесья. Двор был старый, но просторный, с широким навесом для лошадей и утоптанной площадкой, где уже стояло несколько экипажей — дорогих, украшенных резьбой и гербами, и попроще, но явно не крестьянских. Фонари над коновязью горели уже сейчас, хотя до темноты ещё оставалось время.       Заврин спустился первым, помог Луверне, Шаназ же его руки не приняла, предпочитая спускаться самостоятельно. Она на мгновение замерла, оглядываясь: вокруг сновали люди, слуги разгружали сундуки, кучера переговаривались о сложности дороги, изнутри двора тянуло жареным мясом.       Луверна скользнула взглядом по стоянке карет. На секунду задержалась на одной — тёмной, с узором из переплетающихся рек на дверце, потом на другой, более вычурной, с резными солнечными знаками.       — Мы не первые, — тихо сказала она.       Заврин кивнул, словно и не сомневался.       — Эннеса здесь почти наверняка. — Он чуть прищурился. — И Гальвер тоже. А если вижу правильно… — он бросил взгляд дальше, на двойку белых стройных кобылок с окрашенными в красный цвет крупами, — значит, и Эшрар-Певец уже успел отметиться.       — Не поминай его вслух, — сдержанно ответила Луверна, — а то…       — Верховные жрецы! — раздался за их спинами звонкий восторженный голос. — Великие! Светочи! Столпы! Опоры нашего шаткого мира!       Шаназ вздрогнула и резко обернулась вместе со всеми, но в отличие от неё, Луверна и Заврин не были удивлены появлению мужчины в пёстром, нарочито театральном наряде: плащ из тонкой ткани, расшитый знаками и колокольчиками, широкие рукава, на шее — ожерелье из стеклянных бус и медных подвесок. Длинные распущенные волосы, а лицо выкрашено лёгким, почти сценическим гримом — яркие губы, глаза подведены, улыбка слишком широкая. Он тут же шагнул вперёд и почти рухнул на одно колено перед Завриным в низком поклоне.       — О, Заврин, руки Валкита! Да благословит Бог смерти твоё появление здесь! Какое счастье, какая честь, какая радость видеть тебя в добром здравии! Да будут решения твои мудры, а враги — глупы!       Не давая Заврину вставить ни слова, он уже развернулся к Луверне и склонился перед ней ещё ниже, подобрал тонкую ладонь, легко коснулся её губами.       — А ты, о Луверна! Голос видений, свет полуночи, глаза Миваны. Моё почтение, моё восхищение, моё вечное преклонение.       Луверна едва заметно сжала губы. Улыбка её была вежливой, но натянутой.       — Встань, Эшрар, — спокойно сказала она. — Ты привлекаешь слишком много ненужного внимания.       — Конечно, конечно, конечно, моя госпожа! — он постарался сделать голос тише, но всё равно перекрикивал всё вокруг. — Когда я получил твоё письмо, Заврин, да услышит меня Йассар, я закричал во всё горло. Неужели это правда? Это… это… просто чудо! Рахнэ ниспослала нам своё дитя? Где же она, это…       И тут его взгляд скользнул дальше. Он замер. Улыбка на лице Эшрара не исчезла — но стала другой. Осторожнее. Внимательнее. Его глаза остановились на Шаназ. Девушка боязно отступила, будто ожидая, что он упадёт ей в ноги также, как и остальным. Но он стоял, осматривал её с ног до головы.       — О-о… — протянул он с благоговением. — Так… вот вы какая. Госпожа Мазура…       Шаназ почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она непроизвольно отступила на полшага ближе к Луверне. Заврин медленно сложил руки за спиной и ровно сказал:       — Это Шаназ.       Эшрар повернулся к Заврину, уже сияя:       — Шаназ? Ох, прошу-прошу-прошу прощения, госпожа! — он склонился в поклоне и сложил руки над головой, — Я по незнанию назвал ваше прошлое имя! Госпожа Шаназ, да благословит Рахнэ ваш путь!       — Это ещё не объявлено Кругу, — строже обычного сказал Заврин, — поэтому, прошу, оставь появление Шаназ без лишней огласки.       — Господин, Эшрар должен быть услышанным, быть понятым, быть… полезным. Если вы прикажете, то мои уста будут…       Он резко прижал ладонь ко рту и широко распахнул глаза, а потом прошептал:       —… закрыты.       — Очень хорошо. А теперь, — он глянул на экипаж и кивнул, — Нам бы хотелось отдохнуть с дороги.       — Не буду мешать, — с очередным поклоном ответил Эшрар и отступил назад, — Отдыхайте.       Он в последний раз бросил взгляд на Шаназ.       — Добро пожаловать, дитя перемен.       И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл к двору, напевая себе под нос что-то весёлое и тревожно-фальшивое. Шаназ проводила его взглядом.       — Кто это такой? — тихо спросила она.       — Эшрар Певец, верховный жрец бога Йассара.       — Он — член Круга?! — чуть ли не выкрикнула Шаназ.       — К сожалению, — ответил Заврин. — И к счастью тоже. Но он — наш верный союзник. Друзей не выбирают, верно?       Шаназ ещё раз оглянулась в сторону мужчины в пёстрой мантии и сглотнула. Это было, пожалуй, самым тревожным из всего, что Шаназ услышала за день.

***

      Шаназ проснулась от шума. Она подскочила, сердце стучало в груди, но потом поняла, что за окном перекликались голоса, скрипели телеги, где-то рядом смеялись дети. Она села на край соломенного матраса, одеяло скользнуло на пол. Несколько секунд она просто прислушивалась к звукам, босыми ступнями ощущая холод досок. Тревога медленно сменилась улыбкой. Шаназ вскочила, оделась торопливо, путаясь в завязках. Плащ так и остался на спинке стула — она его даже не заметила. Уже у двери обернулась, схватила сапоги под мышку и выскочила в коридор босиком.       Луверна сидела снаружи на скамейке и неторопливо пила отвар с мёдом и мятой. В простом тёплом платье, без украшений, только с тёмной накидкой на плечах. Увидев Шаназ, она едва успела сказать:       — Подожди…       Но Шаназ уже бежала вниз по ступеням, перескакивая через две. Сапоги глухо стучали о перила. Во дворе было шумно: лошади, фыркая, жевали сено из большого стога; слуги, перекрикиваясь, таскали чемоданы; из кухни слышался громкий голос кухарок. Но всё это осталось позади — Шаназ рванула к воротам, остановилась только на секунду, оглянулась.       — Луверна! — позвала она и махнула рукой.       Жрица догнала её быстрым шагом, чуть придерживая накидку.       — Не так быстро, — сказала она без строгости.       Шаназ улыбнулась и снова сорвалась с места.       За воротами мир был другим — ярмарка уже жила. Между домами тянулись ряды навесов, пёстрые ткани трепетали на ветру. Костры дымили, над ними висели котлы с кипящим рагу. Сладкий запах обволок Шаназ. Под ногами захрустела солома.       Детвора со всех ног пробежала мимо неё, радостно выкрикивая:       — Осень пришла — зима не страшна!       Шаназ остановилась, будто налетела на невидимую стену. Потом сделала шаг. Потом ещё один.       И побежала.       Она лавировала между людьми, уворачивалась от корзин, перепрыгивала через разложенные мешки. Дети с визгом носились рядом, кто-то протянул ей венок из соломы — она ухватила его на бегу и тут же надела на голову, перекосив.       — Смотри! — крикнула она Луверне, уже издалека, и закружилась на месте.       Венок съехал на глаза. Шаназ рассмеялась и поправила его, не переставая кружиться и смеяться.       — Горячие пироги! — крикнула ей румяная крестьянка у стола. — Девчушка, покупай, не стесняйся! Бери, бери, не жадничай, всем хватит.       Луверна подошла и протянула медняк женщине, а потом, разрешая, кивнула Шаназ на румяный, пахнущий сахаром пирог с тыквой. Шаназ схватила кусок, тут же обожгла пальцы и откусила кончик. Сладкий, пряный тыквенный пирог растаял у неё во рту. Сок потёк по пальцам. Она вытерла их о юбку и тут же потянулась к следующему столу, где на верёвках висели яблоки, обмазанные мёдом. На следующем столе продавали карамельных петушков, и вся детвора, не давая протиснуться, обступила бедного лавочника. Тот, со смехом, едва успевал отдавать в торчащие руки палочки с лакомством.       — И мне! И мне! И мне! — кричали они.       Музыка усилилась. Свирель, бубен, хлопки ладоней. Кто-то тянул за руки, увлекая в круг. Шаназ сначала вырвалась, потом вернулась, схватила чужую ладонь и закружилась вместе со всеми. Юбка путалась в ногах, венок совсем съехал. Она сбросила его и наступила, не заметив.       — Осень пришла — зима не страшна!       — Зерна полны наши закрома!       — В доме есть горячие хлеба!       — Нортану хвала!       Луверна стояла у края круга, наблюдая. Иногда Шаназ подбегала к ней, хватала за рукав, тянула за собой, потом снова исчезала в толпе. Каждый раз возвращалась — ближе, смелее.       К полудню её щёки горели, волосы растрепались, руки были липкие от мёда и сока. Она сидела прямо на земле, прислонившись к бочке, жевала пирог и смотрела, как дети бегают вокруг чучела из соломы, дразня его палками.       Луверна села рядом. Протянула ей кружку с тёплым сбитнем. Сердце колотилось быстро, дыхание сбивалось, волосы липли ко лбу. Ей было жарко, тяжело и… хорошо. Так хорошо, что в какой-то момент она просто засмеялась вслух, не сдерживаясь.       Солнце поднялось высоко и щедро лилось на площадь, разбиваясь о пёстрые навесы. А уже к вечеру ноги гудели, плечи ныли, а голос охрип от смеха и криков. Она сидела прямо на земле, спиной к телеге. Луверна не отставала от неё ни на шаг. Солнце клонилось к закату. Свет стал мягким, медным. Праздник не стихал — наоборот, будто только входил во вкус. Костры зажигали один за другим. Сначала осторожно, маленькие, через которые радостно прыгали дети. Потом всё смелее. Огонь отражался в окнах домов, в глазах людей и на их усталых счастливых лицах. Шаназ шла рядом с Луверной, всё ещё держась близко, периодически хватая её за рукав платья. Не специально, а потому что уже привыкла.       — Скоро, — сказала кто-то в толпе. — Скоро поведём Нортана спать.       На поляне за околицей уже собрался народ. Там, где днём стояли торговые ряды, теперь возвышалось соломенное чучело. Высокое, неуклюжее, с раскинутыми руками. На голове — венок из колосьев и сухих трав, перевязанный красными и жёлтыми лентами. На груди — старая рубаха, набитая соломой, а у ног корзины с последними дарами: тыквы, яблоки, хлеб, охапки колосьев.       — Это прощание, — тихо сказала Луверна. — Осень уходит. Мы благодарим Нортана за урожай… и отпускаем в спячку до следующей весны. Впереди долгая, тяжёлая и холодная зима. Но мы знаем, что проживём её.       Вокруг чучела начали собираться люди с факелами. Огонь трещал, капал смолой, пах резко и сладко. Бубны зазвучали медленнее, глубже. Свирели стихли. Кто-то запел. Сначала раздался хриплый, басистый мужской голос. За ним, словно эхом, протянулись звонкие женские голоски.

Осень пришла — зима не страшна, Зерна полны наши закрома. В доме есть горячие хлеба — Нортану хвала!

      Песня подхватывалась волнами. Дети пели громко и не в лад, старики — тише, но уверенно. Но вместе это превращалась в тёплое прощание с богом плодородия.       Факел коснулся соломы. Огонь сначала неохотно лизнул край рубахи, потом разошёлся. Солома зашипела, затрещала. Пламя пошло вверх, быстро и жадно пожирая чучело. Жар ударил в лицо. Люди отступили на шаг, потом ещё. Шаназ, подняла голову, наблюдая, как чучело разгорается всё сильнее. Искры взлетали в тёмное небо, смешиваясь с первыми звёздами. Дым потянулся вверх, густой, пахнущий соломой и последними тёплыми днями.       Песня стихла сама собой. Люди стояли молча, пока чучело не начало оседать, ломаться, превращаться в груду углей. После той радости, что царила в этом месте весь день, вечер казался оглушающе тихим и грустным. Хотя на лицах по-прежнему играли улыбки, и звенел детский смех, казалось — впереди только холод.       Шаназ не заметила, как схватила Луверну за руку. Она вспомнила, что за весь день ни разу не притронулась к своему серпу — впервые за четыре года. И в этот момент поняла, что была по-настоящему счастлива.

***

      Вресколесье стихало медленно. Ночь легла спокойно, без ветра. Запах дыма и мёда держался в воздухе из последних сил. Где-то вдали ещё слышались последние голоса отшумевшего праздника, но тишина на улицах Вресколесья становилась всё плотнее.       Шаназ лежала на узкой скамье, вытянувшись во весь рост, положив голову Луверне на колени. Доски под спиной хранили дневное тепло — они прогрелись на солнце и теперь медленно его отдавали. Луверна сидела неподвижно, одной рукой придерживая край накидки, другой — перебирая пряди тёмных волос Шаназ. Легонько, кончиками пальцев, но в этом прикосновении было всё доверие, которое Шаназ могла себе позволить.       Над ними сверкало небо. Тёмное, глубокое, с редкими облаками, растянутыми, как дым после костра. Звёзды яркой полосой рассыпались по небу. Шаназ, не шевелясь, глядела, как огоньки — дети Сивалы, проходят по тьме. Она вспомнила, как ещё позавчера ночью стояла с серпом в руке, напряжённая, готовая рваться в темноту. Как считала шаги до ворот, до леса. Как хотела убежать без задней мысли, снова пуститься в бесконечные бега наперегонки со смертью. А сейчас… ни одна мысль в ней не отдавалась тревогой. Шаназ пошевелилась, тихо выдохнула и устроилась поудобнее, как кот устраивается на коленях хозяйки.       — Луверна… — сказала она негромко, будто боялась потревожить ночь.       Жрица посмотрела вниз. Лицо Шаназ в полумраке было спокойным, почти детским. Алые глаза отражали звёзды.       — Расскажи историю, — попросила она после короткой паузы. — Про богов.       Луверна не ответила сразу. Она подняла взгляд к небу, туда же, куда смотрела Шаназ, и на мгновение показалось, что ночь прислушивается вместе с ними. Потом жрица чуть склонила голову:       — У меня есть для тебя история, дитя, — начала она негромко. — Это история о богине Рахнэ и её братьях и сёстрах — тринадцати первородных богах… В начале времён не было ни земли, ни ветра, ли солнца, ни морей. Была лишь Мать-Земля — бесплодная и необъятная. И из корней её вылезли дети — тринадцать богов. Но были они столь голодны, что разорвали мать, сожрали ее плоть и выпили ее кровь. И, насытившись, сами стали ею. И началось тогда великое сношение, что породило всё. И Рахнэ упала, и на её теле открылись раны, что кровоточили. И была она изранена, и тогда Нортан возлежал с ней, вложил своё семя в её раны. Его семя смешалось с её кровью — и из ран вылезли звери, что пасутся на земле и едят траву. Потом подошёл Валкит, чёрный вепрь пустоты. И пролил он семя в её разрезанное чрево, и от боли её родились звери, что едят мясо других зверей. И родились дети её голодными, и как боги когда-то, хотели они разорвать мать и насытиться ей. Тогда Рахнэ вскормила их плотью своей, как когда-то сама ела плоть матери. И вспенилась кровь её, и побелело и потекло из иссохших грудей её молоко, что было даром всем чреворожденным…              Шаназ лежала неподвижно, пока Луверна не закончила историю.       — Значит… это ждёт меня? — спросила она тихо.       — Да, дитя, — Луверна провела по волосам Шаназ, — Рахнэ — твоя покровительница. И когда тебя изберут верховной жрицей, ты принесёшь обет быть её голосом.       Шаназ нахмурилась.       — Что если я всё испорчу?       — Ты боишься, что Круг не выберет тебя?       — Я чужая. Для всех вас. Вы не знаете меня. Зачем меня выбирать? Почему вы так уверены во мне?       — Потому что ты — нечто большее, чем просто беглая девочка с магией крови. Для одних — ты надежда, для других — самый большой страх. Но ни один из них не знает тебя по-настоящему. Это правда — ты чужая здесь, но Круг не выбирает жрецов по принадлежности к кому-то.       — А как он выбирает?       — Каждый жрец отдаст свой голос за или голос против. Я, Заврин, Эшрар и Идена проголосуем за тебя, но Майрон, Дахар, Аркин и Кирелль обязательно проголосуют против.       — И что делать?       — Остаётся ещё четыре жреца — Эннеса, Варлен, Далвар и Гальвер. Именно они будут решать, принять тебя или нет. Гальвер — что-то вроде архвариуса, он знает все законы культа и будет судить, достойна ли ты стать восьмой или нет. Очень многое зависит от его слов.       — Значит, если я ему не понравлюсь, он не выберет меня.       — Скорее всего, он воздержится от голосования. Гальвер редко вмешивается в важные решения. Я удивлюсь, если он проголосует за, но ещё больше удивлюсь, если проголосует против. Ты — наследница Мазуры, дитя, а для них это многое значит.       — И что мне говорить, если спросят?       — Заврин и я будем говорить за тебя, но всё-таки, если кто-то захочет услышать твоё слово, помни одно — не ври. Верховные жрецы не потерпят лжи в Круге.       Луверна замолчала. Пальцы продолжали медленно перебирать её волосы.       — Ты нужна нам, Шаназ. Грядут неспокойные времена, и Круг должен объединиться — объединиться вокруг тебя. Мы собираемся только раз в пять лет, и Заврин считает, что до следующего собрания мы можем не успеть. У нас нет права на ошибку.       Шаназ ничего не ответила. Она смотрела в небо, где звёзды медленно гасли и зажигались вновь, словно кто-то невидимый проверял их по одной. От праздничного веселья не осталось ни следа, теперь в воздухе висела тревога от предстоящих трудностей. Последние слова Луверны крутились в голове. Шаназ закрыла глаза. Завтра было слишком далеко, чтобы о нём думать, и слишком близко, чтобы от него убежать.