Глава ХX. Холодный расчёт

      Март в этом году выдался злым и холодным. Даже здесь, в провинции Благоград на востоке Югогдании, зима будто не хотела отступать. Виноградники были покрыты крепким инеем, голые лозы хрустели на ветру, а поля до самого горизонта укрывал тяжёлый серый снег. Даже речушки и озёра ещё были скованы тонким льдом.       Едва взошло солнце, в усадьбе уже суетились. Заспанные слуги носились по двору, кололи дрова, разжигали камин, готовили завтрак. В столовой стоял тёплый запах парного молока. Однако кабинет на втором этаже жил своей жизнью ещё с ночи.       Заврин даже не ложился.       Свечи давно оплыли и теперь чадили, оставляя жирные потёки воска на бронзовых подсвечниках. На столе громоздились письма, раскрытые книги, карты дорог и несколько толстых переплётов. Заврин сидел, ссутулившись, над бумагами и медленно водил пером по листу.       Стук в дверь был робким, если не сказать боязливым, после чего дверь приоткрылась.       — Милсдарь Заврин? — аккуратно окликнула его служанка.       — Да, Любава, что там? — спросил он спокойно, не отрываясь от письма.       Женщина приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову внутрь.       — К вам…       Она не успела договорить, как Заврин сам услышал стук трости по полу. Он поднял глаза и увидел, как из-за спины тучной женщины медленно приближается чья-то фигура. Любава отступила в сторону, пропуская гостя вперёд, после чего спешно убежала вниз, оставив их наедине.       В дверях показался пожилой мужчина в тяжёлом дорожном плаще, припорошённом мокрым снегом. Его ладонь с силой сжимала серебряный набалдашник в виде черепа. Капюшон неторопливо откинулся назад.       Его лицо было незнакомо Заврину, но вида он не подал, только продолжал пристально смотреть на незнакомца.       — Хороший дом, — спокойно сказал мужчина, оглядываясь по сторонам, и зашёл в кабинет, оставляя на полу талый снег. — Большой. Богатый.       Заврин не предложил гостю присесть, только откинулся в кресле, сложил руки в замок на груди и насупил брови.       — Вы вошли без приглашения, — холодно ответил он. — Я не ждал гостей. Тем более — незнакомых.       Посетитель будто не слушал его. Мужчина прогуливался по комнате вдоль стены, рассматривая книги на высоком стеллаже.       — Ох, «Теория магического потенциала» архимага Арвена Ламарка, — с улыбкой кивнул он. — Мы с ним обсуждали этот труд тридцать пять лет назад, когда он только его опубликовал. Это было на съезде Капитула. Тогда я ещё не мог представить, что Югогдания и Нординия будут жить в мире. Теперь же не могу представить, что они вновь начнут войну. Но, как и тогда, я ошибаюсь.       Он говорил спокойно, почти лениво, проводя пальцами по корешкам книг.       — Я должен вами восхищаться? — сказал Заврин с заметным напряжением в голосе.       Незнакомец коротко усмехнулся.       — Нет, господин Заврин, это я должен вами восхищаться.       — Что толку восхищаться обычным помещиком.       Мужчина медленно повернулся к нему. Улыбка оставалась прежней — вежливой, закрытой, почти добродушной, — но в глазах блестело что-то большее, чем обычный интерес. Это был холодный расчёт.       — Давайте не будем притворяться, — мягко сказал он. — У обычного помещика не бывает сотен житниц, забитых зерном. Вся империя кормится с вашей руки. Вы самый влиятельный человек востока Югогдании. Единственный, кто смог объединить север и юг не войной, а торговлей, но большинство даже не знают вашего имени.       — Вы, я так понимаю, не большинство?       — Нет, — спокойно ответил мужчина. — Я точно не большинство. Иногда мне кажется, что я знаю даже больше, чем следовало бы.       Он неторопливо подошёл ближе к столу и наконец остановился напротив Заврина, сложив ладони на затылке серебряного черепа.       — Адреас Анн Ливси, — он коротко поклонился. — Канцлер Капитула чародеев и магов.       — Я знал только одного Ливси, — с ироничной улыбкой ответил Заврин. — Он был архимагом Коллегии в Белой Лугавчине.       — После скандала с магом крови и графской дочерью, лишившейся руки, мне пришлось покинуть этот пост. Сейчас Коллегию возглавляет один из ваших людей. Архимаг Коперник же не раз посещал Круг, верно?       — С чего вы решили, что я разбираюсь в этом?       Ливси не ответил на вопрос, только показательно улыбнулся уголками губ, и продолжил:       — Насколько мне известно, он оставил место верховного жреца своему ученику Далвару. Мы с Далваром регулярно пересекаемся на советах Капитула. Мы знакомы ещё с тех пор, как он был моим студентом.       Ливси вновь окинул кабинет взглядом.       — Удивительно тесный мир, не находите?       Заврин продолжал молчать. Ливси чуть склонил голову набок и уже внимательнее посмотрел на него.       — Вы предпочитаете просто Заврин? — задумчиво произнёс он. — Или всё-таки хотите, чтобы вас называли по титулу, Чёрный Монах.       Взгляд Заврина сразу потяжелел. Он медленно поднялся из кресла.       — Я не потерплю, чтобы друзья архиепископа врывались в мой дом и начинали диктовать свои правила.       — Поверьте, Заврин, архиепископ мне не друг. Как и вы, вероятно.       На этот раз улыбка Ливси стала заметно тоньше.       — Я пришёл не диктовать свои правила, а заключить сделку.       — Какую ещё сделку?       Ливси не сразу ответил. Он остановился у окна. За мутным стеклом тянулись белые поля и тёмные полосы виноградников.       — Любопытное время, — негромко произнёс он. — Югогдания и Нординия не воевали уже больше тридцати лет. С тех пор как казнили последнего мага крови, тридцать лет затишья, без битв, без стычек, даже почти без междоусобных конфликтов. Для народов, которые привыкли резать друг другу глотки, это невероятная удача.       Он повернулся к Заврину и внимательно на него взглянул.       — Или невероятная работа дипломатов. То, что восток Югогдании намного спокойнее западных земель, отмечают даже советники императора.       Заврин не ответил. Ливси снова двинулся вдоль комнаты.       — Когда войн нет слишком долго, это всегда ширма. Дело не в том, что два непримиримых врага наконец согласились жить по законам общей империи; не в том, что арксанцы наконец увидели в гданьцах кого-то большего, чем крестьян, рабочих, солдат, крепостных и сброд; и не в том, что гданьцы наконец приняли Промога как единого бога. Всё куда проще — каждая сторона копит эти противоречия внутри себя. Когда такое происходит, конфликт неизбежен, он может вспыхнуть в любой момент и по любому поводу — дороги, торговля, права на землю. Границы могут прорваться, как плотина на реке в паводок, пустив войну, мор и голод на все земли обоих королевств.       Ливси кивнул в сторону Заврина.       — Вы — та самая плотина, Заврин, и уже видите, что скоро вода начнёт переливаться через край. Но открыть сток — значит поставить под сомнение всю вашу работу: зачем нужна плотина, если вода всё равно уходит?       Заврин вскинул подбородок, не перебивал, продолжая внимательно слушать.       — Даже в ваших кругах есть люди, которые считают войну не правом, а необходимостью, но война — это всегда хаос. Война — это когда огромному количеству людей дают оружие и право самим решать свою судьбу. Зерно против мечей и топоров уже бессильно. И вы боитесь, что война может принести неразбериху и дать преимущество тем, кого ещё вчера вы контролировали. И тогда вы подумали, что заполучив единственное оружие, способное склонить чашу весов в свою сторону, вы сможете уговорить соратников не идти на конфликт.       Ливси склонился над столом и тихо добавил:       — Но сколько это оружие ещё будет лояльным, прежде чем пойдёт против вас?       Заврин чуть нахмурился, глядя ему в глаза.       — Что вы хотите сказать?       — В архиепископате неоднозначно отреагировали на новость о выборе восьмой жрицы, — спокойно продолжил Ливси. — Это место долго пустовало не просто так, это было гарантом для обеих сторон, что все споры в прошлом. Ещё более неоднозначную реакцию вызвала новость, что ей стала магичка крови, за которой Церковь гонялась несколько лет. Многие восприняли это как пощёчину, оскорбление, вызов. Разговоры о том, что Культ готовит восстание Югогдании с целью отделения, не утихают уже несколько месяцев.       — Никто не собирается отделяться, — резко ответил Заврин.       — Я это знаю, вы это знаете, — спокойно кивнул Ливси, — но не знают другие. А теперь представьте, как всё это вспыхнет от одной маленькой искры? Любой конфликт будет восприниматься как возвращение в эпоху Крови и Пламени. Вы потом никому не докажете, что не хотели этого, потому что сами же привели новую Мазуру.       — Она не Мазура.       — О, поверьте, я знаю это как никто другой. Именно поэтому я хочу вам помочь.       Ливси достал из-за края плаща запечатанный пакет и положил его на стол перед Заврином. Жрец не спешил прикасаться к нему. Они с Ливси пересеклись взглядами и канцлер только кивнул ему на пакет. Заврин, спустя несколько секунд, медленно разломил печать и раскрыл документы. Глаза его округлились, а сам он не понимал, как реагировать. Каждая строчка документа только больше лишала его слов.       — Это…       — Предложение. Пока что — лишь не подписанный, не утверждённый, но возможный исход. Император ещё не видел этот документ.       — Тогда какой от него смысл?       — Предложение может попасть на стол в очень удачный момент. При императорском дворе есть люди, которые восхищаются вашими успехами и были бы рады иметь с вами отношения.       — Хотите сказать, кто-то допустит к власти жреца Культа Тринадцати? — с усталой насмешкой спросил Заврин.       Вопрос повис в воздухе, а сам Ливси ответил спокойно, почти устало:       — Император уже давно не понимает происходящего в стране. Для него Югогдания это где-то там, далеко, где крестьяне, пшеница, вино, устрицы и рыба. Он не заинтересован, чтобы империя разваливалась, но может быть заинтересован в определённой автономии.       Ливси внимательно взглянул на Заврина.       — Но для этого ему нужен человек — умный, лояльный, тот, кого одинаково уважают на севере и любят на юге, тот, у кого уже есть власть и кому нужно дать только чуть больше законных прав этой властью распоряжаться.       Он кивнул на документ на столе.       — Титул великого князя Гданьского достаточно вас устроит?       Заврин медленно поднял взгляд.       — И где ваша роль во всём этом, канцлер Ливси?       — Посредничество. Именно моя рука подложит этот документ, когда Арксан будет остро в этом нуждаться. Вы мне, я вам, никто не останется обиженным.       — И что вы хотите от меня?       Ливси хитро улыбнулся.       — Ничего такого, что вы бы не смогли достать, господин Заврин. Только то, что у вас уже есть.       

***

      В сенях Красного дома было тесно и жарко. После родильной воздух здесь казался ещё гуще и теплее. Горячий пар от воды поднимался к низкому потолку, смешивался с запахом мыла и дыма из печи. За дверью ещё держалось глухое, усталое дыхание Багревальни — шёпот женщин, тихий всхлип новорождённого — редкий, но уже не страшный. На столе стояла лохань с чистой кипячёной водой, на краю лежали сложенные полотенца и скомканные грязные тряпки.       Радмила стояла у стола, не снимая фартука — плотная ткань потяжелела, впитала в себя кровь, пот, всё, что было внутри той комнаты. Она молча натирала руки до локтей золой, пока та не превращалась в пену. Кожа покраснела, но стоило ей опустить руки в воду, как сразу же вернула привычный цвет.       — Спасибо, что помогли, — устало сказала Радмила. — Не знаю, что делала бы без вас.       Шаназ стояла рядом, также натирая кисти, но предпочитала золе мыло. Чёрные волосы прилипли к вискам, с плеч свисала алая накидка верховной. Было видно, будто её резко вырвали из храма и привели в Красный дом прямо посреди молебна. Её руки были чище, чем у Радмилы, но на кистях всё же было несколько бурых влажных пятен.       Она не ответила, была слишком задумчивой. В последнее время её мысли заняты другим. Прошло уже больше четырёх месяцев с тех пор, как Шаназ стала верховной жрицей и приехала в Суковницы.       — Старшая Радмила, можно задать вопрос? — неуверенно спросила Шаназ. — Я похожа на Мазуру?       — Ты? — вырвалось у неё с насмешкой.       Вода медленно стекала с её пальцев обратно в лохань, окрашиваясь мутными серыми разводами золы. Радмила обернулась на Шаназ и покачала головой, будто сама эта мысль казалась странной. Но лицо Шаназ оставалось неизменным. Она ждала честного ответа.       — Мазура Сечёная была столь же великой, сколько и ужасной. О её жестокости ходят легенды, но она остаётся святой для доброй половины Югогдании. Она едва не разорвала империю надвое. Сомневаюсь, что вы, верховная, способны развязать гражданскую войну.       Шаназ молча вытерла руки полотенцем. Радмила только фыркнула себе под нос. Она стащила с головы платок, вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони и тяжело выдохнула, будто только сейчас позволила себе немного расслабиться после родов.       — Я Мазуру не знала, никто из нас её не знал. От неё одни хроники да сказки остались. Но вот что скажу — не слышала я, чтобы она хоть раз среди ночи бежала принимать тяжёлые роды у рыбачки из Суковниц. А вы прибежали.       Шаназ опустила взгляд на руки, на влажное полотенце. Из Багревальни вышла Арина и быстрым шагом, не оборачиваясь, вышла во двор.       — Я просто боюсь, — негромко продолжила Шаназ, — что я недостаточно… жёсткая.       Радмила оглянулась в сторону дочери. Казалось, она даже не услышала слов Шаназ, но неожиданно ответила:       — Моя мать была жёстким человеком, но именно из этой жёсткости вырос порядок. Иногда мне кажется, что я у неё это переняла и слишком сильно на неё похожа. А теперь и Арина становится всё больше похожа на меня — такая же упрямая и грубая. Но вы не Мазура. Она была святой, воительницей, символом эпохи Крови и Пламени, но она была другой верховной. А вы людьми занимаетесь, храмом, деревней. И, может, для Рахнэ это куда важнее всей её войны. Так что не надо вам становиться Мазурой. Оставайтесь Шаназ.       Дверь в сени с грохотом распахнулась. Вместе с клубом морозного воздуха внутрь влетела Заряна — раскрасневшаяся, растрёпанная, в накинутом поверх сарафана тулупе, явно не по размеру. Снег таял у неё в волосах и блестел каплями на ресницах. Следом, чуть пригнувшись в дверях, вошла Божена. Она привычно прятала ладони в широких рукавах, засунув руки крест-накрест, и только недовольно морщилась от поднятого Заряной шума.       — Бабушка! — воскликнула девочка.       Радмила тут же обернулась и наклонилась к внучке.       — Что такое, моя золотая?       — Бабушка, у меня… У меня… — запыхавшись, всё не могла сказать она. — Смотри! У меня пошла кровь, смотри, вот!       Она чуть не поскользнулась на мокром полу, пока торопливо разворачивала что-то. На вытянутой руке девочка протянула Радмиле свёрнутый пополам платочек, на краешке которого расплылось бурое пятно. Глаза у неё блестели так, будто она только что прибежала с самой счастливой новостью в жизни.       Радмила взяла платок кончиками пальцев, прищурилась, разглядывая пятно, и тут же довольно хмыкнула.       — Видишь, я же говорила — будешь хорошо кушать, сразу пойдут.       Заряна просияла ещё сильнее, едва не подпрыгнув на месте от радости, и тут же повернулась к Шаназ.       — Шаназ, смотри! — Она уже тянула платочек к ней. — Ты же придёшь на праздник?       — Конечно придёт, куда ж она денется, — сразу ответила за неё Радмила, едва Шаназ открыла рот.       — А Масленица? — негромко спросила Божена у матери.       — А что Масленица? Она всю неделю.       — Не слишком много всего? Может, отложим?       — Ну ничего страшного. Первая кровь моей внучки поважнее. Ты боишься, что люди слишком много веселятся?       — Просто… не знаю, мама, — Божена скромно улыбнулась.       — Дороги уже давно работают, деньги есть; купи всё, что нужно, не поскупись.       Из открытой двери потянуло запахом дыма, свежего теста и сливочного масла. Следом в сени боком протиснулась Мила с большой деревянной тарелкой, полной блинов. Один уже был у неё во рту.       — Блинов хотите? Я только испекла.       Радмила тут же вскинула брови и расставила руки в боки.       — Кормилица, — строго посмотрела на неё Радмила. — В Красный дом с блинами?       — Ну Масленица же! — невнятно ответила Мила с набитым ртом.       — Давно по шее не получала?       — Баба Радмила, вы стали жутко ворчливой!       Заряна расхохоталась первой — звонко, безудержно, прижимая платочек к груди так бережно, будто он был драгоценным. Только Шаназ всё ещё стояла у стола, глядя то на бурое пятно на ткани, то на счастливое лицо девочки.       — Шаназ, — окликнула её Мила. — Вас ищет ваша… Верховная Луверна. Там к вам кто-то приехал.       — Ко мне? — удивилась она.       — Угу, — прожёвывая, кивнула Мила. — Она ждёт вас. На рынке, у пристани.       В груди неприятно кольнуло. Луверна не стала бы искать её по всей деревне ради пустяка. Тем более, ждать у пристани. Полотенце выскользнуло из её рук обратно на стол, и уже в следующий миг Шаназ резко сорвалась с места. Морозный воздух ударил в лицо сразу, остудил влажную после Багревальни кожу. Шаназ быстро сбежала с крыльца Красного дома, едва не подскользнувшись на мокрых досках.       Суковницы шумели вокруг неё так, будто за одну ночь проснулись после долгой зимней спячки. Масленица расползлась по улицам. Снег начал сходить. На крышах ещё лежали тяжёлые снежные шапки, но с изб уже свисали длинные прозрачные сосульки, ронявшие вниз звонкие серебристые капли. По дороге бежали ручьи, размывая серую кашу снега и грязи, а солнце — ещё холодное, но уже яркое — заметно пригревало спину даже сквозь плотную ткань накидки.       На дверях и заборе, рядом со знаком Рахнэ, уже успели намазать углём кривые рожицы духов зимы, а возле некоторых дворов стояли грубые соломенные куклы с козлиными рогами и зубастыми деревянными мордами — уродливые, нарочно страшные, чтобы отпугнуть всё дурное до прихода настоящей весны.       Возле длинных столов уже собирались люди. Женщины выносили дымящиеся чугунки с кашей, миски с творогом, кувшины с медовухой и огромные стопки блинов, жирных, горячих, ещё блестящих от масла. Пробегая мимо одного из таких столов, Шаназ поклонились, дети помахали руками.       На бегу Шаназ машинально втянула носом воздух. Запах блинов, масла и печного дыма неожиданно отозвался воспоминанием. Она любила Масленицу ещё задолго до Суковниц, задолго до Круга и храмов. В голодные годы в бегах, когда приходилось неделями жить на одном чёрством хлебе или ворованной репе, Масленичная неделя почти всегда означала, что хотя бы несколько дней можно будет поесть досыта. Люди в праздник становились мягче, щедрее. Даже чужаки в эти дни могли посидеть за чьим-то столом.       — Благословенной Масленицы, верховная! — крикнула ей женщина через весь двор.       Дорогу Шаназ перебежала толпа детей. Они с криками и смехом, размахивая в руках лентами и трещотками, убегали от нарядившегося в злого духа мужчины. Он, набросив на себя медвежью шкуру и нацепив маску с козьими рогами и страшной мордой, рыча, гнался за ними. Дети, убегая, кричали скороговорки. Увидев верховную, они на миг остановились и поклонились.       — С днём солнца!       На площади мужики готовили площадку, где вечером пройдут кулачные бои. Увидев Шаназ, они выпрямились и утёрли пот со лба. Их широкие улыбки, расправленные плечи, взгляды, в которых читалось что-то большее, чем просто почтение — всё это вызывало у Шаназ странное смущение. Она растерянно убрала взгляд в сторону и быстро пробежала мимо них, плотнее запахивая на груди алую накидку.       У пристани господствовало совсем другое настроение. У лодок, прямо по кромке скользких пирсов, теснились люди, окружая кого-то. Сквозь шум голосов и смеха, до Шаназ ещё издалека донеслись быстрый ритм бубнов, звонкие переливы свирелей и торопливый рокот гуслей. Музыка была живая, дикая, почти бесстыдно громкая.       Шаназ протиснулась между людьми и наконец увидела причину шума: прямо среди талого снега и весенней грязи, будто стройное колышущееся пламя, танцевала женщина. Она изгибалась в безумном такте, вскидывала руки на каждый восторженный возглас, а яркий подол её сарафана выглядывал каждый раз, когда она крутилась. Её длинный тёмный плащ уже давно был распахнут, открывая обожжённые плечи и руки, покрытые грубыми рубцами. Лысая голова блестела на солнце, а широкая улыбка казалась почти безумной.       Люди ахнули почти одновременно, когда в её ладонях заплясали искры, собираясь в яркий огненный шар. Живой огонь перекатывался между пальцев, вытягивался длинными лентами и рассыпался искрами над головами восторженно кричащих детей.       — Мама, — крикнул ребёнок, потянув мать за рукав. — Почему она лысая?       — Не тычь пальцем! Это верховная жрица.       — Ещё одна?       Ребёнок не понимал, что за странные люди танцуют перед ними. Шаназ конечно узнала Идену. Вокруг неё шумели жрецы Гарриса — человек десять, не меньше. Они кружились в танце, взмахивая длинными красно-оранжевыми лентами, похожими на языки пламени. Один из жрецов прямо на ходу раздавал детям маленькие глиняные солнца на верёвочках, другой — завязывал те самые ленточки на кисть и в волосы каждому желающему. Люди в ответ пихали им блины, медовуху или просто хлопали их по плечу и обнимали, как дальних родственников.       Луверна стояла чуть в стороне от общего шума, возле самой лодки. Спокойная, неподвижная, с привычно прямой спиной, она наблюдала за происходящим так, будто видела подобное уже десятки раз.       Шаназ застыла, ошеломлённая шумным живым хаосом. В момент, когда Идена разглядела лицо молодой верховной, огонь в её ладони разгорелся с новой силой, а широкая улыбка в миг стала ещё ярче.       — Дитя! — выкрикнула она через весь гул площади.       Идена тут же сорвалась к Шаназ и прижала её к себе с такой силой, что воздух выбило из груди. Шаназ постучала её по спине и жрица наконец ослабила объятия.       — Я так скучала по вам, — сказала она, разглядывая Шаназ с головы до ног. — Прошло всего несколько месяцев, но мне кажется, что не меньше года. Дай на тебя взглянуть. Тебе так идёт мантия верховной.       Луверна подступила к ним почти незаметно. Шум праздника начал всё глубже уходить в Суковницы.       — Что ты здесь делаешь?       — Как что? — рассмеялась Идена. — Праздник рождения солнца! Кто, как не я, верховная жрица Гарриса, должна его провести?       — Каждый год одно и тоже: холода спадают, и Идена отправляется в путешествие по империи со своими проповедями, — с усталостью объясняла Луверна.       — Да какие это проповеди, сестра? Мы успели посетить только Кружские Валы, Благоград, Митровицу, Старую Лугавчину… Но я так давно мечтала добраться до Суковниц — пристанища святой Мазуры.       — Заврин принял тебя?       — Мы погостили у него всего один день. Он был сам не свой.       — Что-то случилось?       — Он не сказал, но, кажется, Майрон всё же решился на атаку в горах.       Луверна тут же стала серьёзнее.       — Он этого боялся, — тихо сказала она.       — Всё в порядке, сестра. Горы далеко, а вы здесь. Вам ничего не угрожает. А Майрон справится, как и Заврин. И да, у меня кое-что есть для тебя.       Идена потянулась к поясной сумке и достала оттуда смятое письмо, красная печать на нём было покрыта трещинами, но всё же оставалась целой.       — Что это? — нахмурившись, спросила Луверна, разглядывая конверт.       — Заврин просил передать это тебе лично.       — Он говорил что-нибудь?       — Нет. Я же говорю, он был очень молчалив и задумчив.       Луверна заметно встревожилась. Тонкие пальцы быстро подцепили край печати, почти надорвав бумагу вместе с ней. Она развернула письмо и её белесоватые глаза торопливо побежали по строчкам.       Шаназ следила за ней, за её лицом. Сначала ничего не изменилось. Только привычно спокойный взгляд скользил по бумаге. Потом между бровей появилась едва заметная складка. Пальцы, державшие письмо, дрогнули. Луверна перечитала одну из строк снова, медленнее, будто не поверила написанному.       — Как ты, дитя? — приобняв Шаназ за плечи, спросила Идена. — Я знаю, быть верховной бывает непросто. В свой первый год я едва понимала, что делать, а ведь я с рождения жила в культе Гарриса.       Её звонкий, слегка хрипловатый голос смешался с музыкой и смехом вокруг, но слова проходили мимо. Шаназ почти не слушала её. В животе неприятно холодело. Луверна слишком долго молчала.       И вдруг взгляд жрицы дрогнул и поднялся на Шаназ.       На одно короткое мгновение в нём мелькнуло что-то, чего Шаназ прежде у неё не видела: страх, смешанный с растерянностью.       — Что там? — насупив брови, спросила Шаназ, встретившись с ней глазами. — Там что-то про меня?       — Нет, там… — голос Луверны неожиданно сел.       Она спешно свернула письмо, едва не выронив его из рук, и кое-как засунула обратно в конверт.       — Просто политика. Ничего серьёзного.       Шаназ ничего не ответила. Ложь прозвучала слишком быстро. Даже Идена, кажется, уловила это — улыбка на её лице слегка померкла, а взгляд на миг скользнул к Луверне. Но та уже отвела глаза.       — Вы покажите мне храм Рахнэ? — спросила Идена после короткой паузы, будто разрывая повисшее напряжение.       — Шаназ покажет и храм, и твою комнату, сестра.       — О нет, мы поставим шатёр…       — Никаких «нет», даже не думай, — слишком быстро перебила её Луверна. — Радмила не простит нам, если верховная жрица круга будет ночевать на улице под боком у болота.       Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла короткой и усталой.       — А мне… Мне нужно помолиться.       Сказав это, Луверна спешно отвернулась и ушла, спрятавшись за спинами людей. Красные крошки воска, оставшиеся от печати, как капли крови блестели на мостовой.       

***

      Длинные столы выставили прямо под открытым небом, через весь широкий двор — грубо сколоченные, накрытые плотными льняными скатертями, уже заляпанными жиром и вином. Между ними чадили жаровни с мясом, в огромных чугунах дымилось рагу, пахло жареным луком, печёной картошкой, копчёной рыбой и горячим хлебом. Над столами, на натянутых между столбами верёвках, свисали алые ленты. У ворот и забора во двор главной семьи Суковниц толпились люди: они пришли просто посмотреть на праздник первой крови внучки Радмилы.       Во главе первого стола сидели только женщины. По правую сторону расположились верховные — Луверна, Идена и Шаназ. Алая накидка Шаназ резко выделялась среди тёмных одежд остальных. Напротив верховных сидела сама Радмила — уже раскрасневшаяся от пива, шумная, довольная, в праздничном тёмно-красном платке и тяжёлых бусах из яшмы. Рядом с ней Божена, как обычно прямая и собранная, следила сразу за всем: чтобы слуги вовремя выносили еду, чтобы кувшины не пустовали, и чтобы дети не носились между жаровнями.       Между ними сидела Заряна. Девочка светилась от радости. В её короткие косы были вплетены красные ленты, на груди поверх нового сарафана с яркой вышивкой свисала салфетка, а на щеках горел яркий румянец. Она шумно ела, громко смеялась, постоянно крутилась по сторонам и едва не подпрыгивала каждый раз, когда кто-то подходил поздравить её лично.       — Поздравляю, моя дорогая, — поцеловала её в щёку Рахнида.       — Спасибо, бабушка Рахнида, — ответила Заряна и утёрла место поцелуя ладонью.       Женщина присела рядом с сестрой и Ариной, а через несколько мест от неё, друг с другом сидели Мила и Молена. За ними, за столом расселись и остальные — матери, матриархи, кровяные жрицы и просто видные женщины. Пока вокруг шумели, перекрикивались и смеялись, Арина сидела тише всех, опустив взгляд в тарелку, будто находилась где-то очень далеко отсюда.       Второй стол стоял чуть ниже, ближе к воротам и жаровням. Там уже сидели мужчины, дети, остальные приглашённые. Шум оттуда шёл куда громче: кружки стучали о столешницы почти без остановки, смех и громкие разговоры перебивали всё остальное.       Божена в очередной раз приподнялась и оглядела ряды.       — Сядь, — приказала ей Радмила.       Но Божена продолжала осматривать кувшины и куда-то указывать торопливым служанкам.       — Да сядь ты наконец! — раздражённо повторила Радмила и потянула дочь за рукав вниз.       — Ну мама…       — Что «мама»? Я уже сорок три года мама. Здесь разберутся без тебя.       — А на том столе?       — За тем столом сидит твой муж и твой отец. Аринкины все там же. Уж на всех придумают, как ещё медовухи попросить. Сядь, говорю.       Она снова потянула дочь вниз и та, сдавшись, уселась обратно на место.       — Радмила, — послышалось со стороны. — Поздравляю вас с новой веточкой.       Женщина наклонилась и приобняла Радмилу за плечи. Сама старшая особо не поменялась в лице — после десятка таких поздравлений она только следила, какие подарки вручают внучке. Люди подходили к Радмиле постоянно, один за другим. Кланялись верховным, поздравляли Заряну, желали ей крепких детей и хорошего мужа, а потом вручали подарки — ткани, украшения, мешочки с монетами. Деньги всегда принимала Радмила. Никогда не отказывалась. Только быстро скользила взглядом по подарку и коротко кивала, будто сразу запоминала, кто и сколько принёс её дому.       — Это тебе, маленькая, — сказала женщина, протягивая Заряне мешочек.       — Я уже взрослая, — обиженно покривилась Заряна. — Я рожать уже могу!       Радмила проводила её взглядом и потянулась за мешочком. Внутри бряцнули монеты. Радмила глазами быстро пересчитала их, а затем быстро подозвала к себе служанку, которая унесла всё в дом.       Со стороны кухни вдруг поднялся одобрительный гул. Две служанки с натугой вынесли на большом медном подносе целого запечённого поросёнка — румяного, блестящего от жира, с яблоком в пасти и пучками запечённого лука вокруг. От горячего мяса густо тянуло дымом, чесноком и печёной коркой. Мужики за дальним столом тут же оживились, кто-то даже засвистел.       — Мне ногу! — тут же вскинулась Заряна и залезла коленями на скамейку. — Нет, целую!       — Смотрите на неё, самая оголодавшая, — хмыкнула Радмила. — А пузо у кого уже круглое?       — Бабушка! Нет у меня пуза!       Радмила довольно улыбалась, пока служанка ловко разделывала тушу большим ножом. Шаназ невольно отвернулась раньше, чем лезвие вошло в мясо. Под ножом лопнула запечённая кожа, горячий жир потёк на блюдо. Запах густого мясного пара ударил в нос резко и к горлу Шаназ подступила тошнота. Она машинально поднесла кружку ко рту, пытаясь перебить горечь на корне языка медовухой, и только сильнее запахнула на груди накидку, пока за столом с аппетитом обсуждали, кому достанется сердце и рёбра.       — Всё в порядке? — поинтересовалась у неё Идена.       — Да, просто я…       Но Шаназ запнулась на полуслове, поймав стыд от одной мысли, что она не ест мясо.       — Неважно.       — Сразу три верховных за столом, — с улыбкой обратилась Радмила к Идене. — Это большая честь для нас. Последний раз Суковницы видели такое, только когда принимали совет Круга ещё во времена Мазуры.       — Мне тоже очень приятно присутствовать на столь богатом ужине.       — Ох, это небогато. Видели бы вы, что мы тут устроили двенадцать лет назад на рождение Заряны. Вся деревня пьяная ещё неделю ходила…       К столу неожиданно подступил невысокий мужчина в дорогом камзоле.       — Добрый вечер, Радмила, — первым делом поздоровался с ней староста, перебив старшую на полуслове.       Радмила недовольно глянула на него.       — И вам, милсдарь.       — Прошу вас от лица всего имперского представительства принять мои поздравления.       Он вальяжно поклонился.       — А что, император не приедет? — пошутила Радмила. — Думала, он лично поздравит, а не вы.       Староста, сжав зубы, но улыбки не отпустив, кивнул.       — Мы желаем вашей семье только процветания, надеюсь, ваша внучка пойдёт по вашим стопам. Ваш храм очень важен для Суковниц.       — Это не мой храм, он принадлежит верховной жрице Шаназ. Она напротив вас, будьте любезны поздороваться с ней и другими верховными, милсдарь староста.       — Госпожи, — кивнул он. — Очень рад. Мне нужно бежать к столу.       Староста хлопнул Радмилу по плечу и поспешно ушёл.       — Вот же ж скользкий уж, — прошипела Радмила, глядя ему вслед и злобно усмехнулась. — Имперский представитель, посмотрите на него. Представлялка ещё не выросла.       Божена тихо посмеялась, даже Арина улыбнулась.       Поначалу праздник ещё держался за приличия. Люди чинно рассаживались по местам, благодарили Радмилу, кланялись верховным, поднимали кружки за здоровье Заряны. Но чем ниже опускалось солнце, тем сильнее шум расползался по двору. Песни становились громче, разговоры — смелее. Даже Радмила заметно захмелела. Её тяжёлый голос теперь гремел через весь двор чаще остальных, а щёки раскраснелись почти под цвет праздничного платка. Она уже не сидела спокойно — то хлопала кого-то по плечу, то громко смеялась, то сама лезла чокаться кружками с проходящими мимо людьми. Божена всё чаще бросала на мать тревожные взгляды, а Арина однажды едва заметно кивнула ей в сторону Радмилы, будто без слов говоря: пора бы уводить её в дом. Но старшая семьи, казалось, не торопилась заканчивать праздник.       Платок Радмилы окончательно сполз на затылок. Она вновь налила полную кружку пива и подняла её вверх, прося у остальных тишины. Увидев вставшую во главе стола женщину, все тотчас замолкли.       — Надеюсь, вам вкусно? — громко спросила она.       Люди тут же подняли кружки вверх и утвердительно выкрикнули.       — Я рада. Рада, что сегодня в моём дворе собралась почти вся деревня. В такой важный день, когда моя любимая внучка стала женщиной, вы решили прийти, чтобы поздравить её.       Ещё одна волна довольных выкриков и смеха прокатилась по двору.       — Моя семья очень старалась, чтобы каждому сегодня было хорошо. Мой зять закупил всё это на ранке в Муровищах, мой муж перевёз всё это через болота, а моя дочь весь вечер носится как ошпаренная, заглядывая, чтобы у каждого в кружке был мёд, а не блестело дно. Половина из вас сегодня сожрала больше, чем сказала добрых слов моей внучке. Сидят ещё, морды довольные.       По столам прокатился смех, но уже не такой живой. Кто-то виновато спрятал глаза в кружку.       — Но ничего. Так уж у нас заведено. Моя семья всегда старается, чтобы у Суковниц был полный стол. Чтобы зимой никто не сдох с голоду. Чтобы было где лечиться, где рожать и где хоронить. И давайте без этой скромности сейчас — каждый здесь это знает.       Она повернулась в сторону мужского стола и ткнула кружкой.       — Ты вон, Яруш. Да-да, не прячься. Кто тебе сарай после пожара заново отстраивал? Староста наш с императором на пару? Или всё-таки мои люди? А тебе, Тихона, кто долг простил после мора, когда отец твой скончался? А у кого твоя жена рожала? Что-то я не помню, чтобы вы тогда так языками чесали.       Шум за столами начал стихать. Радмила смерила каждого строгим взглядом.       — Давайте будем честными: вы здесь сегодня не потому что любите меня и мою семью, а только потому что чувствуете себя обязанными. Я не прошу вашей любви, оставьте её своим детям. Но правду помнить надо. Каждый здесь так или иначе обязан мне и моей семье. Работой, которую я давала, долгами, которые я прощала, просьбами, в которых никогда не отказывала. Я никогда не просила ничего взамен, но это не значит, что я забыла. Я помню всех, каждого, кто приходил ко мне за помощью.       Она покачала кружку в руке, взглянув, как пиво бьётся о стенки.       — Мне не нужно ваше покровительство, обещания и лизоблюдство, — уже тише сказала она, не отрывая взгляда от кружки. — Я не вечна, но век моей внучки только начинается. Помните о том, что каждый из вас, тех, кто мне обязан, обязан и этому ребёнку. И если ей нужна будет чья-то помощь, я надеюсь, что вы не откажете, также, как я не отказывала вам.       Её слова звучали в полной тишине. Взгляд её плыл, а сама она слегка покачивалась. Радмила мельком глянула на противоположный край стола, встретившись с Шаназ взглядом.       — Суковницы всегда жили по законам Рахнэ, а не империи, — вдруг неожиданно громко сказала она. — Многие стали это забывать. Но теперь, с возвращением верховной, вернулся и прежний порядок. Вы должны храму не меньше, чем мне. А что касается её бесплодия… Так вот, нет больше никакого бесплодия. Я всё вылечила. Всё подчистую.       Луверна краем глаза взглянула на Шаназ, как и остальные, которые сразу же обернулись в сторону верховной. А сама Шаназ только опустила глаза вниз.       — Здорова наша верховная, слышите? Плодовита. Дитя выносит — и не одно ещё выносит, коль Рахнэ даст. И чтобы никто больше не позволял себе говорить что-то в её сторону.       Она припала к кружке. Пиво стекало с уголка рта, капая на грудь, но ей было всё равно. Радмила жадно, в несколько глотков, выпила всё, поставила кружку на стол и негромко рыгнула в кулак. Тяжело перешагнув скамейку, она неторопливо пошла к дому.       — Веселитесь, я разрешаю…       

***

      Вечер полностью опустился на болота. После ухода Радмилы напряжение за столами осело неожиданно быстро. Двор вновь заполнился шумом, но не таким, как раньше. Всё чаще, не стесняясь языка, мужчины бросали грубые фразы, нарываясь на драку. Песни зазвучали громче и грубее — теперь в них всё чаще проскальзывали откровенные строчки, от которых женщины смеялись, а мужчины поворачивались в сторону смеха.       Детей почти незаметно увели в гостевой дом. Ещё недавно носившиеся между столами мальчишки и девочки исчезли со двора, и праздник будто сразу стал другим. Из дня в честь детского взросления это всё больше превращалось во взрослую пьянку. Строгая рассадка тоже будто растворилась сама собой. Женщины всё чаще пересаживались к мужчинам, садились с краю, будто случайно, а кто-то не стеснялся садиться прямо к кому-то на колени. Касания уже были не случайными, а намеренными, длинными и низкими. Разговоры всё чаще уводило в сторону чего-то неприличного. Но никого это не смущало.       Кроме Шаназ.       В воздухе ощущался тяжёлый запах пива и пота. Она всё чаще видела, как мужчины тянут ладонь ниже талии, как женщины отодвигают край платья ниже и что-то шепчут очень близко на ухо. Чуть позже другая пара торопливо ушла куда-то за амбар, даже не пытаясь делать вид, что им просто нужно по делу.       Луверна и Идена ушли, Шаназ даже не заметила, как они исчезли. Она сидела с Милой и Моленой и слушала их пьяные разговоры.       — Ой, вот парниша хороший… плечи видела? — кивнула Мила.       — Который сын плотника? — разглядывая его, уточнила Молена.       — Угу. Хотела бы от него родить?       — Мил, у тебя двое детей.       — Ну и что? Третьего не запрещали.       — Мне одного хватит.       — А как же твой муж? — негромко спросила Шаназ у Милы.       Мила только фыркнула, отпивая мёд.       — И что мне теперь, только от мужа рожать?       Молена тут же ткнула её локтем в бок.       — Ой, Кормилица, понесло тебя. Заканчивай уже.       — Да я бы с радостью закончила… — Мила расплылась в пьяной улыбке и лениво скользнула взглядом куда-то в сторону мужского стола. — Только желательно с кем-нибудь и в другом месте.       Молена только покачала головой. А Шаназ не сразу поняла, о чём речь. Только спустя несколько секунд, когда она увидела пару, целующуюся слишком открыто, её обняло какое-то непонятное липкое чувство.       — В доме уже все комнаты заняты, — устало пробормотала Божена, подсаживаясь обратно к столу с кувшином браги в руках. — Даже кладовку изнутри закрыли.       — Ничего не осталось? — уточнила Мила.       — Моя спальня есть. А вам нужно?       — Нам-то нет, а вот верховной нашей может понадобиться.       Мила ткнула Шаназ в плечо.       — Я бы на твоём месте присмотрелась к кому-нибудь. Вон, гляди, как на тебя смотрят.       Шаназ вдруг резко увидела, как сразу несколько мужчин смотрели прямо на неё. Но смотрели они на неё явно не как на верховную. В их взглядах не было интереса или трепета, к которому она привыкла — это было что-то другое, неприятное и чуждое ей.       — Сегодня хороший день чтобы зачать, — добавила она негромко.       И Шаназ тут же прошибло, а в животе резко сжалось. Шаназ дёрнулась, ощущая, как её быстро накрывает холодный пот, голова закружилась, а на языке появилась горечь.       — Мне нужно…       Она не успела договорить, как резко вышла из-за стола и сорвалась куда-то за дом.       Шаназ почти налетела плечом на угол сарая, едва удержавшись на ногах. В животе ещё сильнее всё болезненно скрутило. Нужник стоял у самого края двора, за поленницей и кучей старых корзин. Дверь перекосило от сырости, снизу тянуло талой водой и застоявшейся мочой. Шаназ дёрнула её на себя так резко, что ржавый крючок ударился о доску. Смрад ударил в нос сразу. Старое дерево за годы пропиталось им насквозь. Из глубокой ямы снизу тянуло гнилью и нечистотами, сладковатым запахом разложения.       Шаназ рухнула на колени и согнулась пополам.       Она едва успела ухватиться рукой за сырую стену, как желудок болезненно сжался и её вырвало вниз густой кислой массой. Горло обожгло. Из глаз брызнули слёзы. Она закашлялась, пытаясь вдохнуть, но новый спазм скрутил живот снова. Рвота падала вниз тяжёлыми влажными шлепками, смешиваясь с вонью ямы. Во рту стало мерзко — горько от желчи и сладко от медовухи. Шаназ сплюнула, дрожа всем телом, но её снова вывернуло, уже почти одной жидкостью.       Снаружи кто-то громко расхохотался, будто из другого мира.       Она дрожащей рукой вытерла рот рукавом и зажмурилась, пытаясь подавить новый приступ тошноты. Откинулась назад, сев, уперевшись затылком о доски. Пот стекал по вискам и спине, под накидкой было жарко и липко.       — …так нельзя, сестра!       Послышались голоса. Где-то неподалёку, но в стороне от общего шума. Шаназ, услышав знакомый голос Идены, невольно задержала дыхание и прислушалась.       — Я не верю, что ты хочешь на это пойти.       — У нас нет выбора. Заврин сказал…       — Заврин не наш король! А она одна из нас!       Шаназ вышла из нужника и припала к углу. Две фигуры, где-то среди деревьев, молчали. Луверна сложила руки на груди и опустила голову. Идена, кривившись от злости, ходила из стороны в сторону.       — Я не могу принять это. Если вы пойдёте на это, то дальше без меня.       Идена быстрым шагом ушла обратно ко двору, оставив Луверну одну посреди темноты. Неожиданно для Шаназ она вышла из-за угла и чуть не столкнулась с ней лбами.       — Ох, дитя, ты чего тут? — с широкой улыбкой спросила Идена, будто ничего не случилось.       — Я…       Шаназ потерянно огляделась, обернулась в сторону, где стояла Луверна.       — Дай ей побыть одной, — негромко добавила Идена, подталкивая Шаназ в спину. — Идём, а то пропустим всё веселье.