Глава XIX. Проблемы на дороге

      — Я трогаю её живот, а он твёрдый, как камень. Я говорю ей: «Дыши, дыши!», она ни в какую. Лежит, тужится так, что он пищит от боли.       Заряна резко взглянула на Алушу, и та от страха прикрыла рот ладонями и охнула.       — Смотрю — уже полезло. Думаю: «Ну всё, сейчас точно порвётся». Пытаюсь ей помочь, а она ещё и дёргаться начинает от моих рук. А мне бабушка говорит, что надо ей простынку под попу подложить, ей лежать неудобно, вот и ёрзает.       Мальчики переглянулись, улыбнулись, но не стали перебивать, продолжая завороженно слушать.       — Я только её приподнимаю, как она прям мне в руки начинает рожать. Я еле успела поймать. А потом ещё и ещё! Я только и делала, что успевала вытаскивать. Шестерых родила!       Дети ахнули разом. Заряна возбуждённо продолжала, будто не в силах остановиться:       — Я к сиське их подставляю, а она их вылизывать начинает. Я говорю ей, да покорми ты их, мать называется, они есть хотят, а бабушка смеётся стоит. Теперь они у нас дома сейчас живут, в ящике. Я им молока подливаю в блюдечко, а мама говорит кошкам вообще молоко нельзя.       — Заряна! — шикнула на неё Божена.       Девочка дёрнулась и виновато спрятала руки за спиной.       — Ну чего, я же ничего такого не сделала.       — Пойдите поиграйте где-нибудь в другом месте.       Дети ещё секунду топтались на месте, переглядываясь и перешёптываясь, надеялись дослушать историю, но их мягко, настойчиво вытеснили со двора. Заряна обернулась напоследок, хотела что-то добавить, но встретила взгляд матери и, насупившись, побежала вслед за остальными.       Их тонкие, звонкие, полные возбуждения голоса ещё какое-то время тянулись из-за угла, но потом стихли, растворились в сыром воздухе. И сразу стало холоднее.       С болота тянуло влагой. Доски пристани у рынка поблёскивали тонкой коркой льда. Люди, стоявшие у кромки воды, невольно переступали с ноги на ногу, кутаясь плотнее в шерстяные накидки и шали, пряча руки в рукавах. Как только дети ушли, голоса стали громче, грубее, не стеснялись выражений.       — У меня подвалы пустые! Ничегошеньки не осталось, только мешок картошки!       — Торф лежит, никто не забирает. Кто нам заплатит за него?       — На том берегу телеги гружёные стоят уже две недели. Извозчики отказываются приезжать.       — Что вы нам прикажете теперь делать? Мы и без того из кожи вон лезем!       — Дайте поговорить с Радмилой, где она? Позовите хоть кого-то из старших!       — Старшая перед вами, проявите уважение, — сдерживая раздражение, ответила Божена. Я — старшая мать Божена. Теперь все вопросы и проблемы поставок решаются через меня.       — Так займитесь делом, потому что проблем этих достаточно.       Торговцы, лодочники, хозяева гостиниц — все переглянулись, решая, принимать ли новую власть. Луверна стояла по правую руку от Божены, сложив ладони перед собой. Её холодный взгляд внимательно скользил по каждому. Шаназ стояла позади них, всматриваясь в толпу через плечи женщин.       — По дорогам проехать невозможно, — не скрывая злости, прошипел торговец в лицо Божене, — Даже из Муровищ никто не хочет выходить!       — Мы потеряли уже третий караван, — включился его товарищ, ткнув в сторону старшей. — А вы палец о палец не ударили!       — Верховная вон вернулась, — сухо добавила женщина, не сводя глаз с Шаназ. — Десятину с нас сдираете исправно, за каждый товар берёте. А как дело доходит до защиты, то сделать ничего не можете.       Взгляды скользнули по Шаназ, будто она лично приходила за налогами, но тут же вернулись к Божене, будто ответ всё равно должен был прозвучать не от неё. Она не ответила.       — Мы не можем сами охранять дороги, — вмешалась Луверна. — У нас нет денег, чтобы нанять охрану.       — А у нас нет денег даже на еду!       Шаназ невольно скривилась от этих слов.       — Ещё месяц назад мы не знали, как привезти всех сюда, как разместить, как найти товары, — продолжал торговец. — Да, было сложно, но у нас были деньги. А потом вы всех выгнали! Выгнали, насильно перевели людей через болото и бросили тех, у которых ничего не осталось. Конечно они начнут грабить, бесчинствовать.       — Какие паломники поедут сюда? — подхватила трактирщица. — Какая женщина захочет рожать в таком месте, где по трактам бегают разбойники?       Её слова тут же плотным гулом поддержали остальные. Божена и Луверна переглянулись, словно между ними началось молчаливое обсуждение, но быстро решение не пришло. Шаназ стояла за их спинами и слушала. Она уловила, что разговор незаметно сместился в сторону, в которой для неё не осталось места. Божена и Луверна уже обсуждали решение — спокойно, деловито, короткими репликами, с полным пониманием ситуации.       — Храм возьмёт на себя часть закупок, — наконец сказала Божена. — Если вам нужны деньги, моя семья даст вам взаймы, пока ситуация с дорогами не разрешится.       Люди переглянулись и коротко кивнули, но лица их остались недовольными.       — Мы найдём решение, — добавила Луверна, пытаясь сгладить возмущение.       — И на том спасибо, — буркнула женщина.       Шаназ встретилась взглядом с сухим мужчиной. Он смотрел на неё недолго, оценивающе, но во взгляде читалось неприкрытое презрение, а потом отвернулся и, не понижая голоса, сказал своему товарищу:       — Что это за верховная такая… стоит, молчит, пока за неё всё решают.       Он сплюнул себе под ноги, утерев губы рукавом.       — Глядите, лодка! — крикнул кто-то, показывая в сторону вод.       К берегу, будто из последних сил, медленно пристала лодка, ударившись бортом о деревянный пирс. Люди тут же окружили её, подтягивая на себя, не давая уплыть обратно. В ней было трое. Мужчина лежал на дне, поджавшись, как от холода, и прерывисто дышал. Рубаха на груди почернела от крови, липла к телу. Губы синие, волосы мокрые, а сам он едва держал глаза открытыми. Женщина стояла рядом на коленях, прижимая ладонь к ране. Кровь проступала между её пальцами, стекала по запястью, капала на доски.       — Держись… — шептала она мужу, почти беззвучно. — Держись, слышишь…       Под платьем уже ясно проступал тяжёлый живот, и она неловко пыталась удержать и его, и себя, не замечая, как её саму тянет вниз.       Третий, что сидел на вёслах, едва держался, чтобы не перевалиться через край. Лицо его серое, губы сжаты в тонкую линию, а руки будто примёрзли к веслу.       — Тащите его, — крикнул кто-то.       Ноги скользили по обледеневшим доскам. Мужчину волокли на себе сразу двое, за ним оставалась тонкая дорожка из капель крови. Божена махнула кому-то и через минуту к девушке подошли две млечные матери.       — В храм её, быстро, — приказала Божена. — А то она прямо здесь выродится.       — Мужа моего… — выдохнула та, вцепившись в него. — Мужа спасите…       Их развели в разные стороны, и толпа расступилась сама собой, пропуская. Головы покачались, разговоры стали усиливаться.       — Сколько же ещё смертей нам нужно пережить?..       Вопрос повис в воздухе, но ответа на него никто не искал.       Разговор, ещё минуту назад горячий и злой, распался почти мгновенно. Люди начали расходиться, кто-то остался у пирса, помогая вынести раненого, кто-то подхватил лодочника, укутывая его в плащи, поя водой из фляг. Суета накрыла всё, как вода, и о споре будто забыли.       Шаназ осталась стоять на месте. Она смотрела на тёмные пятна крови на досках и вдруг с пугающей ясностью подумала, на ком лежала вина за это. Не на разбойниках, охране или дороге, а на ней. Верховная, по чьему молчаливому согласию людей выгнали, по чьему бездействию те люди от безысходности стали грабить и убивать. У неё не было ни слов, ни оправданий. Только горькая вина.

***

      — Ну и что они хотят от нас? — нахмурившись, спросила Радмила.       Старшая смывала с рук кровь и слизь, натирая запястья золой, и обильно полоскала их в кадке. Грязный фартук она сняла сразу, бросив его на край стола.       — Пускай соберут десяток крепких мужиков, — продолжала она, — возьмут вилы да топоры, и сходят дать им по морде. Почему мы должны решать их проблемы? Опять.       Арина стояла рядом с ней, также оттирая руки. Она поправила спавшую на лоб алую косынку и только краем глаза следила за матерью, стараясь не влезать в разговор.       — Потому что они платят нам налоги, — ответила Божена.       Радмила стряхнула воду с рук и схватила полотенце, резкими движениями вытирая им запястья.       — Налоги? Мы не собираем никаких налогов.       — Мы собираем налоги, — вступилась Луверна. — Последние два месяца Культ Тринадцати собирает десятину за… покровительство.       Радмила внимательно взглянула на жрицу, продолжая вытирать руки.       — Так покровите там. Пусть тогда Культ Тринадцати пришлёт людей, раз они хотят быть главными. Поговорите уж с ними, договоритесь. Вы же здесь власть, верховная, верно?       Луверна не ответила.       Радмила, не глядя, передала полотенце Арине и развернулась полностью. Она оглядела лица каждого, задержав взгляд на Шаназ, которая всё ещё не сказала ни слова.       — Ещё раз скажу — меня волнует только храм. Пусть там Суковница хоть трижды горит, это не моя ответственность. И не надо бежать ко мне за помощью каждый раз когда что-то происходит. Научитесь уже решать свои проблемы сами. Извините, мне нужно работать. Идём, Арина.       Они спешно отошли обратно, в багревальню Красного дома. Дверь за ними закрылась, глухо отсекая шум двора. Божена провела ладонью по столу, словно собираясь с мыслями, потом обернулась к Луверне.       — Попробую поговорить со старостой, — спустя секунду тишины, сказала она. — Если получится, соберём дружину.       Луверна кивнула, не задумываясь.       — Я отправлю весточку Заврину, — выдохнула Луверна. — Будем надеяться, что он пришлёт людей.       — Спасибо, верховная, — обращаясь к Луверне, ответила Божена.       Шаназ чуть заметно дёрнулась. Божена этого не увидела. Она уже отвернулась, на ходу схватилась за ручку двери, толкая её наружу.       — Пойду к старосте, — бросила она через плечо и вышла, не дожидаясь ответа.       Луверна смотрела в сторону, подпирая подбородок пальцами, будто думала, что делать дальше. Потом направилась в сторону выхода.       — Идём, Шаназ.       Шаназ не двинулась с места. Она стояла, как вкопанная, смотря в спину Луверне.       — Почему вы не спросили меня?       Луверна остановилась у порога, чуть повернув голову к ней.       — В каком смысле — не спросили? Ты была с нами всё это время.       — Вы ни разу не узнали моего мнения.       Луверна медленно повернулась к ней. Лицо оставалось спокойным, почти усталым.       — Я верховная, я тоже должна решать…       — Шаназ, ты верховная жрица всего несколько месяцев. Есть ситуации, в которых одного титула мало. Нужны опыт, знания. Ты этому научишься, но сейчас…       Она сделала паузу, подбирая слова мягче:       — Дай мне решать, что будет лучше.       — Лучше? — резко сорвалась Шаназ. — Для кого?       Луверна невольно вздрогнула, когда Шаназ подалась вперёд. Она не ответила, только молча смотрела, как лицо девушки меняется.       — Вы всегда решаете за меня. Всю мою жизнь всё решают за меня! Отец, наставник, а теперь ты!       — Я не твой регент, Шаназ, — спокойно ответила Луверна. — Я здесь только ради тебя. Чтобы ты не сломалась, я управляю всем, пока ты учишься. Я не видела дома всё это время, чтобы помочь тебе.       Шаназ будто не хотела слушать. Она глянула куда-то в сторону и покачала головой.       — Я не хотела быть верховной. Не хотела этого. Я стала ей только потому что вы так захотели! Ты и Заврин!       Луверна сжала губы, хотела что-то сказать, но не перебила. Они встретились взглядом и Шаназ тихо продолжила.       — Я просто мечтала о доме, о спокойствии, что мне наконец-то не нужно будет бежать… Но вместо этого получила власть, которой не могу пользоваться. Я для вас просто титул, удобная верховная.       Она ткнула пальцем в сторону.       — Но эти люди — мои люди, и я должна им помочь!       — Ты не должна…       — Нет! Хватит. Хватит! — голос Шаназ сорвался в хрип. — Я уже слышала это, и вот к чему это привело! Там на дорогах умирают из-за моих ошибок, Луверна, из-за моего бездействия! И так будет и дальше, пока я не исправлю!       Луверна сложила руки на груди и строго взглянула на неё.       — Как ты собираешься это исправить? — кивнула она Шаназ. — Пойдёшь договоришься с бандитами?       — Да, если придётся!       — Это глупо и безрассудно, Шаназ.       — Мне плевать!       Шаназ на секунду замерла, будто сама не до конца верила в то, что сказала. Взгляд дрогнул, ушёл в сторону.       — Мне не нужна эта власть, если из-за неё гибнут люди! Я просто хочу жить, а не становиться для вас новой Мазурой!       Слова эхом разошлись по крохотным сеням дома. Шаназ резко шагнула к двери       — Шаназ! — Луверна шагнула к ней, рука сорвалась вперёд, пытаясь остановить.       Но Шаназ прошла мимо, толкнула дверь. Холод ворвался внутрь вместе с шумом двора, и в этот же миг ноги унесли её вперёд.       — Дитя!       Дверь захлопнулась, оставив после себя только тишину.

***

      Вода под днищем была густой и тёмной, почти неподвижной. Она нехотя расходилась с едва заметным шевелением под тонкой коркой льда. Лишь слабый хруст по краям выдавал, что в поверхность проваливалось весло. Лодка медленно проталкивалась сквозь холодный, сырой покой.       По обе стороны распласталось бескрайнее болото. Редкие белые островки снега торчали из-под тёмной воды. Они казались обманчиво твёрдыми, но стоило их коснуться, как они тут же проваливались и бесследно утопали. Редкие, кривые деревья торчали из пустоты, обнажённые, почерневшие от сырости. С ветвей, похожих на тонкие, вытянутые пальцы, свисал облепленный инеем мох.       Под самой поверхностью что-то потревожило водную гладь. Тёмные воды разошлись вязкими, медленными валами, раздвигая тонкий лёд, и тот тихо заскрипел, расходясь паутинными трещинами. На мгновение из чёрной толщи поднялся гребень — неровный, ломаный, с торчащими, как обломки костей, острыми выступами. Между ними тянулись перепонки, в нескольких местах рваные, свисающие лоскутами, как старая кожа. Длинное тело медленно проползло прямо перед лодкой. Чешуйчатая кожа блеснула на свету и тут же скрылась обратно в глубине, оставив после себя только небольшие волны и тревогу.       Лодочник с усилием вытягивал весло из тяжёлой воды. Шаназ сидела напротив. На ней не было привычного жреческого одеяния — ни платья, ни плотной алой накидки. Были старые походные штаны с заплатками, рубашка с бурыми пятнами и тяжёлый шерстяной плащ. Шаназ натянула капюшон посильнее на лицо и вернула руку обратно на рукоять серпа, висевшего на поясе.       — Угораздило же тебя отправиться именно сейчас, — сказал лодочник, не глядя, и сплюнул в сторону.       Шаназ не ответила, только на миг глянула на него.       — Мне-то всё равно, главное чтоб заплатили. Но на дорогах сейчас неспокойно. Бандиты, будь они прокляты, совсем уже границ не чуют. Точно не хочешь вернуться?       Девушка мотнула головой.       Лодочник попытался заглянуть ей в лицо, но капюшон прятал взгляд, оставляя на свету только тонкую полоску губ.       — Это всё из-за этой, новой верховной, чтоб её…       Шаназ еле заметно дёрнулась, подняв взгляд.       — А что с ней? — спросила она.       — Что с ней? — злобно усмехнулся он и опять сплюнул в сторону. — А сама не видишь, что здесь творится? Сначала налоги, мол, верховная вернулась, значит, вернулся и порядок. Потом эти паломники, чуть Суковницы не сожгли. А теперь вот эти ублюдочные твари на дорогах… А знаешь, откуда они пришли? Это верховная их подговорила, чтоб налогов больше собирать.       — Это неправда, — вырвалось слишком резко.       Лодочник покосился на Шаназ, но девушка глаз не показала.       — Может… Я и сам так подумал, когда услышал. Но слухи на пустом месте не появляются.       Тишину разрезал резкий хруст где-то вдалеке. Шаназ глянула в сторону звука, но кроме белесоватой дымки тумана между стволами больше ничего не видела. Лодочник тоже замер на секунду, но почти сразу продолжил грести.       — А что ещё говорят… о ней? — спросила Шаназ тише.       — Я сам её не видел ни разу, но местные рассказывали, что она деваха молодая. Примерно как ты возрастом, — он кивнул. — А ещё она девственница. К тому же, ещё и бесплодная. И мол раз бесплодная она, так вот её никто и не… Ну, ты поняла. Не хочет никто с ней. Это ж где видано, чтоб жрица Рахнэ бездетная ходила. Тем более, верховная. У Мазуры десять детей было, а эта? Позорище.       Он снова плюнул за борт и перехватил весло.       — А ты чего, рожала тут или как?       — К матери приехала.       — И мать тебя одну отправила, зная, что на большаке творится? Чё за мать такая-то у тебя?       — Мы поссорились… Да и я могу за себя постоять.       — Все вы так говорите, — с усмешкой ответил он. — Только потом находят таких, как ты, на берегу — голых и бездыханных.       Шаназ не ответила, только схватилась за потёртую рукоять серпа. Лодочник это заметил, но только кивнул ей.       — Ножом ты их не напугаешь.       — Это серп.       — Некромантка?       Шаназ кивнула.       — Тогда, может, до дома и доберёшься живой. Разве что парочкой поднятых мертвецов отпугнуть. Умеешь поднимать?       Его голос уже звучал издевательски. Алые глаза Шаназ блеснули из-под капюшона и лодочник сразу отвернулся.       — Да шучу я, не нервничай.       Твёрдый берег уже виднелся — покрытый редким снегом, с обледеневшей кромкой берега.       — А где они… прячутся? — спросила Шаназ аккуратно.       Лодочник глянул на берег, будто пытался разглядеть ту самую дорогу.       — Там на дороге, что на Маровик идёт, развилка есть. Ты её не пропустишь. Телега там разбитая прям на перекрёстке в овраге, а от неё в сторону тропа заросшая. Так вот в конце тропы старая шахта. Ублюдки там ныкаются.       Они подплывали к берегу. Лодочник накинул канат на столбик и подтянул лодку к пирсу. Шаназ вскочила на доски и, не оборачиваясь и не прощаясь, пошла вперёд.       — Только ты поторопись, — сказал он вслед Шаназ. — До заката. Эти крысы выбираются, чуть темень упадёт.       Он оттолкнулся от пирса ногой и лодка медленно поплыла обратно — в болота.       Пристань оказалась пустой. Несколько телег стояли у самой дороги, брошенные так, будто их оставили на время и не вернулись. Колёса глубоко увязли в подтаявшей земле, оси перекосило. Под ними валялись мешки — отсыревшие, потемневшие, местами прорванные, из них высыпались солома и сухая трава. С крыши небольшого стойла свисали сосульки.       Никого не было.       Болото не заканчивалось — оно просто отходило в стороны, расступаясь перед узкой насыпной дорогой, и дальше тянулось так же далеко, как и раньше, с той же чёрной водой и редкими деревьями. Дорога шла между ним, извивалась, уходила далеко, и постепенно растворялась в сером мареве.       Шаназ поднялась на насыпь, огляделась. С запада медленно опускалось солнце. Свет ложился на воду тусклыми полосами и тут же гас, теряясь в деревьях. Небо быстро темнело и в нём уже проступали первые звёзды — редкие, холодные, едва заметные.       Шаназ затянулась воздухом. Ноздри тут же слиплись от мороза, а в груди застыл холод. Ей казалось, что эта пустая дорога, это открытое небо, эта одежда — всё будет привычно. Она ошиблась. За несколько месяцев в храме она забыла это чувство. И теперь ей было тревожно, что её новый дом в опасности. Именно поэтому она шла дальше — по одинокой дороге среди болот.       Дорога вывела её к повозке почти внезапно. Она лежала на боку, у самого края насыпи, как выброшенная на берег. Доски перекосило, одна из сторон была проломлена, колесо сорвано и валялось рядом, наполовину утонув в снегу. Снег уже начал засыпать всё сверху, сглаживать острые края, прятать следы, но не до конца. Из-под тонкого слоя проступали тёмные пятна, потёки, глубокие следы ног в замёрзшей грязи. Мешки были вспороты, ткань задубела от мороза, края застыли жёсткими складками. Зерно высыпалось, перемешалось с грязью и снегом, и теперь лежало серой, бесполезной массой.       Под повозкой, прижатая к земле, лежала лошадь. Тело её уже промёрзло до твёрдости. Шкура натянулась, потемнела, местами лопнула, обнажая серое мясо. Пасть была раскрыта широко, словно в немом крике. Губы усохли от ветра, от чего длинные передние зубы, казалось, торчали ещё сильнее. Глаз не было — на их месте остались пустые, чёрные провалы. Язык тоже был выеден, только рваные края тянулись вглубь пасти. Птицы уже поработали.       Шаназ остановилась на краю насыпи, не подходя ближе. Она скользнула взглядом по повозке, по телу лошади, по разбросанным остаткам груза. Картина выглядела как алтарь, памятник, предостережение каждому, кто решится пройти здесь.       Тропа, отходящая в сторону, была укрыта свежим снегом. Только поломанные ветви кустов выдавали направление. Земля под ногами была мягкая, подтопленная болотом, от чего каждый шаг по тропе оставлял за собой глубокие следы, которые тут же темнели, наполняясь водой. Шаг в сторону — и сапог тут же проваливался по щиколотку в трясину. Чем дальше Шаназ уходила от дороги, тем больше она сомневалась, что лагерь действительно существует. Но тут в воздухе она почувствовала запах дыма.       Невысокий, но широкий холм как будто вырос посреди болот. В его скальном теле зияли дыры — старые затопленные шахты, где когда-то добывали руду и камень, пока топь ещё не успела забрать всё. Изнутри одной из таких шахт тянуло теплом. Не таким, что даёт огонь, а тем слабым, тяжёлым теплом, которое собирается в закрытых, сырых пространствах, где живут люди. В нём чувствовался дым и запах простой еды. Это не было похоже на логово разбойников, скорее напоминало ночлежку — одну из тех, в которой сама Шаназ за годы в бегах провела не одну ночь.       Вокруг костра сидели и лежали люди. Их было немного — Шаназ навскидку насчитала четверых. Грязные, уставшие, в нескольких слоях одежды — в том, что удалось найти и надеть, чтобы не замёрзнуть. Изнутри доносились негромкие разговоры и громкий влажный кашель. В спальном мешке, укрывшись овчиной, лежал старик. Его мутные глаза первые поднялись на девушку, медленно выходившую из тени. Затем и остальные стали поворачиваться к Шаназ.       — Гляди, — ткнул один другого локтем.       Один из них, высокий, крепкий, молодой, тут же встал и на его лице появилась слабая ухмылка. Шаназ остановилась резко, рука сразу же легла на рукоять серпа.       — Заблудилась? — крикнул он ей. — Подходи, присаживайся, погрейся у огня.       Остальные переглянулись и так же, со злой ухмылкой, посмотрели на девушку. Это был хищный взгляд, как у волков, к которым забрела отбившаяся овца.       — Мы не обидим, — поддержал кто-то.       — Если первая не начнёшь.       Шаназ ощутила как липкие извращённые взор скользнули по ней ниже, оценивающе.       — Если будешь хорошей девочкой, и покормим, и согреем.       — Заткнись.       Высокий сделал шаг в сторону, будто пропуская её к костру.       — Не бойся.       Но Шаназ не двинулась, только нога отступила назад, найдя опору.       — Откуда ты? — вновь обратился главный. — Из Маровика?       — Я пришла из храма.       Ухмылки сошли резко, на лицах осталась только злоба.       — Храма? Ты жрица, да? Из храма Рахнэ, что там, на болотах. — Он кивнул назад, не оборачиваясь. — У моего отца каменная подагра. Ещё месяц назад старик мог ходить, но сейчас лежит и не может подняться. Когда мы пришли в храм, нам сказали, что не будут лечить. А потом и вовсе выгнали.       Он двинулся в её сторону, сделав пару шагов.       — Уходите отсюда! — резко бросила Шаназ.       — Уходить? — со смешком переспросил он и оглянулся на товарищей. — Куда? У нас нет дома, мы оставили всё там, чтобы найти спасение, а нам отказали.       — Тебя отправили уговаривать нас, да? Чтоб мы не грабить караваны? — вмешался рыжий паренёк сбоку. — А что нам остаётся делать? Мы просто выжить хотим.       — Оставьте её, — подал голос старик и приподнялся на локтях. — А ты возвращайся в свой храм и не приходи больше.       Шаназ уже чуть двинулась назад, когда один из сидящих, мужчина с густыми усами, резко подался вперёд.       — Постой. Я тебя знаю, — сказал он и внимательнее присмотрелся к лицу Шаназ. — Это же она! Это верховная жрица!       Высокий взглянул на него с сомнением, но приглядевшись к Шаназ, сразу же изменился в лице.       — Вы должны уйти, — жёстче повторила Шаназ, но их это не сильно впечатлило.       — А отца моего ты на спине потащишь?! — сорвавшись на крик, бросил мужчина. — Ты?!       Он шагнул вперёд резко, почти вплотную, так что Шаназ почувствовала от него сырой, тяжёлый запах пота, дыма и давно нестиранной одежды.       — Не тебе указывать! — голос его треснул, сорвался. — Это из-за тебя мы здесь! Из-за тебя мы людей режем, потому что жрать нечего!       Он был всё ближе, и за его спиной уже начали подниматься остальные. Шаназ тут же выставила серп вперёд.       — Назад! Не подходите!       Жест их только позабавил. Послышались негромкие смешки.       — Смотри, как заговорила…       — Аккуратнее, — с усмешкой крикнул кто-то со стороны. — Смотри, не порежься.       Они уже не стояли у костра как прежде — полукруг начал сдвигаться вперёд, медленно окружая её со всех сторон.       — Ты отказалась лечить моего старика, думаешь, я прощу тебя и уйду?       Он протянул руку, будто хотел схватить её за плащ, но не дотронулся — завис в нескольких пальцах от ткани.       — Я дам вам еду, — сказала Шаназ, не опуская серп. — Одежду. Всё, что нужно. Но вы уйдёте.       Старик зашевелился, тяжело, с усилием, будто каждое движение давалось через боль.       — Мы уйдём… — сказал он тихо и закашлялся. — Уйдём по весне, когда снег сойдёт… Вы нас больше не увидите. До тех пор, не обижайся, девочка, мы останемся здесь.       Услышав это, Шаназ поняла — месяц. Ещё месяц разбоев, страха и смертей.       — Нет, так не…       — Ты слышала старика, сука?! — рявкнул сын, резко оборачиваясь к остальным и затем снова к ней. — До весны.       — Эй, полегче, — вступился рыжий, — она всё же верховная жрица Рахнэ.       — Да? — перебил он, резко повернувшись. — Может ты тогда пойдёшь вместе с ней жить к тем ублюдкам, что убили твою жену?       Слова резко отрезвили его. Тот сразу затих, отвёл взгляд в сторону.       — А что с ней делать будем? — подал голос третий. — Не уйдём, она вернётся.       — Не вернётся, — ответил высокий.       Шаназ, поняв, к чему это идёт, сделала шаг назад, продолжая держать серп перед собой. Пальцы сильнее сжали рукоять и острый конец затрясся в такт её сердца.       — Я не хочу драться! — крикнула она им.       Высокий медленно вытащил нож. Лезвие тускло блеснуло в свете огня, сразу исчезло в тени.       — Не волнуйся, драки не будет, — сказал он спокойно. — Мы просто перережем тебе горло и выкинем на дорогу.       Он шагнул резко, почти броском, и рука его сразу же вцепилась в край её плаща, дёрнув ткань на себя с такой силой, что ворот впился Шаназ в горло. Она сместилась в сторону, вывернулась из захвата и коротко ударила предплечьем по его кисти — не сильно, но достаточно, чтобы он на мгновение ослабил хватку. Он тут же, не глядя, полоснул ножом вверх, почти вслепую, и лезвие прошло близко от шеи, но Шаназ в последний момент успела уйти с линии удара. Рыжий оказался рядом почти сразу: тяжёлый толчок плечом в плечо сбил её с шага, нога поползла по сырой земле, и прежде чем она успела выровняться, над ней засвистел ещё один удар ножа. Она отбила его серпом, почти на ощупь, но следующий пропустила: лезвие мелькнуло у самого бедра, оставляя за собой короткий, жгучий разрез, от которого нога отозвалась тупой слабостью.       Запах крови ударил в нос мгновенно и сердце Шаназ толкнулось с новой силой, а к горлу подступила резкая тошнота. Внизу живота разлилось тепло, по венам побежала эссенция. Она сглотнула жгучее чувство, но движение уже изменилось — серп пошёл быстрее, резче, и каждый удар находил тело, оставляя неглубокие, но частые порезы. Их одежда быстро стала багреть, наливаться кровью и прилипать к телу.       — Ах ты шалава! — сквозь зубы прошипел один из них, хватаясь за порезанное плечо.       Чья-то рука снова легла ей на спину, пальцы вцепились в ткань, потянули назад, и в этот же момент другой удар пришёлся по груди; она успела отдёрнуть плечо, но не полностью, и лезвие вошло в кожу, добавляя к боли в бедре новую, более резкую, заставляя дыхание сбиться.       На секунду всё застыло. Они отступили на шаг, тяжело дыша, утирая пот, глядя на неё уже иначе — без прежней самоуверенности. Быстро это не закончится, это стало понятно всем. Но и Шаназ чувствовала, как что-то нарастает внутри.       Она не дала им времени перевести дыхание, резко сорвавшись вперёд. Удары не стремились ранить, скорее уводили их попытки достать до неё. Шаназ двигалась по дуге, оставляя между ними расстояние. Серп в её руке резал воздух, пока в какой-то момент его лезвие не потемнело. С конца сорвалась тёмно-фиолетовая жила, тугая, как натянутый канат, и ударила по телу с сухим, хлёстким звуком. Теневой хлыст магии тлена разрубал воздух со свистом падающей птицы.       Первый удар лёг на щёку — кожа тут же потемнела, пошла пятном, будто под ней что-то сгнило за одно мгновение, и он отшатнулся, хватаясь за лицо. Второй попытался пройти ниже, под её руку, но кончик хлыста всё равно достал шею, оставляя узкую иссохшую полосу, от резкой боли его скрутило, и он на секунду потерял равновесие.       Серп оставался лишь опорой для магии, а не орудием. Её удары были быстрыми, точными, но не смертельными. Шаназ знала, что такая магия тлена не убьёт их, только заставит попятиться назад, сдаться. Чем чаще она отбивалась, заставляя их держаться от неё подальше, тем становилось хуже: боль злила, делала их упрямее, и шаг за шагом круг снова начал сжиматься.       А запах крови становился сильнее.       Он шёл от порезов, от тёплой, открытой плоти, смешивался с дымом, сыростью шахты. От запаха голова шла кругом, внутри сжималось и тянуло одновременно. Но самое страшное было не это. Шаназ боялась голоса, который, казалось, с каждым вдохом пробуждается внутри неё. И она знала, что за этим голосом следует.       Хлыст снова сорвался с серпа, ударил в плечо, оставляя чёрную, болезненную дорожку, но тот дёрнулся и пошёл дальше, словно перестал различать боль. Рыжий зашёл сбоку, нож снова мелькнул слишком близко, она отбила его серпом, но уже не так чисто, как раньше — кисть подвела, руку повело в сторону и она едва не выронила серп. Третий, почти не двигаясь, выжидал, когда она ошибётся.       Становилось тесно.       Воздух сгущался. Запах стал сильнее, а вместе с ним отчётливее слышался голос. И вместе с этим в сознании, как сквозь толщу воды, проступило чужое движение. Рука сама поднялась в движении, а по лезвию серпа стали подниматься алые нити. Шаназ резко втянула воздух, почти давясь им, и шагнула назад, вырывая себе пространство.       — Хватит… — выдохнула она, почти не разжимая зубов, отступая на шаг и снова выбрасывая хлыст, чтобы не дать им подойти ближе. — Стойте. Не подходите ко мне.       Они не остановились. Один, с обожжённой щекой, пошёл прямо на неё, почти вслепую, другой сместился в сторону, третий не давал выйти из кольца. Хлыст снова прошёлся по телу, оставив ещё одну тёмную полосу, но он только вздрогнул и шагнул дальше, будто уже перестал замечать боль.       Шаназ резко вдохнула, и вместе с этим вдохом внутри неё что-то сдвинулось ближе к поверхности, почти касаясь края. Кровь уже тянулась, просилась наружу, обещая, что всё это можно закончить одним лёгким движением, без лишних ударов, без вязкой, утомительной борьбы.       Она сжала серп сильнее, чувствуя, как пальцы скользят от собственной крови, проступающей сквозь кожу.       — Я не хочу вас убивать… — выдохнула она.       — Мерзкие твари… — вырвалось следом из её горла, уже другим низким голосом.       Услышав это, они переглянулись. Один из них дрогнул, сделав шаг назад, но тут же другой дёрнул плечом, сплюнул в сторону и шагнул вперёд.       — Пугать вздумала? — бросил он, поднимая нож.       Высокий пошёл уверенно, вскинув руку повыше. Шаназ даже не дёрнулась. Она стояла, закрыв глаза, и тяжело дышала. Её грудь тяжело вздымалась, каждый вдох будто с усилием раздвигал ей грудь изнутри, каждый выдох срывался сиплым, рваным звуком, превращаясь в тихий протяжный хрип. Это не остановило мужчину, который хотел закончить всё быстро. Нож опустился по косой, лезвие направлялось прямо в шею, но острие замерло прямо над кожей.       Его рука остановилась.       Пальцы Шаназ сомкнулись на его предплечье, ногти вонзились глубоко в кожу, намертво. Он дёрнул рукой, пытаясь вырвать её из захвата, но хватка не поддалась. Кость под её пальцами сжало так, что ещё немного, и она сломалась бы пополам.       Взгляд с руки переместился на её лицо. Шаназ даже не открыла глаза. Её грудь всё ещё поднималась в такт внутреннему зову. Вены на шее набухли, жилы проступили по руке, сжимавшей предплечье.       — Отпусти, сука… — прошипел он, и сжав кулак второй руки, со всей силы размахнулся. — Отпусти!       Шаназ открыла глаза и он тут же застыл. Её взгляд не зацепился за него, она смотрела сквозь. Потом глаза остановились. Они были не просто красные. Цвет, густой, тёмный, как вино, поднялся к самой поверхности, стал плотным, тяжёлым, как если бы сами глаза налились кровью изнутри. Белки почти исчезли, затянутые красной пеленой.       Он попытался снова дёрнуться, отвести голову, но не смог — её пальцы сжались сильнее и тут же послышался короткий хруст. Он застонал, уже не сдерживаясь, и снова рванулся, но тело не слушалось. Нож выпал из пальцев, глухо ударился о землю.       Шаназ смотрела, не моргая. В этом взгляде не было ничего человеческого — это был взгляд зверя. Серп в её руке дёрнулся, сразу же налившись кровью. Шаназ сделала медленный широкий размах, распрямляя руку в локте.       Он даже не успел вскрикнуть.       Просто дёрнулся. Потому что это был не удар — это было похоже на то, как в тело вдавливают что-то тяжёлое, вязкое, и оно сразу начинает раздвигать плоть изнутри. Сгусток вошёл в него почти без сопротивления. Рёбра поддались с тупым хрустом, как сырые ветки, ткань расползлась, кровь хлынула.       Влажное чавканье длилось недолго. Он попытался вдохнуть, но не смог, лишь короткий хрип сорвался с губ. Внутри уже не было того, что должно было двигаться. Кровяной сгусток внутри него дрогнул, расширился, и он почувствовал, как что-то окончательно рвётся.       Взгляд Шаназ не дрогнул. Она разжала руку и всё, что было в нём, вырвалось наружу — рывком, с влажным, тяжёлым звуком, вытаскивая за собой кровь, куски ткани, тёплое, липкое, что тут же вывалилось вниз и упало на землю. Тело рухнуло туда же, мёртвое и тяжелое, легло прямо перед её ногами.       Двое оставшихся отшатнулись сразу, почти одновременно, словно их оттолкнуло одним движением. Они, не сводя глаза с трупа, попятились назад. Старик позади рванулся вперёд, насколько позволяли руки, и сорвался на крик, хриплый, надорванный, в котором ещё слышалось имя, но оно уже не складывалось в слово.       Шаназ стояла, глядя на свою руку. Кровь покрывала её пальцы густым липким слоем, который, как живой, перекатывался по пальцам. Кожа под ней побледнела, жилы выступили, появилась лёгкая дрожь.       Она медленно подняла голову. Взгляд прошёлся сначала по телу у ног, задержался на нём всего на мгновение — без интереса, как на несерьёзное препятствие на пути. Потом поднялся на остальных.       — Отпусти нас, — вымолвил рыжий паренёк, вжимаясь в стену. — Не убивай, пожалуйста. Мы уйдём отсюда, обещаю.       Шаназ этого не слышала. Она слышала другое. Частое, неровное биение сразу нескольких сердец перед собой.       Её подошва тяжело легла на землю, прямо в растёкшуюся кровь, перешагивая тело. Нога на секунду наткнулась на него, сдвинула, и под сапогом что-то мягко поддалось. Рука с серпом вновь опустилась в широком размахе.       — Нет… Пожалуйста… — всхлипывая от страха, прошептал один из них.       Её голова легко наклонилась в сторону. Пальцы на рукояти серпа медленно сжались. Под ногой тихо хлюпнула кровь. Она сделала шаг.