Глава XII. Борьба за власть.

      Ночью выпал первый снег. Он лёг тонким, почти прозрачным слоем на крыши домов, на ограды, на притихшие огороды за храмом. Вся Суковница на короткий миг стала белой, как будто её укрыли новым холстом. К утру снег осел, потемнел по краям, вдавился в землю и остался лишь неровными полосами вдоль стен, да хрупкой коркой на лужах. С крыш тихо капало, а каждый шаг по утоптанной земле отзывался негромким хрустом.       Двери хлопали чуть громче обычного — сквозняк пробирался в щели. За навешенной простынёй в одной из тёплых комнат тихо переговаривались младшие жрицы, перебирая бельё.       — Я тебе говорю, не просто так это всё, — шёпотом сказала одна. — Верховная… ну ты понимаешь. Бездетная ходит.       — Тише ты, — шикнула строго вторая.       — А что тише? Все знают уже. Кастрировали.       — А как её, ну… как Мазуру? — полушёпотом спросила третья. — Кислотой?       — Да тихо!       — Нет, ну а что? Нужно же знать, от чего лечатся-то.       — Я слышала, не кислотой. Перетянули просто.       — В смысле, перетянули?       — Ну… как скот, знаешь? Чтоб не плодилась. Ты поняла.       — Промейцы так не делают. Если и кастрируют — то наверняка. Выскребли всё там. До крови.       — Если так, то что там лечить вообще?       — Может, и нечего уже.       — Нет, баба Радмила говорила, что вылечит, просто время нужно.       — Радмила-то много что говорит.       Они на секунду притихли и прислушались к звукам снаружи. Показалось, что дверь открылась, но шагов слышно не было. Пелёнки зашуршали в их руках дальше.       — Я слышала, что ее родители собственные ещё в детстве промыли какими-то травами. Мол раз ребёнок проклятый, так лучше самим всё сделать, чем потом вместе с ней на виселицу.       — Да не выдумывай ты. Какие ещё травы?       — Я не знаю. Может, какие есть. Это у промейцев нужно узнавать. Что ты у меня спрашиваешь?       — Выжгли, да и всё. У нас была такая несколько месяцев назад. Помнишь?       — Та, что всё время ходила, за живот хваталась?       — Угу. Всё внутри спайками стянуто. Живого места нет. Одни рубцы, да шрамы.       — Если с ней так же, то чудо будет, если вообще ходит.       Послышался негромкий смешок.       Простыня у входа шевельнулась. Ткань медленно отодвинулась в сторону. Шаназ встала в проёме и взглянула на них. В комнате вдруг стало так же холодно, как снаружи. Млечные матери в миг побелели в цвет их косынок. Та, что держала стопку белья, неловко уронила один край.       — Верховная… — пробормотала она, не поднимая глаз.       Шаназ не сказала ни слова. Её взгляд был спокойным. Она слышала только урывки фраз, но понимала, что говорили о ней — понимала это по их лицам.       Девушки торопливо собрали простыни, пробормотали что-то о делах и почти бегом вышли из комнаты, не осмелившись пройти мимо неё слишком близко, огибая её со стороны.       Снаружи послышались шаги и тяжёлая отдышка.       Жрицы, едва успевшие выскользнуть из комнаты, столкнулись в проходе с Радмилой.       — Доброе утро, — почти хором крикнули все трое.       — И вам, девочки, — буркнула Радмила, проходя мимо. — Ну и холод уже. Ноябрь.       Она с силой потянула на себя дверь, на входе вытерла сапоги о тряпку и откинула простынь, которая висела за предбанником, защищая от сквозняка. Шаназ стояла у стены, скромно сложив руки перед собой. Радмила, увидев её, на миг остановилась, но вместо приветствия коротко кивнула, принимая её присутствие как должное.       — Ну, что у нас сегодня? — сразу обратилась она к Матрёне, сбрасывая шерстяную накидку на скамью. — Кто первый?       Радмила прошла внутрь первой, тяжело ступая по доскам. Шаназ задержалась на пороге на секунду, прежде чем войти следом. Матрёна уже спешила к ним, поправляя передник.       — Двое только только день-два как выродились, одна жалуется на боль внизу живота, — начала она, глядя привычно на Радмилу. — И ребёнок у Акулины… плохо сиську берёт, вялый какой-то.       Радмила оглядела женщин на кроватях хозяйским взглядом, совсем никак не изменивши серьёзного выражения лица.       — Где молодые? — спросила она, делая шаг. — Дай пощупаю.       Увидев Шаназ за спиной Радмилы, роженицы переглянулись и начали перешёптываться. Шаназ стало не по себе, особенно после услышанного от младших жриц. Она опустила глаза и ступила вслед за Радмилой, которая уже подступилась к одной из женщин.       — Живот оголи, — строго сказала ей Радмила.       Женщина нехотя задрала край белого сарафана до груди. Холодные сухие пальцы Радмилы тут же легли на кожу и грубо начали надавливать ниже пупка. Женщина поморщилась от боли.       — Что? Здесь больно? — сухо спросила Радмила.       — Угу, — покивала она и зажмурилась.       Радмила глянула в промежность, на простынь, которая была вся в алых пятнах.       — Кровит, да? Часто? Выходит чего? Сгустки там?       — Я… — женщина замялась и закусила губу.       — Ну? — подгоняла её Радмила.       — Было немного. Сегодня утром, когда…       — Писала давно? — спросила Радмила, грубо перебив.       Женщина снова замолчала, а взгляд её стал метаться то на Матрёну, то на Шаназ, то снова на Радмилу. Старшая спокойно оглянулась, будто что-то искала.       — Горшок выносили? — спросила она уже у Матрёны.       — Нет, должен быть под кроватью.       Радмила медленно, опираясь о край кровати, опустилась на колено и достала ночной горшок. Открыв крышку, она глянула внутрь, покивала, принюхалась и показала Матрёне.       — Видишь? И запах тоже.       — Послед отходит, — кивнула Матрёна.       — Это плохо? — тут же перепугано спросила женщина.       — Жить будешь, — буднично ответила Радмила, поднимаясь, и кивнула в сторону. — А с ребёнком как?       Шаназ слушала молча, пытаясь понять, что происходит и, возможно, чему-то научиться. Одна из рожениц с укутанным младенцем поднялась с кровати, тревожно прижимая к груди свёрток пелёнок. Она тихо, чтобы не отвлекать, подошла к Шаназ сзади.       — Верховная… — неуверенно произнесла она, делая шаг вперёд. — Можно вас?       Шаназ в миг растерялась: она поспешно обернулась, едва услышав своё имя, и с круглыми глазами, подавшись вперёд, вслушивалась в каждое слово женщины.       — Мирослав, он… совсем тихий сегодня, даже не плачет.       Она протянула ребёнка, и Шаназ тут же подставила ладони. Спящий, укутанный до носа малыш лёг в руки Шаназ. Он немного дёрнулся, как будто почувствовал, что его оторвали от матери, но тут же замолк, стоило Шаназ прижать его к себе. Он был тёплым и пах сладковатым молоком.       Шаназ не знала, что сказать. Она держала ребёнка крепко, боясь уронить немного тяжёлый живой комочек.       — Он… давно ел? — спросила она первое, что пришло в голову.       Матрёна обернулась на звук и её глаза округлились. Она тут же подскочила.       — Дайте его, — быстро сказала Матрёна, словно опомнившись. — Он после родов слабенький был. Мы уже смотрели, верховная, вам не стоит сейчас…       Ребёнка почти осторожно, но всё же слишком поспешно забрали из рук. Он тут же поморщился и задёргал ручками, сжимая большой палец, а после и вовсе захныкал.       — Спасибо, мы справимся, — с натянутой улыбкой сказала Матрёна, обращаясь к Шаназ.       Радмила только наблюдала, не вмешиваясь, но брови её напряжённо свелись.       Дверь кормильного дома тяжело захлопнулась за их спинами. Радмила прижала её плечом, чтобы уже по-зимнему холодный сквозняк не пробирался в тёплый дом. Морозный воздух сразу обжёг лицо, дыхание лёгким паром поднялось вверх и растворилось в бледном утреннем небе. Во дворе было тихо, только ворона резко каркнула, взлетев с обледеневшей крыши. Под ногами похрустывала тонкая корка ночного снега, уже подтаявшего и ставшего серым льдом.       Радмила шла первой, неторопливо, Шаназ — на полшага позади. Между ними было молчание, но Шаназ ощущала ещё и какую-то недогово́ренность, напряжение от того, что произошло внутри.       У крыльца палат для беременных Радмила вдруг остановилась, поправила на плечах шерстяную накидку и только тогда повернулась к Шаназ. Лицо её было спокойным, даже мягким; в уголках губ появилась почти заботливая улыбка.       — Мне не хотелось говорить об этом при женщинах, верховная, — произнесла она негромко. — Роженицы, особенно молодые матери, бывают очень взволнованны, и они не совсем понимают ваше положение. Вы верховная жрица, глава Вселенского храма и ваше место там, рядом с алтарём, а наше здесь — в палатах, рядом с больными и беременными женщинами. Это порядок. И я бы хотела вас попросить впредь не нарушать его и не лезть туда, где мы работаем многие годы.       — Та женщина, она сама…       — Я понимаю, вы хотите помочь, верховная, это похвально. Но у каждого здесь своё место. Надеюсь, вы понимаете?       Радмила заглянула в глаза, явно ожидая подтверждения. В её словах не было грубости, она пыталась говорить как можно мягче, но всё же чувствовалась граница, проведённая твёрдой рукой. Лицо Шаназ осталось спокойным, только под широкими рукавами алой мантии пальцы сами собой сжались в кулак, и свежие раны отозвались тупой болью.       — Конечно, — ответила она.       Улыбка снова пробилась в уголках губ Радмилы. Она чуть пощурила глаза и, наконец, обернулась к двери в палаты.       Тёплый, тяжёлый воздух с запахом трав и влажного белья окутал их. Окна по углам были запотевшими, по стеклу лениво стекали капли. Млечные матери сразу засуетились при виде Радмилы, которая тяжёлым шагом прошла внутрь. Шаназ зашла следом и увидела, что ни Молены, ни Милы сегодня не было, и от этого стало не по себе — она словно осталась с Радмилой один на один.       Комната тянулась узким тёплым коридором из тел — животы под одеялами поднимались и опускались в одном ритме дыхания. Завидев старшую, беременные стали приподниматься, переворачиваться, придерживая тяжёлые животы. Несколько худых болезненных женщин в дальнем углу с надеждой взглянули на Радмилу, присели на край, всем видом показывая, как сильно они её ждут.       Взгляд старшей прошёл по всем от стены до стены.       — Ну, — коротко сказала Радмила, потирая замёрзшие пальцы. — С кого начнём?       Младшие жрицы обступили её.       — У Дарьи отёки на ногах сильнее стали, — торопливо рассказывала одна из них. — И спину тянет, встать не может. Уже второй день лежит, мучается.       Радмила подошла к молодой полноватой девушке и привычно откинула край одеяла.       — Ноги покажи.       Дарья неловко приподняла подол длинной рубахи. Лодыжки до колен были распухшие, кожа натянутая, блестящая. Радмила с силой надавила пальцем, оставив бледную ямку, которая с трудом разглаживалась.       — Солёное ешь? — спросила она сухо.       — Немного только… — виновато прошептала та.       — Немного — это сколько?       Женщина замолчала, стыдно опустив глаза. Радмила поняла всё без ответа.       — Воду урезать, — бросила Радмила жрице по левую руку. — И отвар из хвоща. Три раза в день. Если к вечеру не спадёт — позовёшь.       Она уже переходила к следующей кровати, не задерживаясь, сразу же начала смотреть живот беременной. Шаназ стояла чуть в стороне, наблюдая. Она старалась не упускать ни одного движения: как Радмила кладёт ладонь, как слушает сердце, какие вопросы задаёт. В её движениях, в её словах, чувствовался многолетний опыт — сотни, если не тысячи женщин прошли через её руки. Её любили, её боялись, её уважали, и Шаназ понимала за что.       Когда они подошли к следующей женщине, Шаназ её узнала — та всегда ловила её после утренних молебнов, рассказывала, как ребёнок толкается, как «упрямится», и улыбалась так широко, как будто уже держала его на руках. Сегодня улыбки не было. Она держала живот обеими руками. Лицо её осунулось, посерело, под глазами темнели круги, а веки распухли от бессонных слёз.       — Ну чего ты, Василёк, — спросила Радмила, кивая её на живот, который та не отпускала не на секунду. — Что случилось? Так сильно пинается?       — Не шевелится, — заплаканным голосом сипло ответила Василиса. — Совсем не шевелится, баба Радмила.       — Спит просто, — ответила Радмила без сомнений. — Накручиваешь себя.       — Нет, он всегда… — ответила женщина, тревожно глядя то на неё, то на Шаназ. — Верховная, вы же помните, я всегда говорила, как малыш толкается, но…       Слёзы сами выступили у неё на глазах и она с силой шмыгнула носом, пытаясь сдержаться.       — Я не чувствую его, — сказала она, глянув на живот.       Она посмотрела в глаза Шаназ, будто молила о помощи. Шаназ застыла, боясь даже пошевелиться — слова Радмилы о том, чтобы она не лезла, останавливали. И Радмила это заметила. Старшая внимательно взглянула на беременную, нахмурилась, облизала губы и откинула край одеяла. Живот тяжело провисал вниз, кожа натянута до белесоватых растяжек, пупок торчал, как пуговица. Радмила аккуратно провела ладонью под пупком.       — Сколько он молчит? — спросила старшая уже серьёзно.       — День… может больше, я не помню.       — Схватки были?       — Ночью… нет, не было.       Радмила тяжело затянулась воздухом. Вокруг стало тихо, словно все прислушивались к ребёнку внутри. Ладонь старшей ходила взад-вперёд, точно искала хоть что-нибудь, за что зацепиться. Но ничего. Она уже опустила ухо и приложила к животу. Все затаили дыхание. Но не прошло и минуты, как Радмила встала и с ровным лицом сказала:       — Мёртв.       Женщина в миг побледнела, почти слившись с побеленной стеной. Слёзы с её глаз исчезли, иссохли. Рот раскрылся в немом крике, а дыхание остановилось вовсе. Её прошибла мелкая дрожь.       — Как… мёртв? — всё, что она смогла выдавить из пересохшего горла.       — Ребёнок мёртв, — всё также леденяще спокойно повторила Радмила. — Через пару дней, может сегодня ночью, выродишься.       — Так он же совсем недавно…       — Такое случается, — грубо перебила Радмила. — Детки не доживаются буквально несколько дней до рождения. Ты не первая и не последняя. Родишь другого, и всё будет хорошо.       — Посмотрите ещё раз! — вырвалось у неё с криком.       — Я уже всё посмотрела. Мне нужно и других осмотреть.       Радмила уже отвернулась и сделала шаг к следующей кровати. Василиса было хотела что-то сказать, но её взгляд зацепился за Шаназ, как за последнюю надежду.       — Верховная! — окликнула она её и подалась вперёд, вытягивая руки. — Прошу вас, сделайте что-нибудь!       — Она ничего не сделает, — ответила Радмила, даже не обернувшись. — Она такой же человек, как и мы все.       Шаназ не отступила. Она смотрела точно на живот, будто пыталась заглянуть за кожу. Внутри она не ощущала ничего, только холодную пустоту. И тут…       Толчок.       Едва ощутимый, мелкий, робкий стук маленького сердца где-то в глубине. Шаназ чувствовала его тепло кожей, видела, как кровь медленно толкнулась где-то внутри.       — Что такое? — робко спросила Василиса, видя как изменилось лицо Шаназ.       Шаназ шагнула вперёд и прислушалась ещё раз. Толчок. Да, он был и она слышала его. Она вздрогнула и взгляд забегал.       — Он жив… — прошептала она сама себе, а потом обернулась к Радмиле и крикнула ей в спину: — Ребёнок жив!       Все замерли. Радмила медленно обернулась.       — Что ты… — осеклась она и продолжила сквозь зубы, — О чём вы говорите, верховная? Ребёнок мертв — я не слышу его сердца.       — Зато я слышу, — твёрдо ответила Шаназ смотря Радмиле в глаза. — Он жив, но очень слаб. Ему нужно помочь.       Шепот пробежал по комнате. Женщины переглядывались, смотрели то на Шаназ, то на Радмилу, ожидая ответа. Даже млечные матери, прикрыв рот рукой, что-то друг другу сказали.       — Я не видела, чтобы вы даже коснулись живота, не то что прислушались. А я не слышала ничего, кроме тишины её утробы.       — Я маг крови, вижу и слышу сердце каждого здесь. И сердце её ребёнка живо, но бьётся слабо.       — Прошу, — Василиса схватила Шаназ за рукав и потянула на себя, — Прошу, спасите его!       — Как мы ему поможем? — голос Радмилы стал грубым. — У неё не было схваток, она не раскрыта! Она не сможет родить его через силу просто потому что так захотели вы!       — Только если использовать травы… — сказала одна из жриц.       Строгий взгляд Радмилы тут же упал на неё и девушка, поняв, что сказала лишнего, в страхе прикрыла рот рукой.       — Я на всё согласна! На всё! — кричала Василиса, всё время оборачиваясь к Шаназ. — Умоляю, только не бросайте моего малыша!       — Эти травы, — обернулась Шаназ к Радмиле, — мы можем использовать их.       — Хотите подтолкнуть схватки, верховная? Вы хоть знаете, на что обрекаете эту женщину? Она может не пережить роды. Мы не можем рисковать матерью ради мёртвого ребёнка.       — Умоляю, верховная, позвольте, — прошептала Василиса, не отпуская руки Шаназ. — Я готова к этому.       Радмила не повысила голос. Она лишь выпрямилась и сделала шаг вперёд, так что между ними осталось меньше ладони воздуха.       — Вы не можете…       — Могу, — перебила её Шаназ. — Ведь я принимаю решение.       Слова повисли между ними тяжёлым камнем. Радмила сжала губы и на секунду отвела взгляд в сторону женщины на кровати, будто прикидывала цену. Потом наклонилась ближе и едва слышно сказала:       — Если она не выдержит, мы потеряем не только ребёнка, но и мать. Это будет на твоей совести.       Радмила глянула на жриц и кивнула им.       — Зовите в Красный дом Багряну и Арину, передайте им, что мы будем использовать травы для схваток. И молитесь Рахнэ, чтобы она пережила сегодняшнюю ночь.

***

      Воздух в сенях был окурен багульником. Его дым висел под потолком сизыми слоями, медленно стелился вдоль стен, цепляясь за потемневшие балки. От терпкого, горького запаха кружилась голова и першило в горле. Шаназ несколько раз невольно сглотнула, пытаясь привыкнуть, но дым всё равно саднил, оставляя во рту сухую горечь.       Она сидела на низкой скамье у стены. Дверь Красного дома была плотно закрыта изнутри — тяжёлая, дубовая, с тёмными прожилками, затёртая ладонями. Шаназ была здесь впервые, и дальше, в родильный зал, который здесь называли багревальней, её не пустили. Ей указали на скамью у стены и коротко сказали ждать.       Слева у стены стоял длинный стол, накрытый выцветшим полотном. На нём лежали свёрнутые полотенца, деревянные чаши, пучки трав, связанные грубой нитью. Некоторые уже были обуглены на концах — их жгли, чтобы окуривать помещение. Под столом в ряд стояли несколько вёдер, доверху наполненных чистой водой. В тусклом свете окна на поверхности воды дрожали слабые отражения огня — в углу тихо потрескивали дрова в глиняной печи, и жар от неё медленно расползался по комнате, смешиваясь с дымом трав.       За дверью, в багревальне, сначала было тихо. Доносилось только шуршание и спокойный деловитый голос старших жриц. Они говорили негромко, коротко, обсуждали обычную для них работу. Слова разобрать было трудно — они сливались в приглушённый гул.       Потом закричала женщина.       Крик ударил в дверь так резко, что Шаназ невольно вздрогнула. Он распался на короткие, рваные звуки, будто тело самой Василисы не выдерживало их целиком.       — Болит… — донёсся изнутри надломленный голос. — Баба Радмила… живот… сильно…       — Терпи, — послышался строгий голос Радмилы. — Травы сжимают, сама хотела рожать.       Женщина снова закричала, на этот раз дольше. Крик тянулся, ломался, переходил в тяжёлое, захлёбывающееся дыхание. Шаназ невольно сжала пальцы на коленях, слушая, как один крик переходит в другой, как между ними становится всё меньше времени.       — Дыши, — сухо сказала ей Радмила. — Ещё не раскрылось. Будет больно. Арина, подставь таз.       Послышались быстрые шаги, глухо отдающиеся в досках пола. Затем плеснула вода, кто-то торопливо передвинул что-то тяжёлое. Василиса уже не пыталась говорить — только кричала всё громче, срывая голос. В этих криках было столько боли, что казалось, будто каждое новое сокращение разрывает её изнутри.       — Терпи, Василиса, ещё немного.       От дыма багульника начала кружиться голова. Шаназ потеряла счёт времени. Она сидела неподвижно, не сводя глаз с двери. Доски на ней были потёрты руками, местами вытерты почти до белизны. Сколько женщин, сколько жриц проходили через этот порог? Сколько раз здесь ждали, затаив дыхание, пока за дверью рождалась новая жизнь, или боролись за неё? Шаназ было сложно представить, в каком священном месте она находится.       — Дыши! Дыши, говорю! — кричала Радмила, пытаясь пробиться через крик Василисы. — Давай, моя хорошая, ещё чуть-чуть.       Крик сорвался в длинный, протяжный стон, тяжёлый и глухой. За ним последовала неожиданная тишина, будто кто-то задул свечу. Шаназ с испугом подскочила и прислушалась к происходящему за дверью.       Прошла секунда.       Другая.       Плотная тишина стала невыносимой. В ушах вдруг зазвенело, будто мир на мгновение провалился в пустоту. Шаназ сжала кулаки, зажмурилась и закусила губу, стараясь не думать о том, что могло случиться за дверью.       И тут, словно из темноты, пробился тонкий, едва различимый писк. Сначала такой слабый, но он, как лучина, стал разгораться, превращаясь в детский плач. Тихий, прерывистый, будто ребёнок только учился дышать. Но живой.       Шаназ невольно улыбнулась и облегчённо выдохнула.       — Послушай, какая глотка у парня, — радостно воскликнула Багряна.       В багревальне сразу стало шумнее. Послышались быстрые шаги, тихие голоса, кто-то передвинул таз, снова плеснула вода.       — Держи, мать, — раздался усталый голос Радмилы. — К груди, к груди прикладывай. Дай ему ощутить материнское тепло.       Плач ребёнка всё ещё звучал за дверью — слабый, но упрямый. Сквозь голоса и суету, он пробивался снова и снова. Маленькое сердце внутри него всё же билось.       Двери багревальни наконец приоткрылись и из родильного зала вышла Арина. Её лицо по нос было спрятано за завязанной на затылке тканью. Она даже не глянула на верховную, только торопливо прошла мимо и выбежала на улицу. Через несколько минут она вернулась с парой млечных матерей, несших свёрнутые носилки.       Проход раскрылся настежь и тёплый, густой воздух вырвался наружу вместе с запахом крови, мокрых полотенец и трав. На мгновение дым багульника заколыхался под потолком сеней. Василису вынесли на носилках, накрытую простынёй. Лицо её было бледным, почти серым от усталости, мокрые волосы прилипли ко лбу, а глаза прикрыты. На груди, завернутый в грубое полотенце, лежал ребёнок.       Веки Василисы дёрнулись, когда её проносили мимо Шаназ. Она вздрогнула, повернула голову — на секунду она словно не поверила, что та всё ещё здесь. Потом её губы дрогнули, и на глазах снова выступили слёзы.       — Верховная, вы… — прошептала она, прижимая свёрток ближе к груди. — Спасибо вам… Спасибо… если бы не вы… Мой сын… Это всё благодаря вам.       Шаназ не ответила. Она посмотрела на ребёнка — завёрнутое в пелёнки маленькое лицо, сморщенное и красное, тонкие губы, которые всё ещё подрагивали во сне. Он был жив.       Только когда они прошли мимо, Шаназ заметила Радмилу. Старшая стояла чуть позади, у самой двери. Передник её был тёмный от крови, рукава закатаны до локтей, на руках — густые бурые пятна. Волосы выбились из-под платка, прилипли к вискам. Лицо её было измотанным и тяжёлым. Она просто стояла и молча смотрела, как Василиса благодарит Шаназ. В этом взгляде не было ни злости, ни удивления — только усталость.       Жрицы и роженица постепенно ушли дальше по двору. В сенях Красного дома стало тихо. Шаназ повернулась к Радмиле, чтобы что-то сказать. Но не успела. Ладонь резко хлестнула по щеке. Глухой звук отозвался в тесном помещении. Голова Шаназ дёрнулась в сторону, и на мгновение в глазах вспыхнули искры. Шаназ замерла. Щека горела. Радмила стояла прямо перед ней, тяжело дыша. На её лице была только жёсткая, холодная решимость человека, который привык доводить своё слово до конца.       Она наклонилась чуть ближе и тихо, почти сквозь зубы сказала:       — Больше не смей перечить моим словам. Ты поняла меня?       После этого она развернулась, взяла со стола чистое полотенце и грубо вытерла руки. Ни разу больше не посмотрев на Шаназ, Радмила прошла мимо и вышла из сеней.       Дым багульника всё ещё висел под потолком. В печи тихо потрескивали дрова. Щека пульсировала тупой болью.       

***

      Небо только светлело на востоке бледной жёлтой полосой, но люди уже забили зал Вселенского храма полностью. Женщины тихо переговаривались, поправляли платки, ставили у стен корзины и узлы с подношениями. Некоторые, кто не смог пробиться внутрь, стоя снаружи, терпели влажный болотный холод, но продолжали стоять и слушать молитву. И́бо изъ чре́ва исхо́дитъ жи́знь, и крóвь ѿверза́етъ врата́. И́же ро́ждьшисѧ зна́мѧ е́сть, но чу́до во ма́тери.       Где-то у входа заплакал ребёнок, и мать сразу же прижала его к груди, укачивая. Исхудавшая женщина, держась обоими руками за живот, старательно нашёптывала молитву. Шаназ стояла перед алтарём с раскрытой Книгой Алого Сердца. Благослове́но чре́во, и́же тя́готу но́ситъ. Благослове́на крóвь, и́же пути́ ро́жденїю ѿверза́етъ.       С тех пор, как она впервые стояла здесь, с трясущимися руками, запинаясь, читала эти строки, она научилась держаться иначе. Голос уже не дрожал, руки больше не искали опоры в краях тяжёлой книги, а взгляд всё реже поворачивался к Луверне. Она привыкла к тому, как десятки глаз поднимаются на неё, как внемлют её словам и шепчут в унисон вслед за ней строки. Шаназ привыкла и к своему новому имени — Багровая Матерь. Теперь оно ложилось на плечи почти естественно, как тяжёлая алая накидка, которую она надевала на молебен. Благослове́ны гру́ди, и́же мле́комъ пита́ютъ. Благослове́ны ру́ки, и́же пло́дъ держа́тъ безъ стра́ха.       Щека уже не болела, но Шаназ всё ещё помнила звук той пощёчины. Она понимала, за что именно Радмила ударила её. Шаназ перешла черту, которую нельзя было переходить, и Радмила поставила её на место. И она не сомневалась, что старшая жрица не оставит это.       Пока она читала молитву, взгляд её невольно скользнул по рядам жриц. Старшие сидели ближе к алтарю, младшие — чуть поодаль, как всегда. Они слушали молча, опустив головы, но Шаназ чувствовала их присутствие. Она знала, что приговор уже вынесен. Возможно, не сегодня. Может быть, через день или через неделю. Но рано или поздно, Радмила скажет своё слово — и тогда всё закончится, её выгонят и вся жизнь в храме подойдёт к концу. Я́ко чрезъ ма́терь дѣ́йствуетъ Рахнѣ̀, боги́нѧ крóви и мѧ́са. И дѣ́ти, и́же ро́ждьшисѧ, зна́мѧ сꙋ́ть ми́лости еѧ́.       Шаназ медленно провела пальцем по строке в книге и продолжила читать. Голос её звучал спокойно, как и должен звучать голос Багровой Матери. Никто из стоящих в храме не мог бы догадаться, что в этот момент она уже мысленно готовилась уйти. Но Шаназ давно привыкла к тому, что любое место, которое ей начинало казаться спокойным, рано или поздно приходилось покидать. Я́ко крóвь не истощи́сѧ, и чре́во не затвори́сѧ. Во и́мѧ Рахнѣ̀, Ма́тери всероди́вшиѧ. Си́це да бу́дет.       Молитва подошла к концу и Шаназ сразу же сшагнула с алтаря вниз, к женщинам, которые уже выстроились в ряд за благословением от верховной жрицы. Она с улыбкой желала напутствий, как умела — без высоких речей, без богословия, а просто и прямо.       — Да благословит вас Рахнэ, — добавила она вслед уходящей женщине.       Среди стоявших на благословение неожиданно появились пятеро старших жриц во главе с Радмилой. Они шагнули вперёд уверенно, почти строем, встав перед Шаназ, и девушка боязно вздрогнула. Даже Луверна, испугавшись их появления в полном составе, вышла из-за занавеси и встала рядом с ней.       — Верховная, — поприветствовала Радмила с лёгкой ухмылкой, — мы бы хотели с вами поговорить.       Люди вокруг притихли. Несколько женщин, уже получивших благословение, не спешили расходиться и с любопытством оглядывались на старших. Радмила сложила руки на поясе передника и продолжила уже спокойнее:       — Сложившаяся недавно ситуация заставила нас пересмотреть наше отношение к вам. Мы, старшие матери, посовещались и решили, что допустили ошибку. Было неправильно, при вашем положении во Вселенском храме, что вы наблюдали за работой жриц… со стороны. У рожениц и младших жриц могло возникнуть неправильное представление о власти в храме.       Она на мгновение оглянулась на остальных старших, словно проверяя, согласны ли они. Те, почти одновременно, кивнули.       — Поэтому мы вынуждены вас просить.       — О чём? — тихо спросила Шаназ.       — Мы просим вас, верховная, работать вместе с нами, — просто ответила Радмила. — Осматривать и лечить рожениц.       Шаназ растерянно моргнула и взглянула на каждую старшую.       — Вы хотите чтобы я… стала одной из вас?       — Не отказывайте нам! — поспешно вмешалась Багряна, шагнув вперёд. — С вашим даром мы можем спасти многих. Рахнэ послала вас к нам, чтобы помочь этим женщинам и их детям!       Старшие жрицы молчали, ожидая ответа. Повисла пауза.       — Вы примете нашу просьбу, верховная? — спокойно спросила Радмила.       Шаназ не знала, что сказать. Она ожидала чего угодно — упрёков, изгнания, холодного приказа покинуть храм. Но не этого.       Неожиданно, в спину ей врезался кулак Луверны — жрица, не снимая улыбки, ткнула Шаназ, чтобы та не молчала.       — Да… — наконец ответила она. — Да, конечно.       Радмила коротко кивнула. Улыбка Багряны стала шире. Остальные только довольно переглянулись.       — Мы очень рады, — ответила за всех Радмила. — А теперь, пожалуйста, давайте пройдём в длинный дом. Нам очень важно узнать ваше мнение о состоянии нескольких беременных.       Все пятеро развернулись и пошли к выходу. Шаназ на секунду застряла на месте, но из её рук забрали Книгу Алого Сердца. Луверна кивнула ей идти за жрицами — тем спокойным жестом, каким матери отпускают детей. Сама же развернулась и пошла за алтарь.