Глава V. Восхождение Багровой Матери

      Ритуальная омывальня была вырублена прямо в теле скалы. Каменный пол, истёртый тысячами ног, был гладким и скользким, как лёд. Низкий потолок давил, не давал ни разогнуть спину, ни вздохнуть полной грудью. С каменных стен скатывались капельки воды, оставляя за собой тонкие мокрые следы.       Это не было похоже на баню. Здесь не было уюта, не было тепла, только сырость — она оседала в груди затхлым грузом вместе с горько-сладковатым запахом смолы, что лез в нос. Смолу жгли щедро, пытаясь перебить дух подземелья, но сырость всё равно проступала сквозь неё, как плесень сквозь щели.       В стенах, в грубо вырубленных выемках, горели свечи — не по одной, а тесными кучками по пять–шесть штук. Тёмно-красный воск медленно плавился, переполнял углубления и начинал стекать вниз по камню. Капли тянулись, сливались, расползались неровными дорожками, оставляя на стенах густые следы, похожие на кровь. Пламя было низким, коптящим, дрожало от сквозняков, которых здесь не должно было быть.       Шаназ остановили у порога.       Камень под ногами был ледяным: даже сквозь подошвы сапог она чувствовала, как холод тёк вверх по телу: по голени, по коленям, по животу. Когда с неё начали снимать одежду, холод стал ощутимым по-настоящему. Ткань уходила слой за слоем, и каждый обнажённый участок кожи тут же отзывался дрожью. Шаназ инстинктивно сжала плечи, когда с неё сняли рубаху, оголив грудь, и машинально прикрылась руками.       — Не надо, — сразу же сказала Луверна.       Шаназ медленно убрала руки, попыталась выпрямиться, пока остальные жрицы оголяли её тело всё сильнее. По коже пробежала мелкая дрожь, следом за ней — мурашки.       Первая вода коснулась кожи неожиданно. Едва тёплая, она быстро стекала по телу тяжёлыми струями, оставляя после себя обжигающий холод. Следом плеч коснулись шершавые руки Идены — они стирали с кожи пот, дорожную пыль и давно засохшую кровь.       — Расслабься, — с улыбкой сказала Идена и провела ладонью по её спине вдоль лопаток. — Ты вся зажата, как зверёк.       Шаназ стояла на голом каменном пьедестале в центре омывальни. Вода из глиняного кувшина окатила её ещё раз со стороны плеча, потекла по рукам, по ключицам, по животу. Эннеса подхватила её ладонь, без нежности и сладости провела рукой от плеча к кисти и обратно. Она ничего не сказала, только на секунду задержала взгляд на глазах Шаназ, будто пыталась там что-то разглядеть.       Шаназ опустила взгляд. Видела свои ноги — сильные, жилистые, в старых шрамах. Сбитые колени и бёдра с синяками после падений. Живот — плоский, напряжённый. Шрамы, напоминавшие о многолетнем бегстве, тянулись по коже грубыми следами. Сильные руки были напряжены ненарочно, по привычке. Спина будто ещё ощущала тяжесть походного мешка. Это не тело, которым хвастаются, скорее которое скрывают от посторонних глаз.       Она вновь вздрогнула, когда руки Луверны коснулись её груди. Но не от холода, а от стыда. Запах смолы смешался с запахом пота и мокрого тела. Луверна, не стесняясь, ладонью стирала с её живота, рёбер, бедра остатки воды.       — Потерпи, сестра, — хрипло сказала Кирелль и облила её ноги.       Каждое прикосновение к коже резало больнее ножа. Каждый взгляд на её обнажённое тело обжигал сильнее огня. Не потому, что жрицы были грубы — наоборот, их руки были уверенными и спокойными, а в их взглядах Шаназ не видела ни оценки, ни похоти. Эта боль рождалась где-то внутри. Тело ещё помнило погони, падения, чужие руки, из которых нужно было вырываться, и лица тех, кто хотел ей овладеть. Руки жриц не держали её, не причиняли боли, но Шаназ всё ещё не понимала, как на это реагировать — стыд, страх и отвращение к собственному телу брали вверх. Всё, что ей оставалось — терпеть, и от этого беспомощность ощущалась особенно остро.       Всё случилось слишком быстро. Ещё вчера вечером Шаназ была никем, а уже сейчас, до рассвета, старшие жрицы мыли её, подготавливая к обряду инициации — посвящению в верховные жрицы Культа Тринадцати. Луверна ничего не рассказывала, лишь призвала Шаназ готовиться к испытанию её тела и духа. Шаназ почти не спала. Мысли о том, чтобы сбежать, за прошедшую ночь посещали её не раз, возвращались снова и снова, но она осталась, хотя сама не знала, зачем.       Когда её закончили мыть, обтёрли от остатков воды, на плечи легла багровая мантия. Ткань едва ли закрывала её голое тело, оставляя открытым живот, грудь и бёдра. Шаназ потянула край мантии, чтобы хоть как-то прикрыться.       — Нельзя, — неожиданно строго сказала Луверна и откинула край обратно. — Ты должна показать дар богини.       — Но…       — Никаких «но», Шаназ! Ты верховная жрица Рахнэ. Ты должна гордиться этим, а не прятаться.       Луверна вознесла над её головой корону из костей и рогов животных. Тяжёлая, давящая, она неудобно легла на голову Шаназ и та поморщилась, но терпела, боялась своим поведением лишний раз злить верховную жрицу Миваны. Луверна согласилась провести процессию, помочь пройти обряд инициации, и Шаназ чувствовала свою ответственность, ведь меньше всего её хотелось подвести свою наставницу.       — Идём, — тихо сказала она и подтолкнула Шаназ под спину.       В конце длинного низкого коридора виделся свет. Непривыкшие глаза в момент сощурились, Шаназ с трудом могла разглядеть то, что было снаружи. Но когда они вышли из храма, она на секунду замерла, задержала дыхание. Сотни людей, мужчины, женщины, дети — они выстроились вдоль дороги и обернулись в сторону Шаназ. Все звуки в миг затихли. Страх ударил сразу, глухо, так что на мгновение она не смогла сделать ни шага. Люди смотрели прямо на неё. Все, особенно дети. Они потянулись вперёд, вырываясь из объятий матерей, разглядывали её широко раскрытыми глазами, не до конца осознавая, что и кого именно они видели.       Шаназ почувствовала, как изнутри поднимается желание прикрыться, сжаться, спрятать грудь и живот. Полупрозрачная мантия не скрывала почти ничего, только подчёркивала наготу. Она ощутила холодное дыхание на шее:       — Иди вперёд, — сказала Луверна тихо, сквозь зубы. — Не стой.       Шаназ наконец сделала шаг вперёд.       Голая ступня легла на узкую мощёную дорогу. Камень был холодным и неровным; острые края впились в кожу.       Вслед за её шагом, будто по команде, люди начали расступаться. Когда она подходила ближе, мужчины склоняли головы, складывали руки и начинали шептать себе под нос, не поднимая глаз. А женщины наоборот — смотрели внимательно и, не отрывая взгляд, касались кончиками пальцев лба и живота, словно принимали благословение. Шаназ оглядывалась на них настороженно: эти люди не были похожи на дикарей или фанатиков, какими она представляла себе язычников. Это были обычные люди, крестьяне, бедные, но верующие — такие же, каких она видела в храмах Промога. Только сейчас для них богиней была она.       Луверна шла за ней сзади, не отставая ни на шаг. На вершине холма показался алтарь — широкий постамент, украшенный подношениями: в основном мясом и кувшинами с вином и молоком, окружённый горящими свечами из красного воска.       Чем выше вела тропа, тем больше людей сходили вниз по склону, освобождая ей путь. Шёпот множился, накладывался один на другой, становился гуще. Шаназ слышала слова молитв, но не вслушивалась — они сливались в ровный, давящий шум.       Шаназ поднялась к алтарю и остановилась. Луверна коснулась её плеча — легко, почти незаметно, но этого было достаточно.       — Развернись, — сказала она тихо.       Шаназ послушно повернулась.       С высоты постамента люди виделись иначе. Лица были подняты к ней, в них не было жадности или грубого любопытства. Сосредоточенные, почти трепетные взгляды. Дети тянулись вперёд, приподнимаясь на носках, чтобы увидеть её лучше. На глазах женщин блестели слёзы, мужчины сжимали руки в молитве до белых костяшек.       Луверна вышла вперёд и встала между алтарём и людьми. Медленно подняла руки ладонями к небу. Шёпот стих. Поднялся ветер, подол тёмно-синего платья Луверны затрепетал. Её бледные глаза окрасились в цвет неба.       — Сегодня, — произнесла она, и голос её далеко разнёсся эхом, — мы станем свидетелями нового рождения. Рождения нового чрева. Новой верховной. Новой восьмой.       Гул шёпота молитв разнёсся с новой силой, словно порыв ветра.       — Сегодня Рахнэ вновь заговорит с нами плотью. Сегодня она возвращает нам свой голос. Сегодня восходит её новая Матерь.       Имя богини зазвучало в молитвах чаще, раздавалось со всех сторон.       — Покажите ей свою любовь и верность. Да примет она ваши клятвы.       Первой подошла пожилая женщина. Она остановилась у подножия постамента, медленно опустилась на колени, склонила голову и протянула руки. Осторожно, словно боялась потревожить святыню, коснулась стопы Шаназ и коснулась губами её кожи.       Шаназ вздрогнула, тошнота мгновенно подтянулась к горлу.       Это было не резко и не грубо. Наоборот — почти благоговейно, и от этого становилось только хуже. Она сжала пальцы ног, но не отдёрнула стопы. Стояла, глядя куда-то поверх голов, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.       За первой женщиной подошла следующая. Потом ещё одна, и ещё. Они шли потоком, опускались на колени, касались её ноги, целовали кожу, на мгновение прижимались лбом к колену, шептали что-то — слова тонули в общем шуме дыханий и молитв. Женщины тянулись к Шаназ, расталкивая друг друга, проталкивали своих детей, лишь бы получить благословение. Их пальцы были влажными, губы — сухими.       Так прошёл час, затем второй. Шаназ хотелось отступить, сжаться, спрятаться, исчезнуть. Хотелось вырваться из собственного тела, которое теперь принадлежало не ей. Но она стояла. Стояла и терпела, наблюдая, как всё больше и больше женщин падают к её ногам.       Она боялась убрать взгляд, боялась, что не сдержится и разрыдается прямо сейчас, когда видела, как всё новые прихожане выстраиваются в очередь, чтобы поцеловать её колено. Луверна стояла за её спиной и Шаназ чувствовала её присутствие. Рука жрицы легла ей между лопаток.       Жрица сделала шаг вперёд, махнув рукой в сторону, и встала между ней и прихожанами. Клятвы были приняты, и молящиеся покорно отступили назад перед властной фигурой в синем одеянии. Шаназ наконец-то смогла выдохнуть, но не надолго: когда Луверна обернулась, её лицо было непривычно взволнованным, а в руке что-то блеснуло.       Шаназ сглотнула, увидев в её руке коротенький нож со скошенным лезвием.       — Тебе нужно быть сильной, дитя, — тихо сказала она с дрожью в голосе. — Я постараюсь сделать всё быстро, хорошо? — холодное лезвие коснулось её кожи. — Стой ровно и не бойся — боль пройдёт быстро.       Шаназ только успела сделать глубокий вдох и зажмуриться, как кончик лезвия уже лёг в ярёмную ямку на шее. Луверна медленно повела нож вниз, делая неглубокий вырез, который уже через секунду наливался капельками крови. Шаназ было не больно, скорее страшно. Ровная линия шла точно по середине тела: по грудине, между грудей, по середине живота точно до пупка, остановившись лишь в паре пальцев от него, но спустившись, чуть ниже, она продолжила линию до основания лобка.       Это был рисунок, похожий на руну. Горизонтальные линии проходили чуть ниже груди, огибая её, по середине грудины и внизу живота, а пупок окольцован в ровный круг. Багровые капли скатывались по бледной коже, но именно в этот момент Шаназ почувствовала настоящее спокойствие, будто спустя долгое время встретилась с чем-то родным. Эссенция, забытое за неделю ощущение магии, побежала по её жилам и запульсировала вдоль линий выреза приятным теплом.       Луверна наконец отложила нож и взяла с алтаря ветхую книгу со знаком, точно повторяющим знак на теле Шаназ.       — Повторяй за мной, — коротко сказала Луверна и раскрыла книгу.       Шаназ взглянула на потёртые временем страницы, но не поняла ни слова, только едва различимые отрывки.       Луверна начала, тихо, чтобы слышала только Шаназ. Шаназ же повторяла слово в слово, настолько громко и уверено, насколько могла.        А҃зъ є́смь пло́ть. А҃зъ є́смь съсу́дъ. А҃зъ є́смь се́рдце багря́ноє. Ѿ чре́ва стра́ха изъѧ́та є́смь, и крóвiю ро́ждена. Не и́щу бо спасе́нїѧ, но и́щу и́стины во бо́лѣ. Во и́мѧ Рахнѣ̀, боги́нѣ мѧ́са и крóви, чре́ва же и мле́ка, си́це кляну́сѧ: же́ртвы не ѿри́ну, гла́са не ѿвергу́, и́мене не забы́ву, зо́ва не преда́мъ. Да бу́дет тѣ́ло моѥ̀ писа́нїе єѧ́, и крóвь моѧ́ черни́ло єѧ́. Да бу́дет пло́ть моѧ́ съсу́дъ єѧ́, и ко́сти моѧ́ подо́спѣнїе єѧ́. Ѿны́нѣ бо а҃зъ є́смь жри́ца твоѧ́. Ѿны́нѣ бо и́мѧ ми́ Ма́ти Багрова́ѧ. Ѿны́нѣ бо а҃зъ є́смь єѧ́.       На мгновение Шаназ поймала себя на мысли, что будто знает эти слова, будто кто-то другой говорил её устами. Внутри они отдавались с древним трепетанием, а сама она отчётливо слышала голос внутри. Когда она повторила последнюю строку, тишина разрезала воздух. Было слышно лишь то, как кровь медленно стекала по линиям и капала на каменный алтарь. На лицах людей отражался экстаз: кто-то плакал, кто-то улыбался, а кто-то едва сдерживал крик.       Луверна закрыла книгу и подняла голову. Голос её сорвался в хриплый крик:       — Свидетельствуйте! Примите же вы новое чрево богини!       Люди, словно по команде, разом пали ниц, ударившись коленями о землю.       — Да здравствует голос Рахнэ, хранительница Книги Алого Сердца! Да здравствует восьмая верховная жрица Круга! Да здравствует Багровая Матерь!