Глава XIV. Семейные узы.

      День Шаназ теперь начинался вместе с днём старших матерей. Они просыпались засветло и первым делом шли на кухню завтракать. Ели плотно. Этого должно было хватить до полудня, а иногда и до вечера, если роды застанут до обеда.       На столе всегда было много еды — яйца, сыр, тёплый хлеб, масло, даже молодой козий творог, который Шаназ попробовала впервые. Она не сразу поняла, откуда в бедной болотной деревне берётся такое изобилие. Потом увидела сама: к храму ежедневно тянулись люди с узлами, корзинами, мешками. Кто приносил молоко или мясо, кто жертвовал муку, а кто и деньги. Храм принимал всё, но никогда не просил за свою работу ничего.       Кормили жриц только лучшим. Местные не обделяли, ведь Суковницы жили вокруг храма так же, как дети живут вокруг матери. Вся деревня обязана храму, все кормятся с рук старших матерей. Не будет их — не будет и Суковниц.       Ели все вместе, попутно обсуждая основные дела на день. Обычно говорила только Радмила, чётко и по делу, без лишних указаний. Остальные слушали, кивали, изредка добавляя что-то от себя. Шаназ молча слушала.       Сразу после завтрака утренний туалет. Умывались, расчёсывали и укладывали волосы под платок, состригали ногти под корень коротким ножом. Одежда у старших менялась часто — раз в два дня было новое платье, новая накидка. Если было пятно крови или чего другого телесного — стирали сразу, иногда меняя до трёх платьев за день.       Уже на выходе из храма их ждал застеленный стол. На нём свежие полотенца, несколько вёдер с тёплой водой, бочка с золой и кувшин с уксусом. Рукава закатывали до локтей, не меньше, щедро натирая руки влажной золой, пока та не начинала пениться, а кожа не краснела и не начинала щипать. Смывали водой и протирали всё уксусом — от кончиков пальцев до локтя.       Возле Красного дома тоже кипела утренняя работа. У входа горела жаровня, над огнём висела железная решётка, и одна из кровяных матерей по очереди проводила над пламенем инструменты, держа их щипцами, пока металл не начинал едва заметно темнеть.       — Не трогай руками, — строго бросила она младшей, когда та потянулась поправить нож. — Уже чисто.       Младшая послушно отдёрнула ладонь и тут же пошла к кадке с чистой водой. Если же жрица случайно задевала грязную тряпку или дверной косяк после того, как вымыла руки, она молча возвращалась к кадке и начинала всё заново.       Полы в длинных домах мыли по несколько раз за день. Дверные ручки протирали уксусом так часто, что они посветлели и пахли кислым. Баня почти не остывала — из неё всё время выходил пар, а печные трубы коптили воздух горьким торфяным дымом. У входа висели мокрые полотенца и сушились простыни.       Иногда жрицы даже прерывали работу, чтобы пойти мыться. Сначала Шаназ это казалось странным. В Коллегии за подобное могли бы и наказать за леность. Здесь же старшая могла сама сказать:       — Иди в баню. Потом вернёшься.       Сами же старшие строго следили не только за роженицами, но и за жрицами — как выглядят, убраны ли волосы, насколько чистое платье и как давно стригли ногти. Могли отправить переодеваться или мыться, а могли и просто выгнать. Никто не хотел этого. Шаназ не раз слышала, что быть жрицей в Суковницах — одно из самых почётных званий, а для женщины нет ничего важнее, чем служить при храме.       В самом храме Рахнэ почти не говорили о богине, не читали молитв и не делали сложных обрядов. Но всё происходящее выглядело куда более строгим и обязательным, чем любой храмовый ритуал. И Шаназ постепенно начинала понимать: женщин и детей от горячки здесь защищает не чудо и не благословение — их защищает порядок. Со стороны всё это могло показаться ворожбой или тайным знанием, переданным богиней, но чем дольше она наблюдала за старшими, тем яснее видела — за каждым движением стояла не вера в чудо, а опыт. Опыт, основанный на крови, смертях и спасённых детях.       Чаще всего Шаназ отправляли к беременным. Она прикладывала ладонь к тёплой, натянутой коже живота, вслушивалась не ушами, а чем-то внутри себя — чувствовала, как кровь растекается по телу, как два сердца бьются в такт. Радмила даже научила её как ощупывать живот, и пару раз Шаназ даже ощущала, как маленькая пятка упирается ей в ладонь. Роженицам же очень льстило, что верховная жрица лично посещает и осматривает их. Луверна так и того лишний раз гнала Шаназ в длинные дома, вместо того, чтобы сидеть в храме. Она уверена — это дарит людям надежду куда сильнее, чем молитвы и проповеди.       В палатах Шаназ часто пересекалась с Милой и Моленой. Шаназ помогала им и таскать воду, и ходить в столовую за едой, и протирать окна. Старшая Лисица постоянно ругала её за это: «Не гоже верховной млечным помогать». Но Шаназ только улыбалась в ответ. Ей нравилось, что она смогла найти подруг. Иногда, таская тяжёлые вёдра вместе с ними или стоя у запотевшего окна с тряпкой в руках, Шаназ ловила себя на странном чувстве — она здесь больше не чужая.       — Кормилица, сходи забери нам бочонок золы, — невзначай сказала Молена.       — Где я его тебе возьму? — возмутилась Мила. — Замок на подвале видела?       — Так сходи на пирс, так как раз разгружают.       — Кого разгружают? — округлила глаза Мила.       — Утром Божена вернулась. Там девки с соседнего дома себе и простыней набрали и мешочки какие-то. А нам зола нужна, полы нечем мыть.       — Как вернулась? Уже?       — Месяц прошёл вообще-то. Ты как обычно в облаках летаешь?       — Значит, тихие деньки подходят к концу? — вздохнула Мила.       Молена молча покачала головой.       — Почему? — тихо спросила Шаназ, выжимая тряпку.       — Скоро сами всё поймёте, верховная.       Через какое-то время со двора послышался шум. Шаназ выглянула наружу. Деревянные створки ворот распахнули настежь, и внутрь уже тянулись люди с мешками и бочкам. На землю с телег в одну большую кучу скидывали вещи. Сваленные вперемешку, ещё не разобранные, они занимали почти весь проезд — тюки грубого полотна, мешки с серой каменной солью, мотки нитей, перевязанные верёвками пуды сухих лекарственных трав, тяжёлые глиняные кувшины, обмазанные воском по горлышко. На самом верху, перекосившись, лежал деревянный родильный табурет с потемневшими от времени ножками.       Молена ткнула Милу в бок локтем.       — Слышишь, Милка, пойди забери нам мешок соли, а?       Жрицы тут же начали растаскивать привезённое. Кто-то уже пытался вытянуть из-под мешков длинный рулон белёного полотна. Две девки спорили над ящиком с пустыми пчелиными сотами, кому больше нужен воск. У самой земли лежала перевёрнутая корзина, из которой выкатились нарезанные бруски мыла. Один уже успели раздавить сапогом, и серо-жёлтая масса расползлась по грязи, источая резкий щелочной запах.       С повозки спрыгнула молодая женщина. Она была в дорожном плаще, запылённом по подолу, но даже сквозь усталость в её движениях чувствовалась мягкость. Лицо открытое, светлое, волосы выбились из-под платка и лежали на висках влажными прядями. Она быстро оглядывалась по сторонам, словно искала кого-то взглядом.       — Девочки, ну осторожнее, там стекло! — взволнованно крикнула она, видя, как жрицы неаккуратно рыскают по ящикам.       — Кто это? — спросила Шаназ.       — Это кровяная мать Божена, — ответила Млечана. — Раз в полгода она едет в город, на ярмарку, закупать всё необходимое для храма.       — Это уксус до конца зимы, его в подвал тащите — приказывала она, пытаясь уследить за всем, кто что берёт. — И не открывайте, а то выдохнется.       К ней подбежала Арина.       — А где мама? — спросила Божена у неё.       — В млечных домах, — наспех сказала она и подошла ближе. — Мне нужно кое-что тебе передать от неё.       — Что такое?       — Там… — Арина осеклась и огляделась по сторонам, будто кого-то выглядывала. — Верховная вернулась.       — Кто?       — Верховная жрица вернулась в храм. Мать хотела передать тебе, чтобы ты…       Глаза её округлились в миг и она начала в панике смотреть по сторонам.       — Заряна! — вдруг громко, почти с отчаянием, крикнула она. — Заряна, дочка, где ты?!       Шум во дворе будто вспыхнул заново. Младшие жрицы стали переглядываться. И тут, как гром среди ясного неба, что-то с грохотом упало. И вдруг из-за угла вылетела девочка лет одиннадцати, а за ней неслись гуси, сбежавшие из загона. Розовощёкая, растрёпанная, с подолом, зажатым в кулаке. Сапоги шлёпали по сырой земле, волосы летели за спиной, как чёрное пламя. Она бежала так быстро, что едва не сбила одну из жриц, но только засмеялась в ответ на возмущённый окрик.       — Заряна! — уже почти в отчаянии крикнула Божена.       Но Заряна не останавливалась — она со звонким смехом бежала по двору, пока гуси с громким гаканьем неслись за ней.       — А-а-а! Спасите! Помогите! — кричала девочка. — На меня напали дикие болотные гуси!       Молена усмехнулась краем губ.       — Вот и пришёл конец нашему спокойствию, — со вздохом сказала она.       — А кто это? — спросила Шаназ, не отрывая взгляд от бегающего ребёнка.       — Это? — переспросила она. — Будущая старшая матерь храма.       Шаназ нахмурилась.       — Почему?       — Потому что это Заряна, Боженовна дочка, — ответила она спокойно. — Единственная внучка нашей бабы Радмилы.       Заряна запрыгнула на телегу и начала бросаться в разозлённых птиц всем, что попадалось под руку. На землю полетели глиняные горшки, которые с глухим звоном разбивались. Роженицы взволнованно охнули, жрицы со смехом показывали пальцем, а Арина недовольно поморщилась и покачала головой.       Увидев обескураженную Шаназ, старшая дочь Радмилы уверенным шагом пошла в её сторону.       — Доброго здравия вам, верховная, — с коротким поклоном поприветствовала Арина. — Мама сегодня с утра было очень занята в Красном доме, поэтому попросила меня пригласить вас. Мы были бы рады видеть Багровую Матерь на нашем семейном ужине сегодня вечером. Ваша мать, верховная жрица Миваны, также приглашена.       — Луверна не моя мать, — негромко ответила Шаназ.       Арина даже и не думала извиняться, молча ожидая ответа Шаназ.       — Мы придём.       Жрица, не изменившись в лице, перевела взгляд на Милу и Молену.       — А вы чего бездельничаете? — строго спросила она и девушки машинально выпрямились. — Работы нет? Я сейчас найду.       — А мы… за водой вышли, — с дрожью в голосе ответила Мила и обернулась на подругу. — Да, Молена?       — Ага, — как ни в чём не бывало, ответила Молена. — Старшая Лисица сказала шесть вёдер принести: по одному в каждую руку и третье в зубы.       — Молена, смотри мне, — сложив руки на груди, покачала головой Арина. — Красный дом плачет по тебе. Как только я стану старшей матерью, ты тут же станешь моими руками.       — Пойдём отсюда, Кормилица, — Молена, заметно занервничав, схватила Милу за руку и потащила в сторону. — Пока меня прямо тут не сделали кровяной матерью.

***

      Шаназ с раздражённым выдохом натянула платье через голову и резко дёрнула его вниз, расправляя складки на груди.       — Зачем я им? Это семейный ужин, а я не их семья — я им никто! — прошипела она. — Тебя вообще назвали моей матерью… Радмила что, хочет породниться со мной?       Шаназ сделала шаг назад и взглянула на себя в полный рост в отражении небольшого зеркала на стене. Свет из окна падал сбоку, делая плечи ещё шире, чем они были на самом деле, от чего светло-жёлтое платье с широкими полями на ней выглядело неуместно, а высокий рост делал только хуже. Шаназ провела ладонью по груди, будто пытаясь пригладить несуществующие складки ткани, затем опустила взгляд ниже — к разбитым рукам, к голым щиколоткам. Это было уже третье платье, которое она примеряла — Луверна лично выбирала наряд для неё на рынке с самого утра. Сама же жрица, сидевшая на кровати, молча перебирала чётки из тёмных обсидиановых бусин и наблюдала за Шаназ.       — Да, мы с Радмилой стали… ближе, — продолжила Шаназ, отворачиваясь к стене, — но всё-таки я не собираюсь быть её невесткой.       Она потянула края подола наверх, снова сняла платье через голову и повесила его на край стула, оставшись в одной белой полупрозрачной сорочке до колен. Шаназ посмотрела в отражение и увидела ухмылку Луверны.       — Ну что? — Шаназ резко обернулась к наставнице и выдохнула. — При чём тут их дом, Суковницы, все эти люди? Я всего лишь жрица. Верховная, да, но моё место здесь, в храме, а не там.       — Ты не просто настоятельница Вселенского храма, Шаназ, — со снисходительной улыбкой ответила Луверна. — Ты — верховная жрица Рахнэ. А этот титул, помимо храма, включает в себя все окрестные земли.       Луверна встала и схватила с кровати следующее платье — тёмно-алого цвета. Она встала за спиной Шаназ и перекинула его, приложив ей на грудь.       — Всё Чернотопье принадлежит тебе по праву титула, — продолжила она всё также мягко. — И то, что тебе пока не нужно заниматься политикой и управлением — не значит, что этого не существует. А значит, что это на себя взяли другие: я, Заврин и Радмила.       — Радмила? — нахмурилась Шаназ. — Она же просто…       — Повитуха? — опередила её Луверна. — Ты многого о ней не знаешь.       Шаназ схватила платье за плечи и начала небрежно натягивать его через голову. Луверна отошла на шаг назад, встав у стены, прямо рядом с зеркалом.        — Семья Радмилы управляла этим храмом с того самого момента, как Мазура покинула эти стены. Почти два столетия они были фактически верховными жрицами. И когда у тебя над головой нет власти — ты начинаешь строить эту власть сам.       Голова Шаназ пролезла через ворот и она наконец надела это платье. Длинные рукава прикрывали царапины на руках и только подчёркивали её фигуру и рост. Как ни странно, Шаназ оно понравилось.       — То, что ты сейчас делаешь, Шаназ, это примеряешь эту верховную власть на себя, — сказала Радмила и убрала за ухо выбившийся локон чёрных волос. — Но власть Радмилы намного глубже, чем тебе кажется — она везде. Посмотри на храм: её сёстры — старшие матери, а дочери уже кровяные. Но даже если ты выйдешь за пределы храма, в Суковницы, то узнаешь, что её муж закупает лодки для перевозки паломниц, её старший сын управляет рынком у храма, а младший строит уже вторую гостиницу. Она дала в долг деньги трактирщику после пожара пять лет назад, а потом просто простила его. Все повитухи и няньки Суковниц буквально живут за счёт того, что Радмила отправляет к ним часть матерей. Все деньги, что приходят в Суковницы, проходят через её семью.       Шаназ нахмурилась, глядя на себя в зеркало.       — Откуда ты всё это знаешь?       — У меня была возможность послушать, о чём говорят местные, пока ты занималась работой в кормильных домах.       — Но что тогда значит это приглашение?       Луверна оглядела платье от плеч до ног, поправила поясок, а потом одобрительно кивнула.       — Это значит, что тебя признали властью над ними. И теперь они хотят заключить союз, чтобы ты не отняла то, что у них уже есть.       — И что мне делать?       — Это решать тебе, Шаназ. Ты можешь сломать всё и построить новую власть, где будешь только ты одна. А можешь разделять власть и сконцентрироваться только на самом важном тебе. Но будь я на твоём месте, я бы присмотрелась к этому предложению.       Шаназ уже не смотрела на себя в зеркало. Она опустила взгляд, полностью погрузившись в свои мысли. Но Луверна, сложив пальцы в замок на груди, довольно улыбнулась глядя на неё.       — Хорошее платье, оно тебе идёт. Подходит к твоим глазам.       Луверна шагнула к двери.       — Собирайся, нам нужно уже выходить. Лучше не заставлять себя ждать.       Вечер в Суковницах наступал быстро. Серое небо над болотами потемнело почти незаметно, и только редкие полосы света ещё лежали на воде, как тусклые лоскуты. Во дворе храма один за другим начали светиться окна, младшие жрицы подкидывали прелую древесину в жаровни и скручивали факела из смазанных в смоле полосок тканей. Те, кто стоял у ворот, неспешно подметали дорогу. Когда к воротам подошли две фигуры, жрицы пощурились, пытаясь разглядеть лицо под багровой накидкой. Стоило Шаназ коротким движением скинуть капюшон, как девушки сразу же торопливо открыли ворота.       За пределами тихого храмового двора, Суковницы жили совсем иначе. На рынке ещё было шумно, возле некоторых лавок толпились люди. У таверны горел свет, на крыльце стояли мужчины с кружками пенного. По подмосткам всё ещё бегали дети, пока матери стирали бельё у берега.       Шаназ не знала, куда идти. Она шла за Луверной, которая уверено двигалась по кривым улицам, словно жила здесь не месяц, а несколько лет. Они свернули с главной улицы и пошли вглубь. Доски мостков постепенно сменились утрамбованной дорогой, вымощенной речным щебнем, а затем — широким двором, огороженным частоколом. За ним уже виднелись дома. Не один дом — целое скопление построек, освещённых огнями, словно маленькое поселение внутри деревни.       Частокол здесь был выше, чем у остальных дворов, и плотнее — свежие брёвна без мха и гнили, с аккуратно подогнанными стыками. У высоких ворот горели два факела, закреплённые в железных держателях. За оградой открывался широкий двор. Не один дом — несколько. Длинные избы, поставленные полукругом, амбары под двускатными крышами, крытые навесы для лодок и повозок. У стены стояли сложенные в штабеля доски и брёвна — ровные, сухие, уже обтёсанные. Чуть дальше виднелся загон со скотом. Коровы лениво переступали в стойлах, слышалось их тяжёлое дыхание, звяканье колокольчиков.       Из распахнутой двери главного дома веяло жаренным мясом и свежим хлебом. Изнутри доносились довольные выкрики, а окна во всём доме светились.       Шаназ вошла вслед за Луверной, которая уверенно шагнула внутрь и начала выглядывать хозяев дома. Шум стих. Из комнаты выглянуло розоватое лицо Матрёны.       — Надеюсь, мы не припозднились? — с мягкой улыбкой спросила Луверна.       — Нет, нет! Что вы, верховные, только вас и ждём к столу.       Шаназ ощутила на себе чей-то взгляд. Она повернула голову в сторону и увидела, как пожилая повариха робко выглядывает из-за угла, смотрит точно на неё, а на крохотных морщинистых глазах блеснули слёзы. Бабушка наспех коснулась пальцами лба, груди и живота, и тут же спряталась, будто боялась смотреть на Шаназ слишком долго.       Зайдя в комнату, Шаназ тут же обдало жаром. Тёплый воздух, пропитанный жиром и пряностями, словно обволакивал с порога. После сырости улиц и холодного болотного ветра, это ощущалось, будто она шагнула в летний зной.       Большая горница была освещена сразу несколькими лампадами и свечами. Пламя колыхалось, отражаясь в медных ковшах и жирных боках чугунных котлов. По стенам висели пучки сушёного укропа и болотной мяты, связки чеснока и косы из лука.       Стол занимал почти весь центр комнаты. Широкий, длинный, с добротными скамейками, он был накрыт грубым, но чистым полотном. На нём стояло столько еды, что Шаназ казалось, что толстые ножки подогнутся под тяжестью.       В большой резной лохани запечённая свиная нога — кожа лопнула от жара и стянулась золотистой коркой, под которой поблёскивал прозрачный жир. Чёрный котёл, доверху заполненный густым ароматным супом: в тёмном бульоне плавали крупные куски мяса, капустные листья и разваренные коренья. От неё поднимался тяжёлый пар с запахом перца и чеснока. На широком блюде лежали толстые ломти копчёного сала — белые, с розовыми прожилками, присыпанные крупной солью. Возле них — миска с горячей разваристой картошкой, присыпанной укропом и чесноком. Хлеба было столько, что казалось — им можно накормить всю улицу: круглые караваи, длинные батоны, тёмные лепёшки с треснувшей коркой. На другом конце стола стояли кувшины с густым молоком, мутноватым квасом и тёмным пивом. В деревянных мисках блестели солёные грузди, огурцы, мочёные яблоки и квашеная капуста.       От запаха и вида еды, у Шаназ невольно заурчало в животе, а рот в миг наполнился слюной, которую она через силу сглотнула. Столько еды она, казалось, не видела никогда, а после монастырской пищи и редких скудных ужинов, это выглядело почти неприлично щедро.       — Верховная Луверна, — громко поприветствовала Радмила, сидевшая во главе стола. — И верховная Шаназ.       — Можно без титулов, — с приятной улыбкой кивнула Луверна. — Мы же не в храме, в конце концов.       Радмила одобрительно закивала и расплылась в улыбке. Она указала на свободную лавку, накрытую овчиной.       — Прошу вас, присаживайтесь рядом со мной. Еду только-только принесли, всё ещё горячее.       Шаназ села и оглядела присутствующих. Незнакомых лиц не была, всех этих людей она видела в храме: кроме самой Радмилы, за столом сидели её сёстры — Рахнида и Матрёна, и её старшая дочь Арина.       — Простите, я немного задержалась, — растерянно оправдывался кто-то.       Все обернулись. В дверях стояла Божена, запыхавшаяся и с растрёпанными волосами.       — Нет, ты как раз вовремя, — Радмила резко встала и подбежала к дочери, подталкиваю ту под спину. — Верховная, я бы хотела лично представить вам свою младшую дочь Божену. Когда меня не станет, я бы хотела, чтобы именно она продолжила дело нашей семьи.       — Приятно познакомиться, верховная, — сдерживая сильное волнение, сказала Божена.       Сдержанная улыбка появилась на её лице. Но взгляд Шаназ случайно остановился на Арине. Лицо её было мрачным, а сама она отвернулась в сторону, словно не хотела наблюдать за этим, и сделала глоток браги.       — Верховной Шаназ тоже очень приятно, — сказала Луверна и ткнула Шаназ локтем.       — Да, — тут же ответила Шаназ. — Очень приятно.       Все наконец расселись. Тарелки наполнились едой, а кружки налились напитками, как воздух налился оживлёнными разговорами. Говорили о чём угодно, но ни разу за вечер Шаназ не услышала ни слова о храме, работе, родах. Разве что время от времени разговор заходил за детей, но не чужих, а своих. Здесь говорили только о семье.       Шаназ старалась есть немного, чтобы не выглядеть обжорой, но и от еды тоже не отказалась, чтобы не обидеть хозяев. Она часто заглядывала в тарелку к Луверне и накладывала ровно столько же, сколько и наставница. Но в квасе она себе не отказывала, постоянно тянулась к кувшину, который только и успевали наполнять.       Радмила говорила также много, как и пила. Пила она пиво, каждый раз закусывая квашенной капустой. Её смех стал громким, а взгляд хмельным. Из грозной и строгой старшей матери она превратилась в говорливую и весёлую женщину, которая не упускала возможности что-нибудь обсудить.       — У вас есть дети, Луверна? — спросила Радмила, будто они давние друзья.       — О да, — с улыбкой ответила Луверна и наспех вытерла губы салфеткой. — Четверо.       — У нас в Суковницах таких называют мать-кормилица, — сказала Рахнида с другого конца стола. — Наша Аринка тоже четверых выродила. Правда, все мальчики.       Арина даже не повела носом, когда начали говорить о ней. Радмила отпила пива и ударила дном кружки о стол. На её губах осела пивная пена.       — А дочки есть? — спросила она, утерев рот рукой.       — Одна. Аивендира. Так называется звезда южного неба. А своего старшего сына я рожала в вашем храме, между прочим.       — Как давно? — тут же оживились старшие.       — Он возрастом примерно как Шаназ. Чуть больше двадцати лет назад.       — Мама тогда ещё была жива, — кивнула Матрёна сёстрам. — Скорее всего, она принимала.       — Она принимала до конца жизни. — отозвалась Рахнида. — Пока в один день просто не проснулась.       — А внуки уже есть? — поинтересовалась Радмила с хитрым прищуром.       — Пока нет. Сын всё никак невесту не найдёт, но я говорю, что всем боги уготовили свою судьбу, нечего её торопить.       — Ну а дочь?       — Что вы, ей только пятнадцать лет исполнится.       — И чего? — серьёзно возмутилась Радмила. — Я Арину родила в семнадцать. И у нас это ещё считается поздно.       Радмила снова потянулась за кружкой.       — Если дочь родит вам внучку, можете смело называть себя великой матерью. У нас, рахнийцев, власть в семье передаётся только по женской линии, но не по старшинству, а по матрианству — роженица рожает следующую роженицу. Ибо древо растёт только тогда, когда ветка даёт почки, а если ветвь слепа — на неё нет опоры.       Шаназ следила за Ариной. С каждым словом матери она напрягалась всё сильнее, а от последних слов и вовсе нахмурилась так, будто съела что-то горькое.       — Вот Боженка моя, — продолжала Радмила, кивнув в сторону младшей дочери. — Родила мне таки наследницу. Поэтому на неё опора у меня есть.       Арина опустила взгляд и покачала головой.       — Можете называть нас странными, госпожа верховная, но это то, что помогало нам выживать многие поколения, — ответила Рахнида, увидев задумчивое лицо Луверны. — Не по старшинству всё должно быть, а по роду. Вот Радмила младше меня почти на два года, но она родила преемницу, а я нет. И что? Думаете повернётся у меня язык назвать её младшей? Богиня не зря говорило, что главнее всего чрево.       — У вас нет дочерей? — смутилась Луверна.       — Рахнэ дала мне только двух сыновей, а дальше одни выкидыши и мёртвенькие были. Но я так всегда говорю — коль богиня дала родить столько, нечего гневаться на неё, благодарить нужно.       Шум послышался совсем неожиданно, заставив всех вздрогнуть и обернуться. Из сеней доносился детский голос:       — М-м-м! Это чем так вкусно пахнет?       В комнату вбежала девочка в овечьей жилетке поверх красного шерстяного сарафана. Заряна с счастливой улыбкой на лице с разбегу запрыгнула на лавку и начала осматриваться.       — А можно мне во-о-он ту ногу? — протянула она, и потянулась через весь стол.       — Заряна, — испугано прошептала Божена, подтягивая дочь к себе.       — Чего? Я же просто есть хочу!       Арина раздражённо цокнула, но остальные улыбнулись.       — У нас гости, — сказала Заряне мать и кивнула в сторону Шаназ и Луверны.       — А кто это?       — Это верховные жрицы, Заряночка, — с улыбкой ответила Радмила.       Глаза девочки округлились, а она в миг стала тихой. Божена подтянула её и повела через весь стол, подойдя к Шаназ в упор.       — Верховная, — робко обратилась Божена, подталкивая девочку вперёд. — Это моя дочка Заряна.       — Вы верховная? — с удивлением спросила она, глядя в глаза Шаназ. — Такая молодая, а сколько вам лет?       — Доченька, нельзя такое спрашивать.       — Бабушка говорила, что вы сердце слышите, даже ухо не прислоняя, это правда?       Шаназ с улыбкой кивнула.       — А можете услышать, как у меня в животе урчит?       Заряна резко схватилась за подол и потянула вверх, пытаясь оголить живот. Но мать с ужасом едва успела её остановить.       — Заряна! — закричала она, хватая её за руки, и потянула сарафан вниз.       — Ну что? Я же ничего такого не сделала! Говорю же — есть хочу!       — Вы простите, верховная, — извинялась Божена, с виноватым видом утаскивая девочку обратно за стол. — Она у нас бывает иногда немного шебутной.       — Я так говорю — если Заряну не слышно, значит, она спит, — пошутила Рахнида и старшие засмеялись.       Заряна тут же потянулась за едой. Божена успокоилась, что дочка больше не кричит на весь дом. Радмила откинулась назад, оперившись спиной к стене и расслабленно сложила руки на живот. И только Арина так ни разу и не взглянула на племянницу напротив неё.       — Дети — это наше будущее, — заявила Матрёна, оглядывая каждого. — А особенно такие. Верно говорю?       Арина, словно не выдержав, вскочила с места и перелезла через лавку.       — Я наелась. Хочу подышать воздухом.       Радмила даже не взглянула на дочь, только скупо добавив ей в след:       — Иди, подыши.       

***

      Вечер подходил к своему завершению. Еда уже остыла и стала покрываться жировой плёнкой, пиво было тёплым и выдохшимся, да и по лицам старших было видно, что они устали. Сначала ушла Рахнида, затем и Матрёна сообщила, что завтра много работы, намереваясь уйти. Радмила сидела до последнего, даже когда казалось, что всё уже закончилось. И только юная Заряна была полна сил, рассказывая всё больше историй из своей жизни.       — И тут Влад берёт лягушку и бросает Лушке на голову! — рассказывает она, периодически заливаясь смехом. — А она как завизжит и побежала так быстро, что аж пятки сверкали!       Божена искренне смеялась с истории дочки и внимательно слушала всё, что та рассказывает.       Луверна наконец поднялась из-за стола и кивнула Радмиле:       — Нам уже тоже стоит пойти.       — Уверены? — взволнованно спросила хозяйка. — Может, ещё посидите? Я скажу Надежде, чтобы она ещё напекла нам чего.       — Нет, не нужно, спасибо. — тут же отказалась Луверна. — Утром молебен, Шаназ и мне нужно отдохнуть. Да и вам, старшая, я уверена, тоже это необходимо. Идём, Шаназ.       Они встали и поторопились уйти, пока Радмила не начала вновь уговаривать их остаться подольше. Луверна лёгким движением накинула тёмно-синий плащ и поторопилась уйти, пока Шаназ ещё обувала сапоги.       — Я буду ждать тебя на мосту, — сказала жрица и, не дожидаясь ответа, вышла.       Божена тянула за руку Заряну. Арина неторопливо шла следом.       — Были очень рады провести с вами вечер, верховная, — мягко сказала Божена.       — Спасибо за… этот вечер, — ответила Шаназ.       Божена кивнула и вышла на морозный воздух. Девочка напоследок помахала Шаназ:       — До свидания, верховная Шаназ!       — Доброй ночи, — сухо сказала Арина и пошла за ними следом.       Когда Шаназ переступила порог, жар сразу отпустил её, и она погрузилась в влажный ночной воздух. После густого запаха мяса и браги он показался почти пустым, прозрачным. Во дворе уже почти никого не было. Огонь в жаровне у стены догорал, оставляя лишь редкие красные вспышки в углях. Но за частоколом ещё были видны переливающиеся огоньки Суковниц. Шаназ остановилась на мгновение, позволяя глазам привыкнуть к темноте после яркого света горницы.       Где-то в стороне она ещё слышала весёлый голос Заряны, разрезающий ночную тишину. Они шли на противоположный конец двора, к большому двухэтажному дому. Шаназ шла следом за ними, к мосту, где её ждала Луверна.       — Я вот хочу, чтобы у меня было шесть дочек, — серьёзно рассуждала Заряна.       — Зачем тебе столько? — посмеялась Божена. — Я с тобой одной справиться не могу, а представь шесть маленьких Зарян.       — Ну а как? Чем больше, тем лучше! Вот у тёти Арины же нет дочек, значит, мне нужно родить для семьи, чтобы хватало.       — Да замолчи ты уже! — выкрикнула Арина неожиданно громко.       Шаназ вздрогнула от крика и обернулась на них. Заряна замерла, боясь оторвать взгляд от Арины, а затем попятилась назад. Девочка, забегая за спину матери, резко рванула в дом, будто убегала от дикого зверя.       Божена сжала кулаки и обернулась к сестре.       — Зачем ты так с ней? — как можно жёстче сказала она, но эти слова словно прошли сквозь Арину.       — Потому что она не следит за языком, — негромко выдавила Арина.       — Она же ребёнок, твоя племянница. Она не хотела сказать ничего плохого.       Арина не ответила, только опустила взгляд.       — Почему ты такая злая? — в сердцах сказала Божена и покачала головой.       — Тебе не понять, сестра, через что я прохожу каждый раз, когда…       Она замолчала на половине фразы и только после недолгой паузы продолжила:       — Я просто никому не нужная ветвь большого дерева.       Арина быстрым шагом ушла в дом. Божена ещё какое-то время стояла, смотря ей вслед. А затем обернулась и они с Шаназ встретились взглядом. Молча. Божена ещё мгновение смотрела на неё, словно хотела что-то сказать, но только медленно покачала головой и ушла вслед за сестрой.       Дверь закрылась, и двор сразу опустел. Шаназ осталась одна посреди ночи и тишины.