Глава X. Опасная ложь.

      Ночной туман ещё не ушёл — он неохотно сползал вниз, оседал на брёвнах, наполняя древесину холодной влагой. За ночь болотные травы покрылись заледеневшей росой. В воздухе застыл запах торфяного дыма, саднящий горло. Облака медленно светлели под первыми лучами солнца, а звёзды уступали своё место голубизне неба.       Угловатый колокол ударил глухо и тяжело, созывая тех, кто просыпался до рассвета, и тех, для кого ночь ещё не кончилась. Жрицы в молочных и багровых косынках спешили к храму; двери его впервые за долгое время были распахнуты настежь. Внутри было тепло, почти душно — красный воск свечей, дым благовоний из раскуренных лампад, жар факелов, прижатых к стенам. Прихожане теснились, плотно прижимаясь плечами друг к другу. Беременные, придерживая руками живот, стояли впереди. Чуть дальше за ними, прислоняя к груди узел с детскими пелёнками, расположились кормящие. Совсем в конце, в стороне от всех, ближе к выходу, будто стараясь лишний раз не привлекать к себе внимание, стояли больные и истощённые, с серыми лицами и усталыми глазами. Млечные и кровяные матери, сложив руки за спину, разошлись к стене. И только старшие — Радмила и Багряна, сидели на низких лавочках совсем неподалёку от алтаря.       В центре залы уже был разложен алтарный настил, поверх него — чистая ткань цвета тёмной охры. Алтарь был уже открыт, ткань снята. Деревянное тело богини было грубым, массивным и безликим. Всё, что читалось на изваянии, только подчёркнутая грудь, живот и перекрестие бёдер. Шаназ стояла перед ним босая, в багровой накидке поверх дорожного платья, держа в трясущихся руках раскрытую ветхую книгу Алого Сердца.       Она ещё раз прошлась по строчкам взглядом. Староволожский — язык старых писаний и древних молитв, был похож на гданьский, Шаназ могла его прочесть, но она всё ещё могла путаться в ударении и сложных неизвестных словах. Большую часть текста Шаназ уже прочла. Слова молитв сидели в голове плотно, как заученные движения — они повторяли их всю ночь перед молебном. Луверна стояла совсем неподалёку, в паре шагов от неё, прячась от прихожан за занавесом. Слух о том, что новая верховная жрица — Багровая Матерь — будет читать молитвы на утренней проповеди, облетели Суковницы быстрее птиц, но в храм как обычно не пускали всех подряд.       Шаназ перевела дыхание. Грудь поднималась тяжело, медленно. В зале не было ни одного праздного взгляда, стояла только наполненная ожиданием тишина. Она перевернула страницу и, наполнив грудь воздухом, продолжила: А҃зъ є́смь Ма́ти Багро́ваѧ, азъ гла́съ тво́й. А҃зъ глагóлю не ѿ се́бе, но ѿ Се́рдца Алыго. Слы́ши, Рахнѣ̀, Ма́ти чре́ва и мле́ка, Боги́не крóви и мѧ́са, Тѣ́мнаѧ и мно́гоплоднаѧ.       Женщины склоняли головы и шептали что-то в такт словам молитв, изредка по наитию касались пальцами лба, груди и живота. Взгляд жриц был внимателен, но уважителен. Никто не смел нарушать покой священного момента, и Шаназ это чувствовала. Ты, и́же связа́ла плоть съ бо́лѣмъ и бо́ль съ жи́знїемъ; Ты, и́же ѿ ра́ны дае́ши ро́жденїе, и ѿ исто́чника пи́щу. Не о спасе́нїи глаго́лемъ, не о ми́лостѣ про́симъ, но о терпѣ́нїи и́стиннѣмъ.       Кто мог — вставал на колени. Кто не мог — склонялся так низко, насколько мог. Шаназ этого почти не видела — она боялась оторвать взгляд от строчки, продолжала неуверенно читать на одном дыхании, а когда воздух кончался, вздыхала резко и тут же продолжала. Да бу́дет чре́во кре́пко, и да не разломи́тсѧ ѿ тя́готы. Да бу́дет крóвь чи́ста, и да не оскверни́тсѧ бо́лѣзнїю. Да бу́дут гру́ди по́лны мле́комъ тѣплымъ, и да не иссо́хнутъ ѿ печа́ли и ско́рби Приими́, Рахнѣ̀, стоя́щихъ здѣ́сь, да не ѿврати́шисѧ ѿ ни́хъ, я́коже не ѿвраща́ешисѧ ѿ крóви. Во и́мѧ твоѥ́, Си́це да бу́дет.       Потные ладони отлипли от обложки книги, алые глаза Шаназ поднялись и взглянули на прихожан с высоты пьедестала. Все молчали, а в их лицах застыло не счастье, но трепет и благодарность. Тишину пронзил плач новорождённого и мать тут же стала его укачивать, отбегая в сторону. Многие в этот момент выдохнули с облегчением, будто получили разрешение продолжать жить дальше. Шаназ наконец закрыла книгу, но никуда не сдвинулась.       — Опустись к ним, — строго прошептала Луверна. — Они ждут, пока ты спустишься.       Шаназ тут же торопливо спустилась с алтаря, и к ней сразу же подлетели женщины. На лицах наконец-то появилась улыбка. Они подходили одна за другой, благодарили, просили благословения. Шаназ не отказывала никому, пыталась найти слова напутствия как умела, касалась кончиками пальцев беременных животов, лбов младенцев и груди больных женщин.       К Радмиле подбежала одна из жриц и что-то прошептала на ухо. Старшие матери с серьёзным лицом поторопились уйти, следом за ними вышли несколько женщин в багровых косынках.       Храм начал пустеть и воздух вновь наполнился свежестью. Оставшиеся жрицы задували свечи, подметали крыльцо и помогали ослабленным женщинам вернуться. Луверна вышла из-за занавеси и с довольной улыбкой кивнула.       — Это было страшнее, чем я думала, — негромко сказала Шаназ.       — По-моему, ты отлично справилась для первого раза.       Луверна положила руку ей на плечо и Шаназ с облегчением выдохнула.       — Госпожа верховная, — послышалась со стороны.       Шаназ и Луверна одновременно обернулись. Жрица в белой косынке склонила перед ними голову.       — Старшая Радмила велела ознакомить вас с храмом.       — Судя по всему мы здесь надолго, Шаназ. — кивнула Луверна. — Тебе не помешает осмотреться,       — А ты? — испугалась Шаназ.       — А мне тоже нужно помолиться. Скажите, есть ли здесь алтарь Миваны?       — В Суковницах, за мостом, что ведёт с рынка, стоит кладбище, рядом с ним часовня. — торопливо ответила девушка. — Там есть алтари всех тринадцати богов и даже промейская церквушка.       — Спасибо.       Луверна убрала руки за спину и с высоко поднятой головой направилась к выходу. Подол синего платья плыл следом за её шагами.       Шаназ тут же ощутила, как сердце тревожно застучало в груди, когда она увидела, как верховная жрица исчезает за углом. Она встревоженно обернулась на девушку рядом, которая волновалась не меньше.       — Моё имя Кормилица, — сказала жрица и тут же поправилась, — но вы можете называть меня просто Мила, Багровая Матерь.       Шаназ поморщилась, будто от резкого звука.       — Шаназ.       Девушка растерялась.       — Простите?       — Это моё имя. Шаназ. Называй меня так.       — Как скажете…       Мила на секунду замялась, явно колеблясь.       — …Шаназ.       Она произнесла это осторожно, едва слышно, и напряглась, будто сейчас сразу же последует наказание. Но его не было. Шаназ легко улыбнулась, услышав своё имя, и Мила, кажется, тоже оттаяла.       Когда они вышли на улицу, их сразу же встретил влажный холодный ветер. Мила только спрятала светлые волосы под молочную косынку. Они шли неторопливо. Земля под ногами была утоптана до плотной грязи, местами подмёрзшей, с тонкой коркой льда по краям луж. Жизнь здесь шла не так, как Шаназ ожидала: не было ни песнопений, ни курений, ни толп, застывших в молитве, никаких жертвенных животных и кровавых ритуалов. Женщины в платках входили и выходили из длинных домов быстрым шагом, тащили с собой крынки воды и корзины с чистым бельём.       Шаназ заметила, что у дверей висели таблички с вырезанными на них простыми знаками, без слов. Сначала она подумала, что это руны, но это были просто буквы, по одной на каждую дверь. Где-то внутри послышался плач — не протяжный, не горький, а детский, просящий молока. Мимо них прошли две кровяные матери, переговариваясь вполголоса о том, что у одной роженицы поднялась горячка, а у другой «всё пошло легче, чем думали». Ни одного слово о Рахнэ, крови или молитвах.       Только теперь она поняла, что за пределами храма культ Рахнэ совсем не такой, каким она его себе представляла.       — Мила, а как… — Шаназ выдохнула, но не была уверена, что стоит спрашивать.       Девушка оглянулась к ней и вопросительно взглянула.       — А как часто вы молитесь?       — Вы правда не знаете? — вздёрнув брови спросила Мила.       — Я… — Шаназ смутилась ещё больше. — Меня готовили к ритуалам и… служению в храме, но сам храм я вижу впервые. Всё не такое, как… как я себе представляла.       Мила, будто не заметив подвоха, спокойно ответила:       — Где-то раз в неделю, но мы редко собираемся всем храмом, как сегодня, — с улыбкой сказала она. — Честно говоря, я последний раз видела столько людей почти два месяца назад. То был чистый четверг.       — То есть, вы не молитесь Рахнэ каждый день?       Мила задумалась.       — Мы молимся, но… Мы делаем это не так, как промейцы. Они всё время что-то просят от своего бога, но мы не такие, как они. Мы не молим богиню каждый день о чуде, о спасении и счастье. Мать-Кормилица дала нам великий дар и мы должны благодарить её за это, а не требовать чего-то ещё.       — Значит… Все эти паломницы приехали сюда не за благословением богини?       — Они приехали за помощью, но не просить её у богини Рахнэ. Они просят её у нас.       — У вас?       — Да, — Мила счастливо улыбнулась и кивнула, — идёмте, я покажу.       Она тут же почти бегом ринулась к воротам. У калитки Мила резко остановилась и показала рукой на приземистый дом — старый, с низкими окнами, подкрашенный побелкой, которая местами уже облупилась, оголяя тёмное дерево.       — Это Белый дом, — сказала она деловито. — Здесь все, кого пускают через ворота, проводят два дня. Их раздевают, осматривают, всю одежду замачивают в бочке с уксусом.       Она помедлила, будто прислушиваясь к тому, что происходит внутри.       — Можем попробовать войти… Надеюсь, сегодня там кто-нибудь из тех, кого я знаю.       Мила толкнула дверь плечом и шагнула в низкий предбанник. Шаназ последовала за ней, сразу ощутив резкий запах уксуса, от которого щекотало в горле. Внутри было холоднее, чем снаружи. Каменный пол блестел от воды, у стены стояли кадки с замоченным бельём, сверху придавленные камнями.       — Кормилица, опять ты языком чешешь? — донеслось из глубины. — Тебя ещё с улицы слышно. Что, заняться нечем?       — А я что? Я делом занята! — тут же отозвалась Мила, не оборачиваясь.       — Ага. Болтаться по двору — это, значит, дело?       Мила уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент Шаназ шагнула вперёд, и её багровый плащ мелькнул в проёме. Внутри будто что-то оборвалось: две млечные матери, склонившиеся над лавкой, резко выпрямились.       — Верховная жрица! — одна из них почти выкрикнула и тут же опустила голову.       — Всё в порядке, — быстро сказала Мила, шагнув между ними. — Она со мной. Баба Радмила велела показать храм.       Жрица подняла взгляд — сначала на Милу, потом осторожно, исподлобья, на Шаназ.       — Показать? — переспросила она. — Только быстро. Пока Рахнида не вернулась. Это всё-таки Белый дом.       — А больные есть? — спросила Мила, оглядывая лавки.       — Вроде нет, — пожала плечами жрица. — Но ты же знаешь, как бывает. Сегодня пусто, а завтра все с соплями и жаром.       Она взяла с крюка тяжёлый котелок, проверила крышку и, проходя мимо, негромко добавила:       — Ладно, я схожу за кашей, а ты смотри мне, Кормилица, чтоб потом из-за тебя мне не влетело.       Дверь хлопнула, впуская внутрь холодный воздух. На мгновение стало тише — слышно было только как капает вода с тряпок в кадках.       Мила улыбнулась — коротко, виновато — и кивнула Шаназ, будто извиняясь за резкость.       — Старшая мать Рахнида за этим строго следит, — сказала она уже тише. — Пройти через Белый дом нельзя. Иногда роды принимают прямо здесь… Это редко, но случается.       Мила чуть приоткрыла следующую дверь и остановилась, не переступая порог. Шаназ встала рядом, заглядывая через её плечо. За дверью тянулась длинная, низкая комната. Свет сюда попадал скупо — из узких окон под самым потолком. Вдоль стен стояли простые лежанки, застеленные грубой тканью. На них сидели женщины — человек восемь, не больше. Кто-то опирался спиной о стену, кто-то сидел, поджав колени. Беременные. Животы уже заметные, тяжёлые, у кого-то совсем низко опустившиеся. Они не разговаривали. Просто ждали.       — Значит, женщины приезжают сюда, чтобы родить?       — Не только. Мы стараемся помогать всем, и больным, и бездетным. Но конечно, беременных всегда больше.       У каждой у ног стояла чашка с засохшей коркой по краю, а в ней лежала деревянная ложка. Ничего лишнего, никаких узелков, никаких вещей. Только они сами, их дыхание и редкие движения — поправить подол, сменить позу, осторожно выпрямить спину.       — Они здесь просто сидят, — тихо сказала Шаназ, сама не зная, вопрос это или утверждение.       — Ага, — кивнула Мила. — Ждут, — она говорила спокойно, без жалости. — Из Белого дома выхода нет, пока не пройдут два дня. Если начнёт знобить или пойдёт жар, то сразу видно будет. Мы тогда знаем, кого нельзя пускать дальше.       — Чтобы не пустить заразу в храм? — догадалась Шаназ.       — И в храм, и в палаты, и в Красный дом, — подтвердила Мила. — К тем, кто ждёт ребёнка или уже родил. Горячка, она не выбирает. Одна больная — и потом можно хоронить сразу двоих.       В этот момент за их спинами послышались быстрые шаги. Дверь в предбанник распахнулась, и та самая жрица вернулась, чуть запыхавшись, с тяжёлым котелком в руках. Пар валил из-под крышки, наполняя тесное пространство запахом горячей каши.       — Кормилица, отойди, — деловито сказала она, даже не глядя на Милу. — Не видишь, и так тяжело.       Мила тут же послушно отступила к стене. Жрица поставила котелок на низкую скамью, сняла крышку. Пар ударил в лицо. Женщины в комнате зашевелились: схватили чашки, медленно. придерживая животы, поднялись и выстроились в очередь. Жрица накладывала кашу большим половником, не поднимая глаз. Шаназ смотрела, как женщина с самым большим животом осторожно прижимает чашку к груди, будто греясь. Другая, совсем молодая, младше Шаназ, сжимает ложку в трясущихся ладонях. Третья, стараясь не привлекать внимания, медленно возвращается на свою лежанку и садится, тяжело выдыхая.       — Ладно, идёмте, пока Рахнида не пришла.       За Белым домом стояла баня. Шаназ сразу узнала её по знакомому запаху пара и нескольким высоким печным трубам, из которых валил дым.       — А это баня, — подтвердила Мила кивком. — Всех, кто выходит из Белого дома, моют, а уже потом одевают в чистые платья и отправляют в длинный дом.       Чуть дальше узкая тропа привела их к трём длинным домам с каменной подкладкой. Камень у основания был тёмный, влажный, местами покрытый мхом. Из-под крыши тянуло паром и тёплым запахом отваров.       — Это палаты, — сказала Мила уже тише, будто переходя на рабочий голос. — Мы их называем просто длинными домами. Здесь те, кто ждёт ребёнка, и те, кого Рахнэ… — она запнулась на миг, — …кого постигла бесплодная или иная хворь. Мы стараемся помочь всем, насколько это возможно. В основном здесь мы, млечные матери. Я тут работаю, так что можем войти спокойно.       Она толкнула дверь плечом. В предбаннике было тепло и светло — окна здесь были шире, чем в Белом доме, и занавешены светлой тканью. В воздухе стоял смешанный запах: тёплого хлеба, настоя трав и чего-то кислого, лекарственного.       — А, Мила, ты как раз вовремя, — отозвалась жрица, вытирая руки о льняной фартук. — Нужно кое-что отнести и за водой сходить.       — Я не могу сейчас, я занята, — отрезала Мила.       — И чем же?       Мила кивнула в сторону. Жрица перевела взгляд — и только теперь заметила Шаназ. В отличие от тех, кого они видели раньше, эта не вздрогнула и не опустила глаз. Лишь на секунду задержала оценивающий взгляд.       — А, Багровая Матерь, — спокойно сказала она. — Рады, что вы нас посетили. Я так понимаю, Кормила вас сопровождает. Вы только её не слушайте, — она криво улыбнулась, — она иногда несёт всякую чушь.       Она тихо хмыкнула. Мила сузила глаза.       — Молена!       — Я шучу, — без тени раскаяния ответила та. Потом уже серьёзнее добавила: — Но раз уж вы здесь, женщины были бы рады, если бы вы вошли.       Молена сразу же шагнула в сторону двери. Мила отступила в сторону, пропуская Шаназ вперёд. Комната была длинная, как и обещало название. Вдоль стен лежанки, аккуратно расставленные, а между ними узкие проходы. Здесь было больше света и воздух был не таким плотным и затхлым.       Женщины одновременно повернули взгляд и вздрогнули.       — Сидите, сидите, — сказала Молена привычно. — Это не проверка.       Шаназ видела, что её узнали сразу. Взгляды женщин начали цепляться за неё один за другим. Они переглядывались, перешёптывались, неловко заулыбались.       — Багровая… — послышалось шепотом.       Несколько женщин тут же попытались приподняться, одна оперлась локтями о лежанку, другая сжала в ладонях край одеяла, прикрывая раскрытую грудь. В их лицах было не благоговение и не страх, а радость, почти детская, неловкая.       Шаназ застыла. Молена заметила это сразу.       — Багровая Матерь хотела убедиться, что у вас всё в порядке, — сказала она уверенно, как будто именно так всё и было задумано с самого начала.       Комната будто выдохнула.       — Всё отлично, — тут же отозвалась одна из рожениц, приподнимаясь на локте. — Спасибо вам.       — Да, — подхватила другая. — Нам стало легче после сегодняшнего молебна.       — Малыш сегодня всю ночь толкался, — сказала третья, торопливо, — но после молитвы наконец-то успокоился.       Шаназ сглотнула. Она кивнула неуверенно, почти машинально. Мила, стоявшая чуть поодаль, наблюдала за ней молча, с каким-то тихим, почти торжественным вниманием.       — Да хранит вас… богиня, — выдавила из себя Шаназ.       — Нам нужно ещё кое-куда сходить, Молена, — прошептала Мила подруге.       — Как закончишь, живо сюда, — с наигранной строгостью ответила Молена. — Работа не ждёт, Мила.       — Ворчит хуже бабы Радмилы, — прошипела Мила и поволокла Шаназ к выходу.       Следующий дом примыкал вплотную к Вселенскому храму и был выкрашен в те же багровые цвета. Доски у его основания потемнели сильнее, впитав в себя влагу земли. У входа не было ни лавок, ни корзин, ни следов суеты, только лишь утоптанная вымощенная дорожка и широкая, плотно прикрытая дверь.       Мила замедлила шаг и больше не тянула Шаназ за рукав.       — Это Красный дом. Здесь работают старшие — баба Радмила, старшая мать Багряна и старшая мать Лисица, а также почти все кровяные матери, дочери Радмиловны тут тоже — старшая Арина и младшая Божена. Я там бывала, только провожала рожениц, но к родам меня не подпускали. Даже посмотреть.       Она помолчала, потом добавила уже совсем тихо:       — Сюда не пускают. Никого.       Но Шаназ и не собиралась заходить. Дверь распахнулась на миг, ровно настолько, чтобы выпустить двух жриц. Обе были в белых, когда-то чистых фартуках. Теперь ткань была заляпана тёмно-красными, почти чёрными пятнами. Руки до локтей багровые, липкие, не вымытые, скорее вытертые наспех тряпкой. Одна держала свёрток окровавленной ткани, другая таз с мутноватой водой. Жрицы молча быстро прошли мимо, не глядя ни на Милу, ни на Шаназ.       Из-за двери донёсся короткий, сдавленный крик — не громкий, но такой, от которого тело невольно сжалось. Потом резкий приказ кого-то из старших, обрывок фразы и шум воды. Потом снова крик, протяжнее, без обещанного облегчения.       Мила опустила взгляд. Шаназ почувствовала, как внутри что-то холодно оседает, выстраивается в ясную, жестокую линию. Никаких слов больше не требовалось. Она поняла, почему туда не пускают и почему Красный дом стоит вплотную к Вселенскому храму — как его продолжение, как его истинное нутро.       Мила осторожно потянула её за рукав.       — Пойдёмте дальше, — сказала она уже мягче. — Здесь лучше долго не задерживаться. Будут ругаться.       Дальше тропа вывела их к самым дальним домам. Срубы выглядели новыми — светлое дерево, ещё не успевшее напитаться болотной сыростью и покрыться мхом, местами подлатанное свежими досками. Даже с улицы Шаназ ощущала сладковатый запах молока.       — А это молочные дома. Ещё мы их называем кормильными, — сказала Мила с большей радостью. — Здесь роженицы живут с маленьким, пока их не отпустят домой. Следит за всем старшая Матрёна.       Она уверенно ступила на порог, как будто была здесь частым гостем.       — Я бы хотела здесь работать. Пеленать деток и учить кормить интереснее, чем мыть больных.       Только дверь открылась, в груди сразу неприятно сжалось сердце. Старшая мать Матрёна сидела у входа, закутавшись в тёплый шерстяной платок. Высокая, плотная, с широкими плечами и спокойным, тяжёлым взглядом. Та самая, что вчера называла Шаназ чужой. Шаназ напряглась. Но Матрёна, увидев её, мягко улыбнулась уголками рта.       — Кормилица, — сказала она мягко. — Опять бегаешь не по делу?       — По делу, по делу, старшая, — Мила улыбнулась в ответ без тени страха. — Сколько на этой неделе?       — Двенадцать, — ответила Матрёна без паузы. — Восемь девочек, четыре мальчика. — И, чуть подумав, добавила: — Хорошая неделя.       Она перевела взгляд на Шаназ.       — Верховная жрица, — сказала она и чуть склонила голову. — Не ожидала вас здесь. Я приятно удивлена, что вы так ревностно относитесь к жизни храма.       Мила тут же засияла счастьем, будто похвалили её саму.       — А можно на деток глянуть? — тихо спросила она.       Матрёна покачала головой.       — Нет, сейчас пустить вас не смогу, даже верховную жрицу. Матерям и малышам нужен покой. Они только начали дышать спокойно, не будем их тревожить.       Из-за стены донёсся приглушённый, сонный детский плач, и тут же оборвался. Следом материнский шёпот, мягкий, убаюкивающий.       — Но я передам, — добавила Матрёна, — что Багровая Матерь заходила. Им будет приятно знать.       — Спасибо, — ответила Мила. — Мы пойдём.       Они вышли на улицу. Влажный ветер вновь подхватил с земли опавшую листву. Мила оглянулась в сторону зарева, которое уже нарастало.       — Я знаю одно место, где отличный вид на рассвет! — радостно сказала она и пошла по тропе вверх.       — А где вы спите? — спросила Шаназ, будто только сейчас поняла, что жилых домов жриц совсем не видела.       — Молочные и кровяные живут в Суковницах, но старшие всегда здесь. Они живут в храме, как и вы.       Она окинула взглядом высокий храм и добавила:       — Многие из них остаются на ночь приглядывать, и в случае чего, принять роды. Такое здесь не редкость. Особенно в последнее время любят по ночам рожать.       Они пошли за храм, дальше по склону, который заканчивался обрывом. Внизу тянулись топи и лысые, уже приготовившиеся к зиме, деревья. Над ними медленно поднималось холодное, не греющее солнце       — А Радмила… какая она? — спросила Шаназ после долгого молчания.       — Ну… — Мила задумалась. — Она строгая, бывает ворчливой, и страшно требовательная. Многие её боятся, но уважают, потому что знают, что всё это она делает ради храма и всех женщин, что обращаются к нам.       Мила помедлила и добавила тише:       — Если вы, верховная жрица, — сердце Вселенского храма Рахнэ, то баба Радмила — его руки.       — А ты, Мила, как к ней относишься?       Мила ответила не сразу. Она присела на мокрую траву, тяжело вздохнула и подтянула колени к груди.       — Она спасла мне жизнь. В прямом смысле. И я останусь ей вечно должна за всё, что она для меня сделала.       Солнце поднялось выше, цепляясь за край тумана.       — Я родилась здесь, в храме, — продолжила Мила. — Родилась слабой, раньше срока. А мать…       Она на секунду замолчала.       — Она умерла от горячки через неделю. Меня хотели отдать в приют в Муровищах, но баба Радмила, тогда ещё бывшая кровяной матерью, сказала что я не проживу и месяца без ухода. И именно она взяла и выходила меня, а потом оставила здесь.       Шаназ села рядом, откинувшись на вытянутых руках. Земля под ладонями была влажная и холодная.       — Ты считала её матерью?       — Нет, — Мила покачала головой. — Скорее бабушкой. Хотя она всегда ворчала, если я так её называла. Говорила: «Я тебе не бабка, Кормилица». Она никогда не скрывала от меня моё происхождение.       Солнце начало цеплять туман и верхушки деревьев. Болото в миг стало белесоватым.       — Я всю жизнь провела здесь, в Суковницах, во Вселенском храме. Я не знала другой жизни, за пределами болот. Лишь пару раз меня возили в город на рынок, но… Мне кажется, что люди там живут совсем иначе. Там другой мир, понимаете? Суковницы — мой родной дом и останется им. Я всегда знала, что когда-нибудь стану жрицей.       Шаназ опустила взгляд.       — Если ты млечная мать, — осторожно сказала она, — значит… у тебя есть дети?       — Да, — Мила кивнула. — Двое. Мальчик Ярослав и девочка Млечана. Надеюсь, дочка моя тоже станет жрицей Рахнэ.       Шаназ вздрогнула и резко обернулась.       — Двое? — переспросила она. — Но… ты не выглядишь сильно старше меня.       Мила повернула к ней голову.       — А сколько вам лет?       — Двадцать два почти.       Мила удивлённо моргнула.       — Я младше вас почти на два года, верховная.       Шаназ вздрогнула ещё раз и потеряла дар речи.       — Меня выдали замуж в шестнадцать, — продолжила Мила спокойно. — А в семнадцать я уже родила сына. В Суковницах это не редкость.       Она улыбнулась — открыто, без тени сомнения.       — А у вас мальчик или девочка?       Шаназ опустила взгляд.       — У меня… нет детей, — к собственному стыду тихо ответила Шаназ.       Улыбка Милы исчезла мгновенно.       — Вы… — начала она и тут же осеклась. — Вы болели?       Шаназ не ответила, только продолжала прятать взгляд.       — Или… — Мила понизила голос, будто боялась произнести страшное. — Только не говорите, что богиня наслала на вас утробную хворь.       — Нет, я…       Шаназ в момент замолчала, не силах говорить об этом в лицо. Мила отвела взгляд. Потом резко выдохнула, будто что-то поняла сама.       — Простите… — она прикрыла рот ладонью. — Простите, ради всего святого, верховная жрица. Я не должна была спрашивать.       — Всё в порядке, — негромко выдохнула Шаназ.       Молчание повисло тяжёлое.       — Это… промейцы, да? — неожиданно со злобой процедила она.       Шаназ резко обернулась, а Мила как будто получила подтверждение.       — Они… осквернили вас, как Мазуру. Лишили вас дара богини.       Мила, словно сдерживая нахлынувшую ярость, сжала кулаки на коленях. А Шаназ, не зная, боясь, что-либо ответить, просто молчала.       — Теперь я понимаю, — продолжила она торопливо, будто сама себя убеждая. — Я всегда знала, что они чудовища, но чтобы продолжать такие бесчинства. Потому Круг и избрал вас. Вы мученица, прямо как Чёрная Матерь, вы символ твёрдости духа, что ниспослала нам Рахнэ.       Она подскочила на колени и встала над Шаназ.       — Но через какой кошмар вам пришлось пройти? Это… просто бесчеловечно! — оскорблённо выкрикнула она. На её глазах блеснули слёзы, которые она старательно сдерживала. — Мне очень жаль, Шаназ. Но я думаю, что шанс есть!       Мила вдруг подалась вперёд, подхватила ладони Шаназ и взглянула ей в глаза.       — Да, точно есть! — сказала она горячо. — Баба Радмила! Она выхаживала таких! Я сама видела, женщины снова могли родить, даже после самых кощунственных издевательств Церкви.       Она сжала пальцы крепче.       — Вы должны показаться Радмиле, госпожа Шаназ. Умоляю вас, только не теряйте надежду!       Но Шаназ молчала и смотрела на воодушевление Милы с опаской. Она понимала: если сейчас сказать правду, то всё рухнет. И молчаливая ложь сейчас казалась ей единственным выходом.

***

             Комната была не маленькой, а крохотной. В ней совсем невозможно было забыться. Кровать упиралась изголовьем в стену, на стене над кроватью висела медвежья шкура, в углу — сундук, под окном стоял узкий стол, весь в потёках воска, словно его не чистили годами. Больше ничего. Даже для простой жрицы это скудно, а для верховной — почти насмешка. Но именно эта комната, по слухам, когда-то принадлежала Мазуре Сечёной, и с тех пор тут никто не жил. Никто до Шаназ.       Башня храма хранила тепло плохо. От дерева тянуло влагой, и Шаназ, укутавшись в одеяло из овчины до подбородка, всё равно чувствовала, как стынут ноги, как холодеет нос. За окном было тихо, но совсем не та живая тишина, что была в молочных домах сегодня, а глухая, ночная. Болота засыпали.       Шаназ лежала на спине и смотрела в потолок. Сон не приходил. Перед глазами всплывали лица — женщины в палатах, их улыбки, их благодарность, слова, сказанные вполголоса. И Мила, её уверенность и то, как легко она нашла объяснение тому, чего Шаназ сама не могла назвать.       Мученица. Прямо как Мазура.       Имя Мазуры здесь звучало иначе. Не как легенда о злой ведьме, что изменила ход истории, а как имя святой. Шаназ сжала край одеяла и подтянула его выше, укрывшись с носом. Она ждала, что вот-вот вернётся Луверна, что сядет рядом и скажет что-нибудь спокойное. Расскажет что делать, как быть дальше. Признаться или хранить тайну? Ожидание было мучительным, но время шло, а шагов в коридоре не было.       Свеча на столе почти догорела. Шаназ глядела, как фитилёк медленно тлеет, как дрожит вытянутое пламя.       Стук в дверь. Шаназ вздрогнула резко, сердце болезненно ударило в грудь. Она вскочила, откидывая край одеяла в сторону.       — Сейчас! — крикнула она и торопливо подошла к двери.       Тоска тут же спала от мысли, что Луверна наконец вернулась. Шаназ отодвинула задвижку, распахнула дверь — и на мгновение застыла.       В коридоре стояла совсем не верховная жрица в синем плаще. Там была Радмила. Лицо усталое, но не враждебное, а спокойное.       Шаназ не отводила взгляда, но продолжала молчать.       — Простите, что разбудила, верховная, — сказала она негромко. — Последние роды выдались тяжёлыми. Больше шести часов не отходила от роженицы ни на шаг.       — Я не спала, — ответила Шаназ сухо.       Тишина между ними повисла вновь.       — Мы можем поговорить? — наконец произнесла Радмила.       Шаназ отступила в сторону и Радмила шагнула внутрь. Она огляделась бегло, без интереса.       — Здесь прохладно, — заметила она. — Нужно будет выдать вам больше свеч. В комнатах старших тоже сыро, особенно в марте, но что поделать.       Дверь за её спиной закрылась от сквозняка.       — Вы хотели поговорить, насколько холодно в моей комнате? — процедила Шаназ.       Радмила обернулась, словно только сейчас увидела Шаназ.       — Мы расстались не лучшим образом вчера. Мне не хотелось проявить неуважение к верховной, я лишь желала того, что будет лучше для нас всех.       — Выгнав меня?       — Вас не выгнали, — с нахальной улыбкой ответила Радмила. — Но из-за этого мы попали в другую ситуацию.       Радмила в миг убрала любезность и вновь стала той, которую Шаназ видела её раньше.       — Сегодня утром я поручила Кормилице сопроводить вас и показать храм. И вместо того, чтобы рассказать мне, что верховная всё осмотрела, она рассказала мне ужасную историю.       Шаназ сжала челюсть, но не издала ни звука.       — Историю о мученице Шаназ, — продолжила Радмила, — что, подобно Чёрной Матери Мазуре, была оскоплена злыми промейцами, лишена возможности выносить плод. Иначе как ещё объяснить, что верховная жрица Рахнэ к своим двадцати годам не имеет детей?       — Мила всё додумала сама, — попыталась оправдаться Шаназ.       — У Кормилицы язык без костей. Этот слух разлетелся быстрее, чем горит трава в сухую погоду. Уже каждая знает, что новая верховная осквернена.       — Чего вы хотите?       — Правды.       — Чтобы вы потом использовали её против меня?       Радмила неожиданно усмехнулась.       — Ты думаешь, я не знаю, кто ты такая? Думаешь, я не слышала о девушке с красными глазами, которую ищет вся империя? Уже несколько лет только и говорят, что о возвращении мага крови. И тут, внезапно, Круг выбирает восьмую, впервые со времён Мазуры. И не просто выбирает, а берёт неизвестную никому, не обученную, чужую.       Она шагнула ближе, почти в упор.       — Я знаю, кто ты такая, и поверь, мне не нужно ничего, чтобы это доказать. Достаточно одного моего слова, чтобы весь храм увидел, кто ты на самом деле такая. Все отвернутся от тебя, Круг признает тебя ошибкой, а ты снова станешь никем. Просто беглянкой без дома. Я могу разрушить всю ту ложь, что построили вокруг тебя твои покровители. Ты всего лишь ресурс, поставленная на это место, чтобы другие могли воспользоваться твоей властью. Но, в отличие от них, я не собираюсь тобой пользоваться.       — Почему я должна вам верить? — спросила Шаназ, почти шёпотом.       — Потому что мы в одной лодке. Твоё появление здесь внесло хаос в устои, ты, сама того не понимая, оттягиваешь на себя наше влияние. И твоя наставница, верховная Миваны, когда-нибудь уедет, и больше некому будет тебя защищать. А ты останешься здесь одна, с нами, навсегда. Твои проблемы — теперь проблемы всего культа Рахнэ. Мне всё равно на тебя, но мне не плевать на храм, который моя семья держала последние два столетия.       Радмила выпрямилась, выставив грудь вперёд.       — И ситуация у нас такая, верховная: твоя ложь может быть нам весьма полезна. Жрицы и прихожане верят в твою святость, а ты, как ни странно, умеешь находить с ними общий язык. А история с твоим оскоплением может стать хорошим поводом оправдать эту святость. С моим покровительством твою святость признают и старшие матери, и вся Суковница.       — Другие старшие не знают?       — Нет. Как не должна знать и жрица Миваны.       Шаназ выдохнула. Она понимала — у неё нет выхода.       — Что я должна делать?       — Быть собой, — спокойно ответила Радмила. — Выполнять свои обязанности. А я просто буду рядом. Пусть все видят, что старшая Радмила и верховная вместе возглавляют храм. Когда придёт время, я вылечу твоё бесплодие, и ты снова станешь нормальной.       Шаназ свела брови в недоумении.       — Хотите чтобы мы… были вместе?       — Нам не обязательно любить друг друга, верховная, но важно разделять власть. Ты получишь свою легитимность, а я не потеряю влияние.       — А что если я откажусь?       Радмила не ответила сразу. Она пристально взглянула в глаза, от чего у Шаназ побежал холод по спине.       — Тогда ты увидишь, что не у одной тебя здесь есть власть, — медленно ответила она.       Старшая развернулась и схватилась за ручку двери.       — Завтра после полудня у меня будет обход рожениц. Я хочу, чтобы ты присутствовала рядом со мной в этот момент.       Дверь захлопнулась сразу же, едва Радмила ступила за порог. Шаназ осталась стоять посреди комнаты. Пламя свечи на столе дрогнуло от сквозняка, почти затухнув, и медленно выпрямилось. Холод, который прежде был просто сыростью стен, вдруг стал ощутимым где-то под кожей. Шаназ медленно опустилась на край кровати и сжала пальцы в кулак, а затем бессильно рухнула на спину, вновь уставившись в потолок. Впервые за весь день она задумалась не о молитвах, родах или своём теле. Шаназ вдруг осознала, как легко в этом месте делают святых — и как трудно потом перестать ими быть.