Глава XVII. Благими намерениями

      Ребёнок проснулся не сразу. Сначала просто зашевелился, плотнее закутался в одеяло, потом потянулся рукой к матери.       — Мам… — тихо позвал он.       Ответа не было.       Он открыл глаза. В палатке было так холодно, что изо рта с каждым выдохом выходил серый пар. Мальчик придвинулся ближе матери, ткнулся лбом в её плечо.       — Я есть хочу…       Женщина лежала на спине, не двигаясь. Лицо её было скрыто в тени, только пряди растрёпанных волос легли к щеке.       Ребёнок потянул её за рукав, потряс.       — Мама, вставай…       Ткань под пальцами была холодной. Как и кожа её рук.       Он замер, не понимая, почему она не шевелится, потом снова тронул её — уже сильнее, с лёгким раздражением.       — Ну мам…       Где-то в соседней палатке послышалась громкая ругань, за ней сразу же плач младенца. Он оглянулся на звук и привстал на колени. Потом снова посмотрел на мать, будто она должна была ответить за него. Но глаза её были закрыты.       Она не ответила.       Мальчик поднялся на ноги и откинул край брезента. Снаружи было шумно, холодно и страшно, но голод толкал ребёнка вперёд. Он шёл меж палаток, что стояли вплотную друг к другу. Ткань тянулась вдоль дороги, между кривыми заборами, трухлявыми пнями и чёрными лужами. Он прошёл мимо тех, кто смог найти место на твёрдой земле, прямо у дороги. И тех, кто был вынужден тесниться на редких островках суши по соседству с трясиной. На ткань налипал плотный иней. Люди сидели прямо на холодной земле, прижавшись к вещам, укутанные в плащи и одеяла, совсем не замечая босого мальчика.       У одной из палаток лежало тело, накрытое грубой тканью. Край был приподнят ветром, открывая босую ступню, но никто не спешил его закрывать. Чуть дальше женщина пыталась разжечь огонь, но сырость и ветер не давали пламени разгореться — дым стелился по земле, разъедая глаза. Мужчина рядом с ней, держась за грудь, кашлял и иногда сплёвывал в грязь кровяные сгустки.       Дети больше не плакали. Они сидели тихо, прижавшись к взрослым или к своим узлам, и только иногда тянули кого-то за рукав.       — Дай… — шептал один, выпрашивая у взрослого корку хлеба.       Рука, за которую он держался, не ответила. Пальцы только слегка сдвинулись — не к нему, а просто от слабости.       Люди стояли вплотную друг к другу, будто слипшиеся от мороза. Пар от ртов висел плотным облаком. Очередь больше не тянулась — она сжалась в глухую массу у самых створок. Те, кто стоял впереди, уже не оборачивались назад. Те, кто сзади, давили, не потому что хотели прорваться — просто некуда было отступить.       Жрицы стояли у перекладины, закутанные в плащи до самого подбородка. Руки у них побелели от холода, пальцы почти не гнулись. Одна из младших время от времени пыталась согреть их дыханием, но почти сразу снова вцеплялась в дерево, будто боялась, что если отпустит — толпа двинется.       — Храм закрыт, — в очередной раз устало сказала она и голос её застрял в ткани, которой она прикрывала лицо.       Люди напротив едва ли как-то отреагировали на эти слова. Они слышали их уже слишком часто, но не уходить не позволяла не гордость, а отчаяние.       Мужчина, стоявший прямо напротив жрицы, злобно оскалился.       — Жируете там, да? — выдавил он. — Нам объедки свои скармливаете, кашу на воде, хлеб чёрствый, а сами там небось с жиру беситесь. Ублюдки. Промога нет на ваши головы.       Девушка от этих слов только отвела взгляд и посильнее завернулась в шарф.       — Мы едим то же, что и вы, — вступилась вторая жрица. — А то и меньше. Лишь бы вас прокормить.       — Мерзкая ложь мерзкой язычницы.       Он сплюнул прямо ей под ноги. Но девушка не дрогнула, даже взгляда не отвела.       — Вас никто не держит. Уезжайте отсюда и живите в покое. И нас в покое оставьте…       По краям дороги, чуть в стороне от ворот, стояли мужчины с дубинками. Плотные, закутанные, с красными от холода лицами. Они не вмешивались, только следили, медленно переводя взгляд с толпы на жриц и обратно. Дружинники не пускали людей не только в храм, но и обратно, в Суковницы, тоже не позволяли заходить. Только в порт, откуда те могли отплыть обратно на твёрдую землю.       Под воротами что-то глухо стукнуло. Жрицы обернулись и, кивнув кому-то по ту сторону, откинули перекладину наверх. Женщины с алыми косынками на головах показались на той стороне. Они тащили носилки с чем-то тяжёлым, завёрнутым в льняное покрывало.       — Людовик, муж Клары! — крикнула она в толпу.       Ответа не последовало. Только перешёпот и непонимающие взгляды.       — Людовик, муж Клары! — крикнула она второй раз, строже и с хрипотой в голосе.       В толпе что-то дёрнулось и начало протискиваться сквозь плотные тела людей. К воротам вывалился мужчина с уставшими, давно не видевшими сна глазами.       — Вы Людовик? — сухо спросила жрица. Мужчина кивнул. — Забирайте тело.       Осознание пришло не сразу. Сначала он непонимающе переглядывался между жрицами и только потом опустил взгляд на тяжёлый безжизненный мешок на земле. Он рухнул на колени и стал в панике расплетать слои ткани, пока не показалось бледное, будто из воска, женское лицо.       — Клара! — горько вскрикнул он. — Клара! Кларочка! Моя любимая Кларочка!       Повисла глубокая тишина, по которой разносился только отчаянный плач мужчины, прижимавший холодное тело жены к груди.       — Она не выдержала, такое случается, — строго сказала жрица. — Если вам нужно отвезти тело, обратитесь к лодочникам, они сделают это бесплатно.       — Угробили девку, — сказал кто-то. — Чё ж это тело не выдержало, коль молодая она совсем была?       Жрицы ничего не ответили. Они, будто специально не замечая их слов, взглядов и движений, пошли обратно за ворота. Плач за спиной становился всё громче, пока не превратился в протяжный рёв.       — Убийцы! — закричал Людовик, не жалея горла.       Жрица резко обернулась, услышав крик. Лицо его было красным от ярости.       — Убили мою Клару! Убили мою жену!       Людовик поднялся резко и тут же шагнул вперёд, будто сорвавшийся с цепи пёс. Жрица даже не успела отступить, и в следующую секунду он уже был рядом — врезался в неё всем телом, сбив с ног. Они рухнули у самых ворот, в грязь. Он навалился сверху, не давая ей подняться, вцепился в ворот плаща, сдёрнул его к горлу, пальцы сжались, скользнули, снова нашли шею.       — Ты убила её… — он говорил это почти без голоса, срываясь на хрип, — ты…       Жрица попыталась оттолкнуть его, схватилась за запястья, но сил не хватало — он был тяжелее, сильнее, придавил её, вжимая в землю, и она только беспомощно хватала воздух ртом.       Толпа качнулась на них, но не чтобы их разнять. Они стали кричать, только усиливая весь ужас, что свалился на жрицу. Дружинники влетели почти одновременно, грубо, не разбирая, кого толкают. Один врезался плечом в толпу, раздвигая её, второй сразу схватил Людовика за ворот и дёрнул назад. Тот не отпустил — пальцы ещё держали ткань, соскальзывали, цеплялись снова, пока удар под руку не выбил хватку.       — Назад!       Людовик рванулся, почти вывернулся, снова потянулся вперёд — уже не к горлу, а просто в сторону жрицы, как будто хватал пустоту.       — Отдайте его! — выкрикнули сзади. — Отпустите!       Чьи-то руки вцепились в дружинника, кто-то толкнул его в спину. Толпа сжалась ещё сильнее, пошла давлением. Дружинник выругался, ударил локтем назад, освобождаясь, и рванул Людовика на себя. Тот споткнулся, зацепился ногой, но удержался, только выгнулся, продолжая тянуться вперёд, уже почти без сил, больше из ярости, чем из возможности.       Жрица осталась лежать в грязи, задыхаясь, с разорванным воротом платья, вцепившись пальцами в землю, будто пыталась удержаться за неё. Другие девушки тут же подхватили её под плечи и потащили на себя.       — Закрывай! — крикнул дружинник жрицам на воротах и выхватил с пояса дубинку.       Перекладина опустилась резко, с сухим ударом. Створки сошлись тяжело, глухо, отсекая шум. Что-то с глухим ударом врезалось в брёвна. С той стороны зазвучали ругань, команды, крики, удары, потом ещё удары — беспорядочные и отчаянные. И над всем этим только сорванный и пустой рёв Людовика, который уже некому было остановить.

***

      — Они отказываются уходить. И нам их не заставить даже силой.       Арина нервно расхаживала из стороны в сторону перед длинным столом, стоявшим посреди главного зала храма. Рахнида слушала её с тем же равнодушием, с каким обычно слушала чужие жалобы, Лисица отвела взгляд и поджала губы, Багряна едва заметно кивнула, и только Радмила смотрела прямо на неё.       — И если мы будем ждать, когда они уйдут сами… — Арина на секунду замялась, но не отвела глаз. — Скоро будем убирать трупы у ворот.       — Не слушайте её, верховная, — почти лениво бросила Радмила. — Арина не понимает всей ситуации.       Но Шаназ взгляда с Арины не убрала. Верховная сидела серьёзно насупив брови и кивнула ей:       — Старшая Арина, пожалуйста, продолжайте, — сказала она ровно. — У вас есть предложения?       — Да, — твёрдо ответила Арина. — Нам нужно попробовать увеличить поток. Если дать людям то, зачем они здесь, то напряжение стихнет и они начнут разъезжаться.       Радмила резко усмехнулась, даже не скрывая раздражения.       — Как ты себе это представляешь? Мы и так отправляем родивших раньше срока, едва они сами на ногах держаться могут. А сегодня скончалась четвёртая за десять дней. Четвёртая. Такого не было уже пять лет, — она наклонилась вперёд, опираясь ладонями о стол. — Увеличить поток хочешь? Куда ты их положишь? Себе на колени?       — Открыть Белый дом и принимать часть там, — тут же ответила Арина.       — Рахнида, — не отрывая взгляда от Арины, бросила Радмила, — сколько сейчас человек в Белом доме?       — Двадцать три. Из пятнадцати возможных.       — Тогда уменьшим выдержку в Белом доме до одного дня, — сказала Арина. — Это позволит освободить места.       Старшие почти одновременно покачали головами.       — Я не пущу заразу в палаты только потому, что ты так захотела, — холодно ответила Радмила. — У этих людей нет ни чести, ни совести. Мы кормим их, поим, даём одежду, а вместо благодарности они кидаются на наших же жриц!       — Они в отчаянии, — не повышая голоса, ответила Арина. — Если мы…       — Если они в отчаянии, — перебила её Радмила, — то пусть наконец-то поймут, что мы не решим их проблемы. И проваливают отсюда.       — Мама…       — Я тебе не мама, — резко хлопнула она по столу ладонью. — Я старшая мать Радмила!       Повисла тишина, в которой ещё слышалось эхо крика Радмилы. Она встала с места и ткнула пальцем в сторону дочери:       — Хочешь спасать их? Вперёд! Спасай! Иди, принимай роды там, на морозе, по колено в грязи. Раз ты такая спасительница, Арина.       Арина, выдержав все слова в свою сторону, не отвела взгляда.       — Значит, так и сделаю, — спокойно ответила она. — Возьму тех, кто может принимать роды, и в нашем доме устроим родильную. Если ты боишься грязи и холода, то я не боюсь.       Глаза Радмилы округлились, а на шее выступили вены.       — Кем ты себя возомнила? — возмущённо прошипела она.       — Я старшая мать Арина, — ответила Арина твёрдо и оглядела остальных. — И не вам мне указывать, что мне делать.       Она оглянулась на Шаназ, ожидая её окончательного слова.       — Я поддержу ваше решение, старшая Арина, — спокойно ответила Шаназ.       — Тогда не будем терять времени. Я начну собирать команду прямо сейчас.       — Ты ещё вспомнишь мои слова, когда поймёшь, что невозможно спасти всех! — тут же крикнула Радмила.       Она дёрнулась вперёд, видя, как Арина спешно покидает зал.       — Я не отдам тебе своих кровяных матерей, — с угрозой сказала она вслед дочери. — Даже не думай, слышишь меня?!       — Не переживай, мама, — ответила Арина, уже открыв дверь, — у меня есть свои.       Арина вышла во двор быстрым шагом, почти не останавливаясь у порога. Взгляд её метался по двору. Всё двигалось, гудело, жило своей тревожной жизнью. Сегодня суета чувствовалась особенно остро.       Шаназ вышла следом и догнала её почти у середины двора, уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но взгляд Арины зацепился за фигуру у колодца. Там, согнувшись, тянула ведро Молена. Она подняла голову, заметила Арину — и в тот же миг дёрнулась, схватила ведро за дужку и торопливо зашагала прочь, будто надеялась проскочить мимо, не встретившись взглядом. Но Арина уже свернула к ней.       — Постой, Молена, — строго сказала ей Арина.       Молена нехотя остановилась и медленно развернулась.       — Доброго утра, старшая Арина. Сразу скажу — нет, я не пойду.       — Молена, сама богиня дала тебе такие руки.       Молена усмехнулась, но Арина была настойчива:       — Я обещала тебе, что ты станешь кровяной матерью, как только я стану старшей.       — Это была угроза, а не обещание, — спокойно поправила Молена.       — Твоё место в Красном доме, а не у лежанок с беременными. Ты должна…       — Я не хочу, — вдруг резко перебила Молена. Она крепче сжала дужку ведра, будто собиралась снова уйти. — Я не хочу, чтобы от меня зависела чья-то жизнь.       Арина тяжело вздохнула.       — А если ты не сделаешь это, то точно кто-то может умереть.       Эти слова будто прошли мимо Молены, которая всё так же продолжала прятать глаза от старшей.       — Я собираюсь пойти за ворота и принимать роды в поле. И мне нужна только ты.       — У вас достаточно кровяных матерей, почему я?       — Потому что я за всю жизнь не встречала никого, кто принимает роды лучше тебя. Даже мама училась многие годы тому, что тебе дано с рождения.       Молена не ответила согласием, но и отказываться перестала. Она наконец повернулась, и Арина достала что-то из-за пояса, протянула ей.       — Вот. Это моя.       В её ладони была сложенная багровая ткань косынки. Молена замерла. Потом медленно выдохнула и всё-таки улыбнулась, качнув головой.       — Ты мне нужна, Молена.       — Ладно, — тихо ответила она и забрала косынку. — Только на этот раз. И я возьму с собой Кормилицу.       Арина кивнула.       — Кормила! — позвала её Молена.       Девушка у двери длинного дома сразу же обернулась, пощурилась и быстро побежала к ним.       — Ого! Это что такое у тебя на голове? — с круглыми глазами спросила Мила. — А где такие платочки раздают? Можно мне тоже?       — Идём, — коротко сказала Молена и схватила её за запястье. — У нас много работы.       Мила даже не успела ничего сказать, как Молена уже потащила её через весь двор.       — Арина! — окликнула её наконец Шаназ.       Арина обернулась и от неожиданности вздрогнула.       — Чем я могу помочь? — негромко спросила Шаназ.       Арина вопросительно вздёрнула брови.       — Верховной там делать нечего.       — А жрице? — вырвалось у неё.       Старшая на секунду задержала на ней взгляд, точно решая, стоит ли на это соглашаться.       — Вы же понимаете, как это выглядит, верховная? Правда… Лишние руки мне нужны, — призналась она.       Арина огляделась по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли их кто-то.       — Только дайте слово, что никому не скажете, что я вами командовала.       — Обещаю.       — Хорошо. Попросите у Молены чистое платье и ждите меня у ворот.

***

      Старая кожаная сумка с глубокими протёртыми трещинами билась о бедро. Грубый ремень врезался в плечо, а тяжесть давила на спину. Однако Арина не подавала вида — она только перехватила её и подтянула повыше. Белое льняное платье Шаназ отдавало желтизной и сильно пахло щелоком. Оно было шершавым и грубым, подвязанное под грудь широким поясом, очень плотно прилегало к телу и совсем не стесняло движений, но девушка лишний раз старалась не двигаться в нём, чтобы случайно не испачкать. Мила и Молена были в таких же платьях, которые жрицы называли родовыми рубахами.       Перекладина поднялась и четвёрка вышла за ворота. Арина подняла руку вверх и толпа на миг затихла.       — Беременные на сроке, кто не может попасть в храм! — крикнула Арину и голос её разошёлся эхом. — Мы примем у вас роды в доме за мостом!       Тишина продержалась всего несколько секунд, после чего улицу снова наполнил недовольный гул.       — А остальные?!       — А нам что, теперь сдохнуть здесь?       — Вы только своих берёте!       Арина шагнула вперёд и каждый её шаг сопровождался криком. Толпа перед ними расступалась неохотно. Плечи толкались, тела не успевали разойтись, а кто-то даже пытался схватить жриц за плечо или рукав, но смелость тут же исчезала, стоило дружинникам дёрнуться в их сторону.       Первые женщины вышли за ними почти сразу. Одна держалась за живот обеими руками, шагала, мелко переступая по скользкой земле. Другая шла следом, стискивая зубы от боли накатывающих схваток. Десяток беременных потянулся вслед за ними.       Арина вошла первой, толкнув дверь плечом. Внутри было темнее, чем снаружи — ставни прикрыты, воздух стоял неподвижный, жилой, чуждый тому, кто заходил сюда впервые. Она не остановилась ни на мгновение.       — Стол к стене, — строго приказала Арина, указывая на стол посреди комнаты. — Быстро.       Она же шла дальше, сдёргивая с плеча тяжёлую сумку. Та глухо ударилась о край лавки. Арина раскрыла её на ходу — не аккуратно, а резко, как мешок, из которого сразу высыпают всё нужное: плотные свёртки белой ткани, мотки нитей, бутылки с мутными настоями, нож в кожаном чехле — всё оказалось на столе.       Молена не ждала указаний. Она уже переворачивала лавку, проверяя, не шатается ли, и, не удовлетворившись, подбила ножкой о пол, чтобы та встала ровно. Потом смахнула рукой пыль с досок, не пытаясь её убрать, а скорее освободить место.       Мила метнулась к сундуку у стены, вытаскивая всё, что попадалось под руку — скатерти, старые простыни, занавески, грубую мешковину. Часть бросала прямо на пол, часть расстилала на лавки.       — Это сюда, — коротко бросила Арина, даже не глядя. — Нет, ниже. Ещё слой. Весь пол будет мокрым.       Она уже развязывала узлы ткани зубами, проверяла их пальцами насколько сухие они и чистые. Несколько отбросила в сторону сразу. Остальные раскинула по местам — туда, где будут лежать, сидеть, тужиться. Чистая белая ткань небольшим квадратом легла на стол.       — Мила, всё металлическое прокалить над свечой, только потом на салфетку.        Нож положила отдельно, ближе к краю, чтобы можно было взять, не глядя. Здесь же рядом нити, уже размотанные и готовые.       Шаназ вместе с Моленой, поддерживая под руки, заводили первую женщину. Та шла, почти не разгибаясь, держалась за живот. Лицо изнеможённое, волосы прилипли к мокрому лбу, а каждый шаг её сопровождался тихим оханьем. За ней тут же вошла ещё одна. И ещё. Они без спроса и ожидания просто входили, занимая всё свободное пространство, пока воздух не стал тесным.       Арина подошла к первой.       — Так, подол поднять до пупка, ноги широко раздвинуть.       Девушка нехотя, но послушалась, оголив живот. Арина в хозяйской, почти холодной манере, положила роженице руку на живот и повела вниз. Не смотрела, а только прислушивалась к ощущениям на ощупь.       — Глубокий вдох.       Та даже не успела понять, что случилось, как рука Арины опустилась вниз, а пальцы вошли внутрь. Девушка зажмурилась, прикусила губу, но лицо Арины не изменилось.       — Нет, ещё слишком тугая, не раскрылась, — покачала она головой. — Подожди пару часов, посмотрим ещё раз, пока рожать не готова.       Движения Молены были быстрее, без изящества, будто ей хватало одного касания. Но остановившись на одной, пальцы задержались внутри дольше обычного и Молена покивала.       — Я голову чувствую, — сказала она Арине, не поднимая глаз. — Эта уже готова       Арина оказалась рядом почти сразу. Она провела ладонью по животу сверху вниз, остановилась у самого низа и надавила, проверяя, как головка упирается в таз. Задержалась на секунду и сразу же кивнула.       — Сюда её.       Женщину посадили на низкий табурет, так, что колени оказались выше пояса. Молена задрала ей платье почти до груди, и оно складкой повисло на животе.       — Мила, там есть настойка полыни, оботри всё, — строго приказала Молена.       Но Мила стала непонимающе оглядываться по сторонам.       — Обтереть… кого?       Молена резко обернулась и взглянула на подругу, медленно сводя брови.       — Кормилица, у тебя сколько детей?       — Двое… — неуверенно ответила она.       — И что, ты за два раза не выучила, откуда дети берутся?       — Молена! — возмущённо воскликнула та.       — Обтереть всё! От лобка до колена. И снутри бедра, и снаружи.       Мила схватила тряпку и зубами откупорила пробку бутылки.       — А мне что делать? — спросила Шаназ у Арины, уже стоя рядом с ней.       Арина обернулась и открыла рот. Но не успела та ответить, как дверь в дом резко открылась. Женщина буквально ввалилась внутрь, зацепившись рукой за косяк, и тут же осела на колени. Остальные роженицы тут же попытались ей помочь, но не смогли поднять — ноги не держались, тело проваливалось. Шаназ и Арина подскочили к ней и подхватили под плечи.       — Помогите, пожалуйста… — прохрипела та.       Кожа её была бледной, сухой и холодной. Губы сухие от частого дыхания, глаза еле открытые, а сама она едва держалась, чтобы не упасть в обморок. Арина, будто поняла всё без слов, тут же подтянула её подбородок и заглянула в глаза.       — Сама пыталась рожать? Сколько раз? — сухо спросила она и подтянула подол платья наверх.       — Вчера, ближе к полуночи… — еле разговаривая, отвечала женщина. — И сегодня… Утром…       — Как часто схватки, считала?       — Я не знаю… — она резко скривилась и всё тело её сжалось. — Часто.       Арина уже задрала подол, положила ладонь ниже пупка, прямо над лобком, и надавила, чувствуя, как под рукой плотное, тяжёлое упирается и не идёт. Потом сразу ввела два пальца внутрь. Женщина дёрнулась, но сил оттолкнуть не было. Арина нащупала что-то твёрдое и гладкое, лежавшее низко, почти у выхода, но неподвижно. Пальцы чуть сдвинулись в сторону, проверяя, есть ли пространство.       — Кровь была?       — Нет, только… Может, немного.       Достав пальцы, она первым делом осмотрела их на свет, растёрла влагу, понюхала.       — Воды отошли давно, запаха нет. Шейка мягкая, но головка стоит, — негромко обратилась она к Шаназ. — Скорее всего, таз узкий. Времени мало.       Она наклонилась к женщине и глянула ей в лицо.       — Послушай, сейчас нужно будет ещё попробовать. Схватки есть, они хорошие, но нужно поторопиться, — говорила она громко и чётко. — Мы поможем тебе, но нужно будет ещё раз хорошо потужиться, ты поняла меня?       — Да, — закивала она и в глазах впервые появилась надежда. — Поняла.       — Молена, дальше вы сами, — крикнула Арина в сторону. — У нас тут тяжёлая.       — Поняла, старшая!       — Попробуем сменить положение и поддавить. Давай её к лавке. Ставь на колени.       Шаназ помогла поставить её на колени и подтянуть вперёд к лавке. Женщина почти повисла грудью на досках, руки вцепились в край. Живот тяжело провис. Арина уже опустилась между её ног. Левая ладонь легла над лобковой костью и осталась там, упираясь и направляя вниз. Правой рукой она снова вошла внутрь, нащупывая головку, проверяя, как она стоит.       — Криво лежит, упирается во что-то, — пробормотала она. — Не идёт.       Женщина резко застонала, тело её схватилось судорогой, колени согнулись.       — Нет! — воскликнула Арина, сдерживая её тело. — Не сейчас, ещё рано, дыши. Шаназ, держи её, чтобы не завалилась назад.       Шаназ не сразу поняла, что ей делать — она обхватила её под пояс и потянула вверх.       — Нет, ниже. Между ног.       Арина схватила её руку и потянула вниз. Шаназ опустилась. Колени разъехались по влажной ткани. Ладонь упёрлась в промежность и пальцы сами разошлись по бокам входа. Арина чуть поддавила рукой живот, женщина застонала, а в ладонь Шаназ упёрлось что-то круглое.       — Это голова. Ты должна держать её, не давать выйти слишком резко, иначе её порвёт.       Шаназ сжала сильнее.       — Нет, не давить внутрь, — сразу поправила Арина. — Только поддерживать, поняла?       Шаназ коротко кивнула. Она чуть сместила ладонь Шаназ, показывая, куда упираться — не в отверстие, а под него, в натянутые ткани.       Женщина снова напряглась, задержала дыхание.       — Не тужься! — резко сказала Арина и снова надавила на живот, удерживая потуги.       Схватка прошла, тело обмякло.       — Сейчас ещё будет, — сказала она и взглянула на Шаназ. — Приготовься.       Она ввела пальцы глубже, нащупала край головки и чуть повернула её — не вытягивая, а поправляя положение, освобождая путь. Ладонь на животе сместилась ещё ниже и сильнее направила вниз.       — Так, а теперь… — медленно проговорила Арина, высчитывая секунды. — Тужься!       Женщина вскрикнула. Всё тело резко подалось вперёд, грудь навалилась на лавку, а пальцы вцепились в доски. Под рукой Шаназ давление стало сильнее. Головка пошла — медленно, но упрямо, упираясь в ладонь. Ткани натянулись, побелели, стали плотными.       — Давай, давай, ещё немного, уже пошло! — пыталась перекричать женщину Арина.       Ткани стали разъезжаться под рукой. Шаназ почувствовала, как всё скользит, как головка давит всё сильнее, пытаясь выйти. Что-то горячее резко полилось ей на грудь — женщина обмочилась от потуг.       — Ничего, такое бывает, — спокойно сказала Арина скорее женщине, чем Шаназ. — Давай ещё, моя хорошая! Ещё немного!       Женщина снова протяжно застонала, сжимая зубы. Арина снова надавила на живот, точно в одну точку, и одновременно внутри чуть направила головку. Под руками Шаназ что-то тяжело сдвинулось, будто преодолело застрявшее место.       — Есть! Пошло! — воскликнула Арина. — Дыши, дыши, ты молодец!       Женщина сорвалась на крик, а затем резко обессилено выдохнула. Дыхание её сбилось, стало частым и рваным. Под ладонью Шаназ стало ещё тяжелее. Головка не просто давила, а уже распирала изнутри, и она с трудом сдерживала ткани пальцами.       — Сейчас опять будет, — сказала Арина. — Готовься. Раз… Два… Сейчас!       Женщина закричала надрывая горло. Всё тело резко подалось вперёд, спина выгнулась, ногти вцепились в дерево. Головка уже не просто упиралась, а выпирала наружу, растягивая ткани вокруг. Кожа побелела от натяжения, будто сейчас порвётся. Шаназ невольно скривилась.       — Стой! Не тужься, — резко оборвала её Арина. — Дыши, дыши, всё. Вот так.       Женщина захлебнулась дыханием, но попыталась остановиться. Тело всё равно подрагивало, пытаясь продолжить. Арина убрала руку изнутри и тут же положила её рядом с ладонью Шаназ, с другой стороны, перехватывая головку. Арина же, будто сама рожает, пыталась отдышаться.       — Лицо вниз… хорошо… — пробормотала та. — Давай, моя хорошая, ещё немного осталось. Готовимся… Сейчас!       Женщина вскрикнула, и тело снова сжалось в усилии. Давление резко ослабло, а крохотное тело будто начало вываливаться наружу слишком быстро. Голова вышла полностью, Арина сразу же проверила шею, ничего ли не перетягивает, и перехватила ниже.       — Шаназ, принимай под голову!       Новые потуги будто шли сразу следом за старыми, без передышки. Шаназ перехватила голову ладонями и тело женщины тут же дёрнулось. Одно плечо вышло, следом второе. И в следующий момент всё остальное тело почти выскользнуло ей в руки. Ребёнок, тёплый, скользкий и неожиданно лёгкий после всего того, что они пережили.       Женщина рухнула без сил, даже не обернувшись назад. Арина сразу же протёрла ему лицо от крови и слизи. Ребёнок, не открывая глаз, резко открыл рот и закричал. Крик был слабенький, тихий, но живой. Он задвигался живее, с каждым вдохом будто оживая всё сильнее. Арина облегчённо выдохнула и аккуратно приняла малыша на руки.       — Держи, мать, — наклонилась она к женщине, протягивая ей плачущий комочек. — Сын у тебя.       Она кое-как развернулась, села на мокрые ткани. На глазах её выступили слёзы, а сама она едва ли могла дышать, но ребёнка взяла, не глядя прижала к груди. Арина уже отвернулась. Она коротко провела ладонью по лбу, стирая пот, и тут же выпрямилась, прислушиваясь.       — Старшая! — крикнула Мила, мечась у двери. — Здесь ещё одна, она уже…       Она не успела договорить, как надорванный стон перебил всё вокруг. Арина только спокойно взглянула в сторону звука, но не торопилась подбегать — она уже отвернулась. На ходу схватила тряпку со стола, провела по ладоням, сдирая кровь и слизь, и шагнула к кадке. Зола скрипнула под пальцами, она быстро растёрла её по коже до пены, почти не глядя.       — Шаназ, — сказала она негромко, не оглядываясь. — Проверь раскрытие у остальных.       Шаназ, всё ещё с согнутыми руками, не понимала, что произошло. Прямо перед глазами проскочила вся жизнь. Пальцы липкие, ладони грязные, в крови и слизи. Она опустила взгляд — белая ткань на груди была испачкана, тёмные пятна расползались до пояса.       — Шаназ! — резко окликнула Арина. — Поторопись, у нас ещё очень много работы.       Шаназ резко оттаяла и оглянулась. В комнате стало теснее. Там, где только что было одно тело, теперь было сразу четыре. У стены на полу лежала женщина, согнувшись, прижимая живот, и другая пыталась подложить под неё ткань. На лавке другая, уже с разведёнными ногами, захлёбывалась в собственном дыхании.       — А… как? — будто только осознав, что ей сказали сделать, спросила Шаназ.       Арина, сидя на корточках над кадкой с водой, быстро смыла золу и подняла на неё взгляд.       — Руками, Шаназ. Руками.       Шаназ наспех вытерла руки о подол платья и подбежала к лавкам. Мила металась между женщинами, помогала им усесться, подкладывала тряпки под ноги. Шаназ неуверенно подступилась к одной из беременных — лицо у неё было спокойным, разве что мокрый лоб выдавал всю тяжесть схваток. Мила, увидев, как Шаназ неуверенно тянет руки вниз, молча обошла её.       — Смотри, двумя пальцами. — объясняла она.       Рука Милы исчезла под подолом. Женщина только чуть дёрнулась, но старалась не подавать виду.       — Ты почувствуешь кольцо. Если оно плотное и не поддаётся, значит, ещё не раскрыта. Вот, попробуй сама.       Шаназ на секунду замерла, а потом неуверенно пустила руку под сарафан. Мила тут же схватила её за запястье и подтянула ближе. Пальцы нащупали сначала что-то мягкое, затем погрузились внутрь. Сначала только тепло и влажность, но потом кончики пальцев упёрлись во что-то упругое, не дававшее протиснуться глубже.       — Что там? — взволнованно спросила женщина, переглядываясь между ними.       — Всё в порядке, — Мила положила ей руку на плечо, посадив обратно. — Ждите, ещё рано.       Шаназ перешла к другой. Эта уже не сидела спокойно, а постоянно ёрзала. Тело её подрагивало, дыхание сбивалось, пальцы вцепились в край лавки.       — Можно… можно я… — прошептала она, не договорив, будто её знобило.       — Не сейчас, — резко сказала Мила. — Нам нужно посмотреть.       Шаназ опустилась между её ног. Рука уже двигалась увереннее. Она ввела пальцы и девушка тут же взвыла.       — Болит…       — Потерпи немного, — удерживая её, сказала Мила.       Стенки внутри были мягче, чем у предыдущей, но Шаназ смущало не это. Она вытащила руку и пальцы её были в тёмной крови. Мила, увидев это, тут же задрала платье и увидела ноги, покрытые алыми подтёками.       — Старшая, у неё кровь! — выкрикнула Мила и тут же строго взглянула на роженицу. — Ты что молчала, что у тебя кровь?       — Вы были заняты, а я…       — Что не понос, то золотуха, — сказала Арина, подойдя ближе. — Как давно?       — Проснулась, а оно уже…       — Кормилица, хватай её. Понесли.       Они подхватили женщину под плечи и понесли к табурету. Шаназ застыла с окровавленными руками.       — Шаназ! — резко окликнула её Арина. — Чего стоим? Осматривай дальше.       С улицы тут же ввалились сразу двое: одна, согнувшись пополам, вцепившись в чужое плечо, другая почти тащила её на себе. Во дворе уже не было свободного места. Люди стягивались к дому Арины, как последнему оплоту. Там были все — не только рожавшие, но и все, кто боялся не попасть, боялся замёрзнуть и умереть. Им не было конца. Они только приходили. И никто не уходил.

***

      Ближе к полудню они уже принимали по двое за раз. К вечеру — по трое. Есть не было времени: иногда удавалось перебиться куском хлеба и водой, наспех, между потугами. Напряжение росло, а легче не становилось — становилось только тяжелее. Арина перестала подходить к каждой. Она просто принимала роды — одни за другими, не поднимая головы. Молена старалась из последних сил, движения её стали её резче. Мила уже не держала улыбку и любезность, могла и нагрубить и накричать, если роженицы приходили без схваток. А Шаназ всё чаще ловила себя на мысли, что помочь удастся не всем. Эта мысль не звучала вслух, но висела в воздухе вместе с запахом крови. Её чувствовали все. Они начали понимать, что не справляются. Что не справятся.       Перенос храма в другое место ничего не решил. Они просто перенесли сюда те же проблемы: ту же очередь, ту же давку, ту же безысходность — только теперь уже без стен храма. Каждый начал осознавать, но боялся признаться себе в одном: Радмила была права. И Шаназ начала переживать, что Арина может просто не сдаться, лишь бы не дать слабину и не потерять лицо.       Когда к вечеру пришли ещё пятеро, Мила не выдержала и взвыла. Свободных мест уже не осталось — ни на полу, ни на лавках. Выгнать их наружу не позволяла совесть. Не впускать — тоже.       Арина тяжело выдохнула и утёрла лоб локтем, размазав пот.       — Давай следующую.       Беременная схватилась за живот и из-под неё резко полилась вода. Она испугалась и рухнула на колени.       — Мила, там у девушки воды отошли, вытри… — устало сказала Арина и тут же оборвала себя. — Хотя знаешь, оставь. Всё равно уже нечем.       Но Мила даже не дёрнулась, не было возможности. Они с Шаназ по очереди осматривали вновь прибывших рожениц, ощупывали раскрытие, помогали при родах, если нужны были вторые руки — а нужны они были всегда.       Когда дверь в очередной раз открылась, впуская в душный дом глоток морозного воздуха, никто уже не оборачивался.       — Ого! — воскликнул кто-то. — Фу, как тут воняет!       Все одновременно повернули головы. Там стояла Заряна, которую Божена держала за плечи, чтобы та не сорвалась в дом слишком резко. Арина, увидев сестру, не обрадовалась, а только недовольно покачала головой. Она вытерла руки о бока и подошла ближе.       — Что ты здесь делаешь? — раздражённо бросила она.       Божена, не ожидав такой реакции сестры, невольно отступила на полшага.       — Я узнала, что у вас проблемы, и пришла…       — Мне не нужны одолжения от мамы. Мы сами справимся, можешь ей так и передать.       Божена, будто не понимая, о чём говорит сестра, вопросительно свела брови.       — Мама здесь не причём, Арина, она не знает, что я здесь.       — Тогда зачем ты здесь?       — Я хотела помочь.       — Ты не поможешь этим женщинам. Чем ты вообще можешь им помочь?       — Я пришла помочь не этим женщинам. Я хочу помочь своей сестре.       — Мы хотим помочь, тётя Арина! — воскликнула Заряна.       Арина на миг замерла. Её лицо стало пустым, не было ни раздражения, ни жёсткости, будто только сейчас поняла, кто стоит перед ней — не враг, а сестра. Потом она моргнула, стряхивая это с себя.       — Ты же не умеешь принимать роды.       — С родами я и правда помочь не смогу, но… На улице десяток женщин мёрзнет и не знает, что им делать. Здесь большая часть не уходит просто потому что некуда. У вас закончились чистые ткани, вода, мыло, пелёнки. Дай я помогу тем, что умею лучше всего.       В воздухе что-то изменилось. Все те же стоны боли, усталые вздохи и крик младенцев. Но это всё отступило в сторону и все ждали решения Арины.       — Ладно, — кивнула она. — Делай, что считаешь нужным.       — Я тоже буду помогать! — крикнула Заряна.       Она вырвалась из рук матери прежде чем та успела понять.       — Стой! — резко бросила Арина, но голос её утонул в общем шуме.       Мила вздрогнула, ожидая, что сейчас начнётся шум и хаос, но девочка аккуратно, почти на цыпочках, подошла к женщине у стены, которая только родила и теперь лежала, обессиленная, с ребёнком на груди. Молена сидела рядом на корточках, не поднимая головы, держала в руках нож и перерезанную пуповину.       — А послед родила уже? — спросила Заряна и приподняла мокрый подол, глянув под него.       Молена коротко глянула на неё, и тут же отвернулась, перетягивая края пуповины нитью.       — Нет ещё.       — А можно я? Я умею. Правда.       Молена секунду посмотрела на неё, затем молча чуть отодвинулась. Девочка тут же присела и приподняла платье.       — Ты что… — дёрнулась Арина, но не договорила.       От озорного настроения Заярны не осталось и следа. Она уверенно подступилась к женщине и положила ладонь ей на живот — чуть ниже пупка. Арина замерла, наблюдая за каждым движением. Девочка мягко, но уверенно надавила и женщина вздрогнула.       — Тише, тише, — сказала ей Заряна. — Надо послед достать, а то потом заболеешь. Больно не будет, обещаю.       Она подвела руку. Пальцы сразу наткнулись на пуповину. Заряна провела под ней, туда, где она уходила внутрь, и медленно ввела пальцы следом. Подушечки упёрлись во что-то мягкое, рыхлое и девочка потянула это на себя. Тёплый тёмный мешочек выскользнул и упал ей на ладонь. Заряна ничуть не поморщилась, а даже наоборот довольно улыбнулась и оглянулась на мать.       — Закопайте под порогом, — деловито сказала она, заворачивая послед в тряпицу. — Рахнэ будет вас благословить.       Женщина, не в силах ответить, только приняла свёрток и прижала его с ребёнком к груди.       — Я её заберу, — сказала Божена, делая шаг вперёд.       Но рука Арины легла ей на грудь, остановив в движении.       — Не надо, — спокойно сказала она, не отрывая взгляда от племянницы. — Я найду ей работу здесь.       Арина смотрела, как Заряна, вытерев наспех руки об свой чистый голубой сарафанчик, не боясь ни крови, ни мокрых тряпок под ногами, уже тянется к следующей матери с ребёнком на груди.       — А у вас девочка или мальчик? — приставала Заряна.       — Девочка, — с усталой улыбкой ответила женщина.       — А имя уже выбрали?       — Нет, ещё не успели.       — А назовите её Заряна. Это очень красивое имя.       Арина невольно улыбнулась, но в груди что-то защемило. Что-то до боли знакомое, будто она наблюдала за собой в детстве. Когда также, как и Заряна, она пробиралась в Красный дом, чтобы подглядеть, как бабушка принимает роды. Как просила мать взять её с собой, с тем же упрямством и с тем же желанием помочь.       — Знаешь, она часто спрашивает за тебя, — с мягкой улыбкой сказала Божена. — Говорит, что хочет стать как ты.       Арина резко обернулась и взглянула на сестру, будто не поверив ей. Божена только убрала взгляд и, уходя, тихо добавила:       — Не будь с ней слишком строга.       Заряна рванула на другой конец комнаты. Все засуетились с новой силой, все стали живее, от усталости будто не осталось и следа. Арина снова взглянула на девочку. На это сосредоточенное лицо, на грязные от работы руки. И вдруг стало ясно, откуда это в ней. Не от Божены.       — Заряна! — строго окликнула она племянницу.       Девочка боязно вздрогнула и развернулась, уже готовясь получить.       — Идём, мне нужна твоя помощь, — кивнула ей Арина и направилась в сторону скамеек с беременными.       

***

      Шаназ в очередной раз перевернулась на другой бок, подминая под себя сбившееся одеяло. Сон не приходил. Тело было тяжёлым от усталости, но стоило закрыть глаза — внутри становилось только тревожнее.       Прошло уже несколько дней с тех пор, как они отпустили рожениц. Два дня почти без сна и еды, они принимали роды у всех, кому нужна была помощь, не разбирая, кто пришёл раньше, кто позже, кому ещё можно было ждать, а кому уже нельзя. Они справились — если это вообще можно было так назвать. Ещё немного, и всё бы, наверное, рухнуло. Но Божена сумела сделать то, на что у них уже не осталось ни времени, ни ясной головы. Она разложила всё по местам, как будто видела происходящее сверху: увела родивших в другой дом, направила тех, у кого схватки только начинались, в Суковницы, договорилась с местными повитухами и храмом, чтобы они приняли часть женщин у себя. Поток, который казался бесконечным, наконец начал редеть.       Люди у ворот наконец начали уходить. Кто-то уходил сам, поняв, что здесь им уже не помогут, кто-то ждал до последнего, надеясь на чудо, а потом всё-таки сдавался. Остальных дружинники усаживали в лодки и увозили сами, почти силой. Тишина и спокойствие, которых жители так долго ждали, наконец пришли.       Радмила сделала вид, что ничего не произошло. Не стала ни говорить с Ариной о том что случилось, ни винить в чём-либо саму Шаназ.       И, наверное, всё действительно закончилось хорошо. Но Шаназ не могла перестать думать об этом именно так. Лёжа в темноте, она снова и снова возвращалась к тем дням. Не к самим родам, а к тем самым моментам, когда нужно было решать, кто должен был получить помощь, а кого нужно было отправить. Она видела эти лица, эти тянущиеся руки, эти крики, просившие о спасении. Могла ли она сделать больше? Не как ученица, не как помощница, а как верховная жрица. Мысль возвращалась снова и снова, и ныла где-то внутри, как незаживающая рана.       Шаназ открыла глаза и уставилась в темноту, где уже давно не было ничего, кроме тишины и собственных мыслей.       Стук в дверь был неожиданным. Кто-то уверенно постучал костяшками пальцев, явно с желанием достучаться. Шаназ вскочила, одеяло упало на пол. Она подбежала к двери и открыла. Тусклый свет масляной лампы слабо осветил знакомое лицо.       — Прошу прощение за столь поздний визит, верховная, — сказала Арина спокойно. — Я хотела поговорить с вами раньше, но в Красном доме сегодня было много работы. Надеюсь, я не разбудила вас?       Шаназ машинально подтянула край сорочки повыше на грудь и дёрнула головой, стряхивая с лица остатки сна, которого так и не было.       — Нет, я не спала. Что-то случилось?       Арина ответила не сразу. Лицо её изменилось. Под привычной серьёзностью проступило волнение, которое она всячески пыталась сдержать.       — Прошу отнеситесь к моей просьбе серьёзно, верховная, — начала она с тяжёлым вздохом. — Я хочу отказаться от места старшей матери, и прошу сделать ей мою сестру Божену.       Шаназ нахмурилась.       — Я не понимаю. Если Радмила хочет…       — Мама здесь не причём, — перебила она слишком резко, а затем осеклась и продолжила тише. — Точнее, почти не причём…       Арина отвела взгляд куда-то в сторону.       — Я благодарна вам за доверие, уверена, вы хотели как лучше, выбрав меня. Но вы должны понять — здесь, в Суковницах, у нас нет ничего важнее семьи. И как бы я не относилась к Радмиле, но… она моя мать и глава моей семьи. А вы — моя верховная жрица. Я не хочу идти против слова матери, но и против вашего идти не имею права. И я не хочу выбирать.       — Арина, ты достойна быть старшей матерью, особенно после всего, что было.       Она грустно усмехнулась.       — Моя сестра ничуть не меньше достойна этого, и она также это доказала. Я обязательно стану старшей матерью. Но только когда умрёт мама. Пока она жива, я не могу. Дайте слово, что, как только Радмилы не станет, то сделаете меня старшей. Этого будет достаточно.       Арина заглянула Шаназ в глаза, ожидая её ответа. Та только часто закивала.       — Я обещаю.       Получив ответ, она не стала больше ничего говорить. Ей было достаточно. Арина развернулась и только добавила перед уходом:       — Спасибо. Доброй ночи, верховная.