Глава XI. Решение.

      Кухня была ещё полутёмной. Угли в печи тлели красным, от них шёл слабый жар, но в углах всё равно стоял ночной холод. На длинном столе оставались следы вчерашней трапезы — перевёрнутая кружка, засохшая хлебная корка, запах жареного.       Шаназ сидела у окна, поджав под себя одну ногу. Перед ней стояла миска с овсяной кашей, которая уже успела остыть и подёрнулась тонкой плёнкой. Ложка медленно чертила по поверхности, не зачерпывая, а просто разбивая плёнку на серые островки.       Есть не хотелось совсем.       В коридоре послышались шаги. Дверь приоткрылась, и в кухню вошла Луверна. Волосы её были убраны небрежно, под глазами залегли тени, но взгляд светился.       — Доброе утро, дитя, — сказала она мягко. — Вижу, уже встала.       — Рано проснулась, — тихо ответила Шаназ и снова опустила взгляд в кашу. — Не спалось.       Луверна подошла к столу, сняла перчатки и положила их рядом с миской. От неё пахло болотной влагой и холодом — ночной воздух ещё держался в складках её плаща.       — Прости, что не вернулась вчера, — добавила она, улыбнувшись. — Я задержалась в храме Тринадцати. Видения… пришлось остаться. Я вошла в транс, а потом уже не могла выйти до рассвета.       Она села напротив, чуть наклонившись вперёд.       — Записывала всё, а потом несколько часов пыталась расшифровать, что именно богиня пыталась сказать мне.       Она подняла взгляд, пытаясь вспомнить, что видела. Белесоватые глаза заблестели, а на лице вновь появилась довольная улыбка.       — Мивана была благосклонна ко мне этой ночью.       Шаназ кивнула, но ложка в её руке продолжала скрести по миске.       — Как прошёл твой первый день? — спросила Луверна, чуть внимательнее глядя на неё.       Шаназ пожала плечами.       — Нормально.       — Нормально? — повторила Луверна, чуть приподняв бровь. — Это всё?       — Я… — Шаназ глянула в узкое окно, будто вспоминая прошедший день. — Мила показала мне храм, познакомила со жрицами, а потом…       Она не знала, стоит ли говорить Луверне о надуманном Милой бесплодии, о слухе, что распространяется в храме, и о сделке с Радмилой, на которую она вынуждена была пойти.       Повисла пауза. Луверна внимательно слушала и ожидала продолжения, но Шаназ так и не нашла в себе сил сказать правду.       Шаназ глубоко вдохнула.       — Луверна… — начала она и тут же замолчала.       — Да?       — Я хотела спросить… — Шаназ снова уставилась в миску. — Можно ли мне… обходить рожениц вместе со старшими?       Улыбка на лице Луверны медленно погасла.       — Обходить? — повторила она.       — Да. Я… хочу быть ближе к жрицам. Чтобы они видели, что я не просто… стою на алтаре.       Луверна не ответила сразу. Она выпрямилась, сцепила пальцы на столе, не отрывая взгляда.       — Кто тебе это предложил?       Шаназ замерла.       — Никто, — слишком поспешно ответила она.       — Шаназ?       — Это… Мила. Честно… — соврала она. — Она сказала, что будет лучше, если я чаще буду общаться со всеми.       Луверна долго смотрела на неё, но, кажется, так и не поверила её словам.       — Это не плохое желание, — произнесла она уже спокойнее, — и вполне естественное. Я не могу говорить тебе, как поступать. Это твой храм, Шаназ, ты верховная жрица, и ты в праве распоряжаться им как считаешь нужным. Но…       Она стала говорить в полголоса.       — В мире есть два типа людей — корыстные и бескорыстные. Одни с тобой, чтобы помочь, другие же, чтобы заиметь твою власть. Я здесь не ради твоего титула и не ради этого храма. У меня есть свой храм, свой культ, своя богиня, а главное — своя власть. Мне не нужно ничего из того, что принадлежит тебе.       Она чуть наклонилась вперёд.       — Но есть те, кто всю жизнь жил рядом с этим храмом. Для кого он — всё. И если вдруг рядом появляется власть, к которой они не имеют доступа… поверь, они не упустят шанс к ней прикоснуться.       Шаназ молча слушала.       — Ты верховная жрица, Шаназ, — мягче сказала Луверна. — Тебе пора начать привыкать к этой роли. Ты можешь ходить, куда захочешь. Я не стану запрещать тебе. Я могу только сказать, как поступила бы сама.       — И как же?       — Я бы пошла. Но не потому что кто-то сказал, а потому что сама того хочу.       Луверна коснулась плеча и мягко по-матерински улыбнулась.       — Когда-нибудь ты останешься здесь и меня не будет рядом, Шаназ. И тебе нужно будет доказывать своё право находиться здесь в одиночку. Как простым прихожанам, так и тем жрицам, кто когда-то клялся верности Первоматери. Будь осторожна и не давай никому, даже мне, возможности тобой управлять.       Луверна взяла перчатки, сжала их в ладони и поторопилась выйти.       — Мне нужно выспаться. Увидимся вечером, Шаназ.       Дверь за Луверной закрылась тихо. Следом за ней ушёл и запах ночи. Шаназ осталась одна. Каша окончательно остыла, а на её поверхности снова начала стягиваться тонкая плёнка.       В коридоре хлопнула дверь. Тяжёлые, неторопливые шаги направились к кухне. Шаназ только потянулась к ручке, как дверь распахнули с другой стороны.       — А, верховная. Доброе утро, — буднично поприветствовала её Радмила, будто они старые друзья.       — Доброе, — кивнула ей Шаназ.       Радмила подошла ближе. На ней всё ещё был тёмный передник, рукава закатаны по локоть, а руки влажные и отдавали сильным запахом уксуса — она, должно быть, только что вернулась из родильной.       — Вы рано проснулись, — сказала Радмила, оглядев Шаназ.       — У нас же обход, — ответила Шаназ, не отводя глаз. — Я обещала присутствовать.       Уголки губ Радмилы дрогнули в довольной улыбке. Она кивнула.       — Тогда не будем задерживаться, потому что у нас достаточно много дел сегодня.       Радмила развернулась первой, не оглядываясь, уверенная, что Шаназ последует за ней. Шаназ на мгновение задержалась, бросив взгляд на миску с кашей, потом тихо вышла в коридор и прикрыла дверь.       Несмотря на раннее утро, храм уже жил своей привычной жизнью. Воздух пах мокрым деревом и тёплым паром — в бане уже топили печи. Беременные женщины, поддерживая ноющую поясницу руками, с накинутыми шерстяными платками, прогуливались вдоль стен. Две молодые девушки тащили перекинутое через плечи коромысло с вёдрами воды. Они что-то со смехом обсуждали, но увидев Радмилу, тут же спрятали улыбки и опустили лица, дальше шли молча.       — Начнём с кормильных домов, — сказала Радмила, будто продолжая разговор, который уже был начат. — Там обычно спокойно, но порядок должен быть везде.       Возле входа, замотавшись в шерстяной платок, ждала старшая матерь Матрёна. Её щёки и лоб покраснели от холода, но на лице было уже привычное добродушие и спокойствие. Она взглянула на Шаназ без удивления, только приветственно кивнула, будто ожидала её с самого утра. Но взгляд сразу же перешёл к Радмиле, подчёркивая лишний раз, кого именно здесь слушают.       — Что у нас сегодня? — сухо спросила Радмила сестру и поторопилась войти.       — Всё как всегда, — ответила Матрёна, провожая её внутрь.       Шаназ молчала. Она шла чуть позади, слушая, как старшие обмениваются короткими, точными фразами — как спокойно прошла ночь, как чувствует себя вчерашняя роженица, и как у одной совсем юной матери никак не хочет идти молоко, и соседка предложила покормить её ребёнка.       — Рахнэ благоволит кормилицам, — с улыбкой сказала Радмила, положив руку на плечо пухленькой женщины.       Та сидела на низкой лавке, свободная рубаха поднята до ворота, грудь её была открыта. Один младенец лежал на левой руке, прижавшись щекой к округлой белой груди, второй — чуть ниже, поддерживаемый бедром и локтем. Оба сосали жадно, торопливо, как будто боялись, что молоко закончится. Женщина даже не пыталась прикрыться — только поправила край платка, чтобы тот не спадал на лицо младенца. Молоко выступало в уголках маленьких ртов, стекало по подбородкам. Малыш с широко раскрытыми голубыми глазами тяжело дышал, но от груди не отлипал. Он смотрел прямо на Шаназ.       И вдруг Шаназ почувствовала, как где-то под ключицами, внутри, что-то странно сжалось. Тёплое, неловкое напряжение разливалось по груди. Ткань платья показалась грубее, чем обычно. Соски под ней непрошено стянулись, стали чувствительными, почти болезненными, когда упёрлись в ткань.       Она, не отводя взгляда от младенца, сглотнула. И в этот миг ей показалось, что она чувствует во рту сладковатый, густой вкус материнского молока. Вкус не настоящий, а призрачный, как будто в памяти вспыхнуло что-то, чего никогда не было.       Её ладони покрылись потом и стали холодными, а грудь, наоборот, пылала жаром. Шаназ убрала взгляд и сложила руки, стыдливо пряча локтями грудь. Радмила этого не заметила. Или сделала вид, что не заметила.       — Нам нужно ещё навестить других, — негромко сказала Радмила.       Женщина на лавке только устало улыбнулась. Шаназ кивнула ей и пошла вслед за старшей.       Палаты встретили их влажным теплом и густым запахом трав. Воздух был тяжелее, чем в кормильных домах — здесь пахло потом, кровью и отваром полыни. Мила стояла у длинного стола, склонившись над деревянной чашей. Рукава закатаны, волосы выбились из косы, на щеке — полоска муки или мела. Она растирала что-то пестиком, сосредоточенно, быстро. Услышав шаги, она подняла голову и, встретившись взглядом с Шаназ, довольно улыбнулась, но стоило Радмиле выйти из-за угла следом, как она тут же выпрямилась.       — Верховная. Старшая Радмила, — кивком поприветствовала она.       Но Радмила даже не удостоила её взглядом — она искала другую.       Старшая матерь Лисица вышла из палаты сразу же, как услышала шум. Радмила кивнула ей. Жрица с рыжими волосами посмотрела на Шаназ и довольно ухмыльнулась.       — Багряная Матерь, рады видеть, — поприветствовала та.       — Здравствуйте, — тихо ответила Шаназ.       — У вас всё спокойно? — вновь сухо обратилась Радмила.       — Три на позднем сроке, со дня на день ожидаем, может даже сегодня к вечеру. У одной лёгкие схватки ночью, но ложные. У второй отёки усилились, я велела больше лежать. Третья — тревожится без причины.       — Причины без причины не бывает, — заметила Радмила.       — Бывает, если глупая, — ответил кто-то со стороны.       Радмила глянула в дальний угол комнаты, где сидела Молена и перебирала льняные простыни. Лицо её было острым, внимательным, а глаза чуть насмешливыми. Она подняла взгляд на старших, будто не ощущая их авторитета.       — У нас всё под контролем, тёть Радмила, — добавила она. — Пока никто не собирается рожать или умирать.       Радмила не улыбнулась, но во взгляде не было зла.       — Не зарекайся, Молена, — негромко ответила Радмила. — Помнишь, как было в начале осени? Смотри, будут рожать трое сразу, одну на тебя оставлю, сама роды принимать будешь в багревальне. А Кормилицу тебе в помощники отдам.       — Лучше в одиночку, чем с Кормилой, — с сухой усмешкой ответила та.       — Молена! — недовольно крикнула на неё Мила с другого конца.       В этот момент из-за дверей вышла женщина, придерживая тяжёлый живот руками. Она была бледновата и, судя по лицу, ей было больно, но стоило ей увидеть Шаназ, как она сразу же расцвела.       — Багровая Матерь! — с радостью в голосе воскликнула она.       Из-за двери сразу же послышались голоса других женщин. Они приподнимались на локтях и вставали, смотрели за дверь.       Шаназ узнавала её — та самая, что вчера говорила про толчки малыша. Шаназ кивнула ей в ответ, и на мгновение в груди стало теплее.       — А вот и наша тревожница, — представила её Лисица.       — Малыш вчера был спокойнее, особенно после прихода верховной, но к ночи опять начал толкаться. У меня уже два раза были схватки, но, сказали, ложные. Я переживаю. Что, если уже пора? С ним всё будет в порядке?       Она спрашивала это у Шаназ и сделала к ней шаг. Шаназ застыла, поглядывая то на Радмилу, то на Лисицу.       — Всё будет в порядке, — поторопилась ответить Радмила. — Не тревожьте малыша, когда придёт время, он сам даст вам знать.       Женщина покивала.       — Спасибо вам, — сказала она, вновь глядя только на Шаназ.       Радмила напряглась. Она облизала сухие губы и повернулась к Лисице.       — Если у этой отойдут воды, сразу отправляй в Красный дом, только ко мне.       Радмила тяжело выдохнула и поторопилась уйти, будто ни секунду не хотела находится внутри. Мила снова встретилась взглядом с Шаназ, и на лице млечной жрицы читалось волнение.

***

      Белый дом. Уксус резал глаза, щипал нос и саднил горло. Пол недавно мыли — у порога темнели влажные разводы, а в кадках у стены плавали тряпки в воде, отдававшей тем самым уксусом.       Рахнида, заметив Шаназ, выходящую вслед за сестрой, заметно удивилась, поморщилась. Лоб её собрался складками, губы сжались тонкой линией. Она шагнула ближе к Радмиле и наклонилась к ней, говоря тихо, почти в самую ткань её передника:       — У нас проблема.       Радмила остановилась.       — Что такое?       Рахнида кивнула в глубину помещения.       Они двинулись между лежанками, разделёнными простынями. Здесь было теплее, чем в коридоре, и влажнее. Запах уксуса смешивался с запахом пота, мочи и прелого сена. Беременные женщины только провожали их усталыми взглядами, натягивая повыше простыни.В дальнем углу, у стены, на узкой лежанке лежала женщина. Рядом с ней стояла жрица в багряном платке. Когда она обернулась, Шаназ вздрогнула — черты лица были почти такими же, как у Радмилы, только мягче, моложе.       — Что там, Арина?       Она молча кивнула всем и отвела их в сторону.       — У неё лихорадка, мама, — сказала она тихо. — Жар держится с ночи и только растёт. Сначала думали, что простудилась с дороги. Но к утру её начало крутить.       Женщина на лежанке застонала, переворачиваясь на бок. Простыня под ней была смята и потемнела пятнами. От неё тянуло кислым дыханием и гнилостным смрадом — резким, едким, не скрытым даже уксусом.       — Уже два дня ничего ни ест, ни пьёт — сразу же рвёт, как только что-то проглотит. Живот крутит каждые полчаса и там тоже… одна мутная вода.       Рахнида отвернулась, но кивнула в подтверждение. Шаназ невольно сглотнула, но Радмила даже не изменилась в лице, продолжая слушать отчёт дочери.       — Я общупала живот, он мягкий, опущенный, берётся складками. Ребёнок… — она стала ещё тише. — Почти не двигается.       — Думаю, что голодает она больше, чем два дня, — заключила Радмила без сочувствия.       Жрица только кивнула и глубоко вздохнула.       — Не знаю, как мои её пропустили? — тут же стала оправдываться Рахнида. — Я сама осматривала её вчера, она выглядела нормально. Ни жара, ни рвоты.       — Но теперь… Это уже не так.       Радмила подошла ближе к лежанке. Женщина тяжело дышала, губы пересохли и растрескались. Белки глаз стали мутно-желтоватыми. Лоб блестел от испарины, но кожа на руках была сухой и серой, как пергамент. Под ногтями — тёмные полумесяцы грязи, будто её скручивало прямо на полу.       Внезапно её снова выгнуло. Она резко приподнялась, схватившись за край лежанки. Из неё вырвался хриплый, давящийся звук. Арина тут же упала на колени, успев подставить под неё горшок. Она изрыгнула жидковатую кашицу и запах ударил в нос мгновенно — кислый, гнилостный, с металлической ноткой крови.       Шаназ невольно задержала дыхание, а Радмила глубоко вдохнула, глядя на женщину, скрученную новыми позывами. Та застонала сипло:       — Воды… воды…       Арина протянула ей кружку. Женщина смогла сделать только глоток, прежде чем вновь рухнула на лежанку.       Радмила положила ладонь ей на лоб. Долго не убирала. Потом опустила руку ниже, к животу. Надавила осторожно, но женщина тут же отозвалась болью. Живот был мягким, слишком мягким для такого срока. Радмила прислушалась, ждала толчка.       Ничего.       — Когда в последний раз шевелился? — спросила Радмила, не глядя на неё.       — Вчера… — прохрипела та. — Или… ночью. Я не помню.       Её снова скрутило. Она согнулась пополам, судорожно вцепившись в ткань. По ногам потекла жидкость — мутная, с примесью крови.       Рахнида отступила на шаг.       — Это не простуда, — тихо сказала Арина, вытерев пальцы о фартук.       Радмила кивнула.       — Рудница.       Она выпрямилась. Взгляд стал жёстким, собранным.       — Если примем роды здесь, то тут все девки к вечеру загнутся, и понесём всё это дальше, — сказала Рахнида. — Девки не выдержат. Мы сами не выдержим.       — А если не примем? — тихо спросила Арина и взглянула на мать.       Радмила не ответила. Она смотрела на женщину: на её сухие губы, на судорожные пальцы, на живот, в котором ещё теплилась жизнь. Решение напрашивалось само собой и оно было очевидным, но слишком тяжёлым, чтобы просто сказать его в лицо умирающей женщине.       Женщина вдруг потянулась к ней, схватила за край передника.       — Матерь… не выгоняйте… — прохрипела она. — Я заплачу… у меня есть… только не на улицу…       Её снова скрутило. Пальцы разжались сами. Радмила осторожно освободила ткань из её хватки.       Шаназ стояла чуть в стороне, молчала. Стояла бледная, почти белая, но не от страха, а от напряжения. Взгляд её был устремлён не на лицо женщины, а ниже, на живот. Радмила на секунду задержала на ней глаза. И в этот миг в её взгляде что-то изменилось.       — Верховная жрица, — произнесла она ровным голосом. — Решение за вами.       Рахнида едва заметно ухмыльнулась. Арина застыла и с непониманием глядела на мать. Радмила ждала ответа. А Шаназ не знала, что именно за решение от неё ждут.       — Она болеет, — продолжила Радмила, обернувшись к Шаназ полностью и голоса своего не снижала. — Болеет смертельной и очень заразной болезнью. Оставить её здесь, значит, превратить весь Белый дом в склеп.       Шаназ сглотнула сухой ком. Она вновь глянула на живот, и Радмила читала этот взгляд.       — Срок не подошёл, а она уже не сможет рожать сама. Если будем подталкивать роды травами, то она умрёт ещё до схваток. Остаётся только вскрывать живот.       — Ребёнка… — хрипела женщина, смотря на Шаназ. — Ребёнка только спасите…       Арина покачала головой, словно уже давала ответ за неё.       — Мы можем… — наконец подала голос Шаназ и горло тут же сжалось. — Мы можем спасти только ребёнка?       — Резать?! — вступилась Арина. — Здесь?! Тут всё будет в крови! Весь храм разнесёт заразу, а в Красный дом мы её не понесём! Мама, нам нельзя…       — Тихо, Арина, — остановила её на полуслове Радмила. — Это решаем не мы, а верховная. — взгляд снова упал на Шаназ. — Если мы будем резать здесь, то Белый дом придётся закрыть на неделю, а лихорадка будет у всех, кто касался крови. Если старших матерей не будет, то работа храма встанет. И даже если мы выжжем здесь всё подчистую, другие всё равно могут заразиться.       — Должен быть другой выход… — прошептала Шаназ.       — Да, отправить её обратно в Суковницы. Местные повитухи могут взяться за хорошие деньги.       Радмила обернулась и, коротко взглянув на женщину, добавила:       — Всё, что ей останется, это надеяться, что она доживёт до родов.       — Пожалуйста… не…       Женщина снова зажмурилась от сильной боли и протяжно завыла. Но ни Радмила, ни Рахнида с Ариной не обернулись на её мольбы. Они ждали ответа Шаназ.       И Шаназ понимала: если они не возьмут её, то погубят жизнь, но если мы возьмут — то погибнуть могут и другие. И Шаназ, как верховная жрица, в ответе за тех, кто доверился Рахнэ.       Радмила смотрела прямо на неё. Взгляд был спокойным, испытующим. Она уже знала ответ, но ей нужно было, чтобы его произнесла Шаназ. И Шаназ сделала шаг вперёд, взглянула на женщину, которая уже по её лицу всё понимала.       — Мы не можем вас оставить, — сказала она как можно твёрже. — Вы должны покинуть храм.       Она не ответила. Не стала спорить и противиться. Женщина только закрыла глаза и легла обратно. Радмила кивнула Рахниде.       — Подготовьте телегу, заверните её в плотную ткань. Никто не должен касаться её голыми руками.       А потом наклонилась к Шаназ и сказала тише, только ей:       — Ты выбрала храм. Это мудрое решение.       Но в этом не было похвалы. Только признание, что Шаназ поступила так, как должна была поступить верховная жрица. Как поступила бы Радмила и любая другая на её месте. Шаназ от этого не было легче. Она только молча смотрела, как Арине пришлось отдирать пальцы женщины от края лежанки.

***

      На край лежанки легли пальцы и женщина с тяжёлым животом, оперевшись, подтянулась повыше. На розоватом лице пробилась улыбка, когда она увидела, как жрицы подходят к ней, чтобы спросить самочувствие.       — Всё в порядке, — сказала она, чуть запыхавшись. — Ночью тянуло, но прошло.       Радмила кивнула, привычно взяла её за подбородок, повернула лицо к свету. Осмотрела язык, прислушалась к дыханию, нажала на живот. Женщина послушно терпела, улыбаясь.       Простыня под ней была чистой, соломенная подстилка свежей, ещё пахнущей сухой травой, а кислый запах уксуса перебивал всё остальное. Дерево выглядело иначе. Край рамы был светлым, гладким, словно его тёрли до тех пор, пока не исчезла сама память о чьих-то касаниях. В деревянный пал, в каждую щель была втёрта зола. Ещё влажная тряпка сохла в углу.       Радмила выпрямилась.       — И не вставать без надобности. И следите за отёками, не нравятся они мне.       — Да, конечно, — торопливо ответила женщина и улеглась поудобнее.       Шаназ остановилась чуть в стороне, наблюдая, как беременная поглаживает живот. Это был тот же Белый дом, тот же дальний угол, та же лежанка… Вот только женщина уже была другая.       Прошёл только один день.       Послышался смех со стороны, за ним сразу шумный разговор двух млечных жриц. Рахнида цокнула и глянула на них, но не стала ничего говорить. Роженица рядом доела миску горячего супа и довольная, отложила ложку в сторону. Из открытого окна повеял свежий влажный воздух, выгоняя остатки вчерашней духоты. Жизнь продолжалась, она была такой же, как и всегда, словно ничего не случилось. Они только переставили тела.       Шаназ даже не знала имени той женщины. Уже не узнает.       — Отдыхайте, — кивнула Радмила и развернулась.       Все, как по команде, выдохнули и продолжили заниматься своими делами. Обход был окончен. Радмила поторопилась выйти. Шаназ не отставала: ей самой не хотелось задерживаться в этом месте надолго. После вчерашнего она начала бояться Белый дом ещё больше.       — Мне нужно возвращаться к работе, — сказала Радмила, обернувшись к Шаназ полубоком. — Завтра я также могу на вас рассчитывать, верховная?       Но она даже не дождалась ответа Шаназ, как уже быстрым шагом двинулась в сторону Красного дома, словно ответ ей был и не нужен.       В коридоре хлопнула дверь. Кто-то прошёл с ведром. Из соседней палаты донёсся спокойный, почти весёлый голос Кормилицы:       — Осторожнее, не расплескайте только, горячее ещё! Слышите?       — Милка, тебя за версту слышно, — посмеялась девушка, принимая у Милы ведро горячей воды.       — Потом не жалуйтесь, если кто-то обожжётся. Доброе утро, Шаназ! — с улыбкой крикнула Мила, как только встретилась взглядом с верховной. — Как вчера всё прошло? Я слышала, тут вчера больную принимали.       — Ну как принимали, — откликнулась одна из младших жриц, вытирая руки о передник. — Увезли её. На телеге в тот же день.       — Да, я слышала. К повитухе в Суковницу. Это тётка Молены, она рассказывала, что…       Улыбка Милы медленно угасла, когда она увидела Шаназ, стоявшую неподвижно со стеклянным взглядом. Единственное, что казалось живым в ней, были сжатые до бела кулаки, которые тряслись от напряжения и боли.       — Всё в порядке? — спросила Мила аккуратно. — Вы какая-то… понурая.       Шаназ сглотнула. Горло будто слиплось.       — Что с ней? — вырвалось у неё.       — С кем? — не поняла Мила.       — С женщиной… — выдавила Шаназ сквозь ком в горле. — Которую вчера увезли на телеге.       Шаназ взглянула на них. Красные глаза налились слезами, которые Шаназ изо всех сил сдерживала, сжимая зубы. Смех погас сам собой. Девушки переглянулись, а в комнате повисла напряжённая тишина.       — Она к ночи… — кое-как сказала Мила и тут же замолчала, опустив взгляд.       — А ребёнок?! — тут же выкрикнула Шаназ и девушки вздрогнули.       Мила подняла глаза и сглотнула. Она не решалась сказать, но Шаназ ждала ответа.       — Ребёнок… он тоже, вместе с ней.       Сказанная полушёпотом фраза словно повисла эхом в крохотной комнатке. Шаназ стояла так, будто её не коснулось ни одно слово. Она смотрела куда-то в сторону, в стену, продолжая тяжело дышать.       — Вы не переживайте так, Шаназ. — мягко сказала Мила, подходя ближе, и попыталась коснуться её плеча. — Вы всё сделали правильно. Вы выбрали храм!       Шаназ медленно повернула к ней взгляд. В глазах больше не было ни слёз, ни ненависти — только пустота.       — Тогда почему мне от этого не легче? — шепотом прохрипела она.       Шаназ вышла из Белого дома и пошла вперёд. Она не знала куда, просто вперёд, как можно дальше от этого места. Шум за спиной постепенно растворялся, звуки жизни оставались где-то там, за стенами. Она шла без цели, пока каменная кладка под ногами не сменилась на влажную мягкую землю, тропинка сузилась, а потом и вовсе исчезла. Осталась только трава, под которой уже ощущалась топь. С каждым шагом ноги всё глубже погружались в воду. Подол платья намок, прилипал к ногам. Ветки цеплялись за рукава алой мантии. Становилось темнее: ветви деревьев начали закрывать небо, но ноги продолжали нести её вперёд.       Деревья сомкнулись плотнее, и Вселенский храм перестал быть виден вовсе. Шаназ остановилась только когда ноги уже утопали в болотной воде по щиколотку, а земля под ногами перестала быть твёрдой окончательно. Она стояла посреди болота. Чернотопье было всё таким же молчаливым, лишь скрип веток на ветру нарушал тишину. В груди было тесно, давило, будто там что-то распухло и не помещалось внутри. Она попыталась вдохнуть глубже, но воздух застревал на полпути. Послышался тихий, еле слышаный всхлип.       За этот месяц Шаназ из беглянки, которая борется за жизнь, стала той, кто решает кому жить, а кого обречь на жестокую участь. У неё никогда не было повода почувствовать себя слабой: ни в момент, когда её тело обсуждали на совете Круга, ни когда её ноги целовали десятки верующих в её божественное предназначение, ни когда старшие матери гнали её из нового дома. Она никогда не позволяла себе слёз. Но сейчас она уже больше не могла держать это внутри — Шаназ не могла и не хотела терпеть.       Девушка рухнула на колени, не жалея платья. Она не плакала, была тяжесть, но глаза не щипало от слёз. Но стоило ей взглянуть вверх, как внутри что-то надломилось. Сначала вырвался звук — негромкий, хриплый, почти не похожий на плач. Затем попробовала выдохнуть и воздух вышел вместе с ещё одним звуком, глубже и надсаднее. Плечи задёргались в такт прерывистому дыханию. Слёзы пришли не сразу, а потом вдруг хлынули — горячие, неудержимые, они покатились по щекам ручьём. Она согнулась, прижимая ладони к лицу, но плач всё равно пробивался сквозь пальцы. Никто не слышал его. Здесь не было никого — только она и болото.       Руки опустились, и она вгляделась в чёрную гладь воды. Отражение расходилось волнами от капающих слёз. Лицо в миг показалось ей отвратительным, но Шаназ не отвернулась, продолжая смотреть на изуродованные складками глаза. Челюсть снова задрожала, но не от плача — это была злость. Шаназ сжала кулаки.       — Ненавижу! — срывая голос, вскрикнула она сама себе в лицо и со всей силы ударила по отражению.       Болотная вода плеснула в стороны, окатив Шаназ с головы до ног. Легче ей не стало, злость только продолжала нарастать. Она ударила ещё раз. Кулак вновь прошёл через воду и вошёл в ил. Шаназ начала бить по коленям, вырывать с корнем болотные травы, сдирать мох ногтями с коры деревьев. Ярость нахлынула с новой силой и Шаназ ощутила, как стремительно разгорается огонь внутри неё. Она не заметила, как стала с силой вбивать кулак в ствол дерева. Костяшки пальцев разбивались всё сильнее с каждым ударом, и Шаназ ощущала, как с каждым разом что-то просыпается в ней. Это была не боль — боли она не чувствовала — это было странно знакомое первобытное чувство, древняя магия, что наполняла её жилы эссенцией.       Горячая кровь проступила на коже, оставляя после каждого удара ярко-красный след. Она видела, как капля скатывается вниз, смешивается с влагой на стволе, но продолжала бить. Тяжёлое дыхание вздымало её грудь, сопение и пульс били по ушам, а Шаназ только сильнее сжимала зубы. Крик, и кровь хлынула из её пальцев, обвив руку. Хруст древесины послышался под ней, а дерево жалобно заскрипело. Отсохшие ветки посыпались на голову. Ещё удар, и ствол стал наклоняться, а Шаназ чувствовала, как дерево под рукой превращается в труху. Ещё удар, третий, и багровые жилы прошили ствол насквозь. Трещина разошлась вдоль неровной линией, щепки отлетели в стороны, и дерево, медленно наклонившись, ударилось о воду с громким отзвуком.       Болото на миг ожило. Вороны, с режущим слух карканьем, взмыли в воздух. Живность, что пряталась под корнями и тёмных норках, в страхе разбежалась и нырнула поглубже в воду. Деревья скинули с себя сучья и капли росы, разбивая чёрную топь на сотни пересекающихся кругов.       Шаназ с тяжелым дыханием смотрела вперёд, как дерево медленно всплывает. Она услышала тихое капание и взглянула на свои руки — трясущиеся, пульсирующие, разбитые. Кровь текла медленно, стекаясь в углублениях кожи, в разодранных складках костяшек. Капли падали в воду и растворялись… но одна из них не упала.       Шаназ нахмурилась.       Она смотрела, как капли начали ползти вверх, медленно собирались вместе и, будто живые, вытягивались в тонкие багровые пики. Вокруг всё в миг стихло, а пространство наполняло чьё-то сопение.       Кровь потянулась вперёд и Шаназ медленно подняла голову. Сначала она увидела ноги всего в паре шагов от неё. Они стояли в воде, но вода вокруг них не шевелилась. Длинные, косматые, заросшие мхом и тиной, с налипшими корнями и водорослями, словно само болото дало им форму.       Шаназ затаила дыхание, но взгляд всё же пополз дальше вверх. Тело вытянутое, узкое, как ствол старого дерева, расширялось к плечам, из которых уже росли непропорционально длинные руки, свисавшие до самой воды. Лосиная голова с облезшей до самых костей кожей, пасть с острыми, истекающими густой слюной зубами, и широкие ветвистые рога, покрытые грязью и наростами.       Девушка застыла, не в силах оторвать взгляда от ярко-жёлтых горящих глаз, которые смотрели точно на неё. Сердце в груди бешено колотилось, но Шаназ боялась даже дёрнуться. Кровь на её руках продолжала тянуться к нему, вытягиваясь длинными, дрожащими нитями. Они уже не были каплями — они стали тонкими потоками, собирающимися в воздухе, как будто невидимые пальцы скручивали их в жгут. Шаназ отдёрнула руку, но кровь сама тянулась к Хозяину болот.       Чудище не двигалось, и вдруг из его груди вырвался рык. Это не было рычание дикого зверя, скорее это было похоже на скрип, когда ветви старых деревьев трутся друг о друга в сильный ветер. Глубокий, сухой, протяжный, в этом скрипе было что-то ритмичное, как если бы звук складывался в слоги. Шаназ не понимала, но что-то внутри неё отзывалась, пробиралось, словно хотело ответить на зов.       Хозяин болот потянул руку навстречу Шаназ, и кровь дрогнула, откликнулась, потянулась к нему в ответ. Его движение было тяжёлым, как у корней, вырывающихся из земли. Когтистые пальцы раскрылись. Рука Шаназ поднялась сама, против её воли. Их пальцы соприкоснулись и кровь начала обвивать его руку, просочилась между его пальцами, впитываясь в тёмную, пористую кожу.       Шаназ вздрогнула, издала громкий, усиленный вдох. Глаза закатились, мир в миг растворился. Её голову будто прошило светом изнутри. Видения ворвались, как поток бурной реки, сорвавшей платину.       Она видела другой мир, древний, грязный, полный крови и боли. Чёрное небо, вороны и река — Шаназ уже бывала здесь и она слышала тот страшный потусторонний рёв где-то в глубине себя. Демон, что пытается разбить оковы её тела, который хочет вырваться наружу. Демон, зов которого она уже несколько лет не слышала, вновь стал реветь, откликаясь своему собрату. Шаназ зажмурилась, закрыла уши, пытаясь вырваться из видения, но не могла, а рёв становился всё ближе, всё ощутимее, всё страшнее. Его горящие алым пламенем глаза вновь смотрели на неё и Шаназ не могла отвернуться от его взора. Демон звал её.       Её лёгкие заполняло что-то холодное. Шаназ не чувствовала ни рук, ни ног, только как тело погружается всё глубже. В момент, когда она раскрыла глаза, чёрная топь уже заполнила всё вокруг. Она не видела солнца, только крохотный тусклый огонёк где-то наверху.       Вздох ворвался резко, наполнив грудь воздухом. Шаназ цеплялась за траву и землю, за толстые корни, ковыряла пальцами ил. Кое-как она выбралась из трясины и рухнула на берег. Пытаясь отдышаться, она бешено озиралась по сторонам, пытаясь понять, в каком мире находится. Это был её мир: болото было всё таким же тихим.       Она едва не утонула. Шаназ лежала на мокрой земле, уткнувшись лбом в корни, и чувствовала, как сердце гулко бьётся в висках. Кровь на её руках больше не двигалась. Она вновь была обычной, человеческой. Но внутри всё ещё отзывался тот звук — тот звериный рёв.       Мокрое платье повисло на теле, как вторая, холодная кожа. Она осторожно перевернулась на спину и посмотрела вверх. Кроны деревьев медленно раскачивались, будто ничего не произошло. Между ветвей пробивался бледный свет. Вокруг никого не было. Только поваленное дерево лежало в воде, наполовину утонувшее, и по его трещине медленно стекала кровь.       Хозяин болот ушёл.       

***

      На ужин жрицы обычно собирались вместе в просторной столовой недалеко от кормильных домов. Шаназ не пошла. Она сидела в кухне в храме в полном одиночестве. На столе перед Шаназ стояла миска с куриным бульоном и ломоть хлеба, к которому она так и не притронулась. Ложка медленно двигалась по поверхности, собирая жировые капельки в одну сторону.       Под рукавами мантии кожа на руках ныла. Костяшки были разбиты, кожа распухла и покраснела, в складках пальцев темнела засохшая кровь, а под ногтями ещё осталась болотная грязь. В некоторых местах кровь подсохла неровной коркой, а где-то раны были свежими и воспалёнными.       Дверь открылась без стука, уверенно. На пороге появилась Луверна. Она вздрогнула, увидев одинокую Шаназ, сидевшую сгорбленно в углу стола. Жрица взглянула на лицо и легко вздёрнула брови.       — Приятного аппетита, — негромко сказала она и прошла в кухню, к печке.       — Спасибо, — еле слышно ответила Шаназ и тут же втянула в себя ложку похлёбки.       Луверна налила себе чашку горячего и сильно пахнущего травяного отвара, и облокотившись о стол, грела руки и глядела на Шаназ. Её взгляд скользнул ниже — к рукам, державшим ложку. Шаназ почувствовала взгляд, но не стала прятать руки. Она лишь на мгновение замерла, а затем снова медленно провела ложкой по дну миски.       Лицо Луверны на мгновение изменилось, стало серьёзным. Она сделала глоток и тут же направилась к выходу.       — Помой руки, — сказала она спокойно. — Занесёшь грязь в раны — будет болеть.       Она вышла также тихо, как и вошла. Шаназ ещё какое-то время сидела неподвижно, прислушиваясь к шагам за дверью, пока они окончательно не растворились в коридоре. Шаназ снова осталась одна. Она взглянула на свои руки, ненадолго задержав взгляд на сбитых кулаках. Ложка загребла ещё немного остывшего бульона.