Глава XXI. Девочка и женщины

      Молебны во Вселенском храме Рахнэ проходили нечасто, поэтому женщины обычно собирались заранее, чтобы вообще попасть в зал, а не слушать обрывки молитв с улицы. К тому моменту, как над болотами окончательно поднимался бледный весенний свет, лестница и двор уже были забиты людьми. Беременных старались пропускать ближе ко входу, из-за чего у ворот постоянно вспыхивали тихие раздражённые споры.       У ворот в храм выставили телегу специально для пожертвований. Женщины приносили всё, что можно: вещи, шерсть, меха, деньги, посуду, но особенно ценились мясо и молоко — истинные символы Рахнэ. Кувшины быстро заполнили почти половину телеги, а под грубыми полотнами темнели свежие куски свинины и говядины, ещё тёплые и пахнущие кровью.       Млечные жрицы едва удерживали порядок, направляя женщин вдоль стен и одёргивая детей, которые путались под ногами. Зал заполнился за считанные минуты и воздух сгустился. Под сводами стоял непрерывный гул шёпота, кашля и младенческого плача. Изваяние тела Рахнэ раскрыли — оно величественно возвысилось в центре и заблестело в полумраке под светом свечей.       Шаназ взошла на алтарь и уверенно открыла Книгу Алого Сердца. Шёпот тут же стих.        И́же дѣ́вѣ крóвь дарова́сѧ, та̀ не ди́тѧ ужѐ е́сть. Рахнѣ̀ лóно еѧ̀ косну́сѧ, и чре́во во зрѣ́лость вни́де.       Голос Шаназ стал уверенным, язык больше не заплетался на сложных строчках, горло оставалось крепким даже спустя час молитвы. Она всё чаще отрывала взгляд от строк и смотрела на людей, произнося слова по памяти. В этот момент она видела, как блестели глаза женщин, как они, затаив дыхание, повторяли за ней в унисон. Благослове́на крóвь дѣ́вичѧ, и́же путь женѣ̀ ѿверза́етъ. Благослове́на бо́ль пе́рваѧ, и́же зрѣ́лость пло́ти зна́митъ.       Староволожский стал для Шаназ таким же привычным, как и гданьский. Грубый, древний, странный, в нём она находила что-то сакральное. В строках уже виднелся смысл, который раньше был скрыт, и Шаназ всё чаще искала в священном тексте ответы. Я́ко дѣ́ва во женꙋ̀ вхо́дитъ, та́ко жена̀ во ма́терь вни́детъ. И Рахнѣ̀ ру́цѣ своѝ простира́етъ надъ вся́кою пло́тїю ро́жѧщею.       Луверна, как обычно, стояла в стороне, почти в тени одной из колонн, с привычным спокойствием наблюдая. Она перестала контролировать Шаназ, подсказывать текст и что делать, когда молитва заканчивается. Шаназ давно делала всё сама, а Луверна оставалась там уже не столько для поддержки — она была одной из молящихся, что пришли послушать проповедь Багровой Матери. И Рахнѣ̀ зрѝтъ на дѣ́ву, я́ко на ма́терь грѧду́щую. Во и́мѧ Рахнѣ̀, Ма́тери всероди́вшиѧ. Си́це да бу́дет.       Люди тут же качнулись к алтарю, едва последние слова сорвались с губ Шаназ. Млечные жрицы, что стояли у стены, с трудом сдерживали женщин, которые начали тянуться к Шаназ, тянуть своих детей, чтобы получить благословение верховной. Шаназ уже привычно касалась чужих лбов, груди, живота, тихо произнося одну и ту же фразу:       — Да хранит вас Рахнэ.       Эти слова ложились почти одновременно с пальцем, что размазывала каплю молока по коже благословенной.       — Да хранит вас Рахнэ.       — Да хранит вас Рахнэ.       — Да хранит вас Рахнэ.       Но сегодня женщины подходили не только за благословением. Вместе с ним они говорили и Шаназ слова поздравления.       — Да благословенно будет чрево ваше для скорых родов, верховная.       — Я так рада за вас, верховная.       — Это такое счастье… Теперь у храма точно будут дети.       — Главное, что вы теперь здоровы.       Шаназ продолжала кивать и отвечать спокойно, но внутри всё сильнее нарастало напряжение, от которого желудок сводило болью.       Особенно когда пожилая женщина, поцеловав ей руку, вдруг сказала с почти счастливой улыбкой:       — Надеюсь ещё дожить до дня, когда вы первенца к алтарю принесёте.       Шаназ замерла всего на секунду. А потом снова привычно кивнула и размазала каплю молока по её лбу.       — Да хранит вас Рахнэ.       Женщины наконец стали покидать храм, а когда жрицы закрыли двери и в зале стало тихо, Шаназ позволила себе глубоко вздохнуть и развязать ворот мантии.       Белесоватые глаза Луверны будто светились в тени. Она сложила руки на груди, а на губах её играла тонкая улыбка — хитрая, почти лисья. Такая, с какой матери смотрят на дочерей, неожиданно повзрослевших прямо у них на глазах. Именно от этого взгляда Шаназ стало не по себе сильнее, чем от всех чужих поздравлений вместе взятых.       — Рада, что вы вылечились от бесплодия, верховная, — наконец сказала Луверна. — Только не знала, что оно у тебя было.       Шаназ раздражённо покачала головой и начала складывать Книгу Алого Сердца на алтарь, лишь бы чем-то занять руки.       — Луверна, пожалуйста… Я не хотела врать, всё получилось… само собой.       — Я не против, дитя. Даже рада, что нам не пришлось ничего объяснять, а люди сами придумали причину твоей бездетности.       Луверна тихо хмыкнула и медленно подошла ближе, приобняла Шаназ за плечи, но девушка только дёрнулась от прикосновения.       — Но я думаю, ты понимаешь, что от тебя будут ждать после объявления о твоей плодовитости?       Пальцы Шаназ тут же вцепились в переплёт тяжёлой книги.       — У жриц Рахнэ есть одна особенность — материнство. А уж у верховной… Нам повезло, что твоя девственность не принесла нам проблем.       — Я знаю, — раздражённо прошипела Шаназ. — Но что ты мне предлагаешь с этим делать? Взять и родить ребёнка?       — Сама родить ты не сможешь. Для этого тебе понадобится мужчина. А вот где его достать, лучше узнай у своих подруг, они помогут тебе здесь больше, чем я.       — Подруг?       — Мне казалось, ты хорошо ладишь с некоторыми жрицами.       — Я для них верховная, Луверна.       — А ты сними свою мантию и поговори с ними по-девичьи. Я уверена, они расскажут тебе много интересного.       Шаназ тут же вспомнила пьяный смех Милы, разговоры о мужчинах, взгляды за столами, липкое чувство тошноты и стыда.       — Ты, наверное, думаешь, что я странная, — сказала Шаназ, делая шаг с алтаря. — Что я не хочу детей, вот и не завела их до сих пор.       — Я так не думаю, дитя.       — Я хочу детей, — опередила она. — Даже очень, просто… Просто я боюсь.       Луверна в миг стала серьёзнее. Она внимательно взглянула на девушку, которая прятала взгляд, смотря куда-то в сторону.       — Чего?       — Что мои дети будут такими же чудовищами, как я.       — Шаназ, ты не чудовище.       Шаназ недовольно скривилась, злясь скорее на себя, чем на Луверну. Взгляд скользнул по алтарю Рахнэ — по старому деревянному изваянию, по кувшинам с молоком, по засохшим бурым пятнам старой крови на ритуальном камне.       — Ты не знаешь, на что я способна, Луверна. Ты не видела то, за что каждый в империи хочет меня убить. Это страшно. Страшнее всего то, что я не знаю, как долго смогу сдерживать это внутри себя. И захочу ли вообще это держать.       Она наконец повернулась к наставнице. Луверна увидела в её взгляде тяжесть прошлого, которое давило на Шаназ всегда, просто она это держала глубоко внутри себя.       — Я могу вырвать сердце голыми руками. И я делала это. И я боюсь, что внутри меня есть что-то, что может причинить вред моим близким.       Луверна даже не дрогнула от этих слов, хоть сердце её и стало биться чаще. Она продолжала слушать Шаназ понимая, как важно ей сейчас это сказать.       — Я хочу детей, Луверна, правда хочу… — с грустной улыбкой наконец сказала Шаназ. — Но я не уверена, нужна ли им такая мать, как я.       Луверна осторожно поправила с лица Шаназ выбившуюся прядь волос почти материнским движением.       — Дитя, — сказала она тихо, — плохие матери обычно не боятся стать плохими матерями.       Шаназ подняла взгляд и посмотрела прямо в глаза наставницы.       — Думаешь… у меня получится?       — Быть матерью? — чуть удивилась Луверна.       Шаназ кивнула.       — Я никогда в этом не сомневалась. И тебе не стоит. Каждая боится перед первым ребёнком, даже если потом рожает пятерых.       Шаназ слабо усмехнулась себе под нос, но тревога в глазах никуда не исчезла.       — Ты уже не просто молодая и неопытная девушка, которая пришла в чужой культ. Ты теперь своя. И твоё наследие, твоё дитя…       Луверна отвела взгляд и о чём-то задумалась.       — Ты должна помнить, что если что-то случится, твой ребёнок — это твоё продолжение. Духовное…       Луверна посмотрела на неё серьёзно.       — …и политическое.       В словах Луверны был неожиданный холод. Шаназ только медленно кивнула, хотя до конца так и не поняла, о чём именно говорила наставница. Луверна задержала на ней взгляд чуть дольше, словно хотела рассмотреть её получше, пока ещё была возможность.       

***

      Мила сидела босиком на пороге длинного дома, поджав под себя одну ногу, и быстро переплетала длинные конопляные волокна в толстый шнур. Шаназ напротив возилась медленнее — пальцы всё ещё плохо слушались такой работы. Рядом стояла корзина с ещё сырыми жгутами от которых пахло сладковатой травяной прелью.       — Костыля опять вчера напился, из канавы его доставали, — рассказывала Мила почти буднично. — Только не успел он встать на ноги, как ему по морде так дали, что он туда же свалился.       — Он хоть жив?       — К сожалению.       Мила затянула волокна зубами и сплюнула с зубов кусочки травы.       — А что он натворил такого? — спросила Шаназ.       — Да как обычно, приставал к чужой жене. Ему ж своих троих не хватает. Только дай повод обрюхатить кого-нибудь.       Шаназ затянула узел, но он вышел намного шире, чем у Милы. Она попыталась развязать его, но перетянула сильнее, чем нужно, и волокна тут же разорвались. Мила глянула, но ничего не сказала. Шаназ схватилась за следующую веревочку, натягивая её уже аккуратнее.       — Странные они, — продолжила Мила.       — Кто?       — Да мужики. Сначала сами под юбку лезут, а потом удивляются, откуда дети берутся.       Мила ловко оторвала старую головку узла и вплела новые волокна. Шнур рос прямо на глазах.       — Вот я мужу говорю, давай третьего заведём. А он отвечает, что устал. Что он устал? Вынашиваю и рожаю-то я. Я уже и забыла, когда у нас последний раз было что-то. А нет, помню. Ровно три недели назад. У меня тогда только кровить перестало. Так мне его месяц почти пришлось упрашивать!       Уши Шаназ вспыхнули, будто она услышала что-то неприличное.       — Раз в месяц это… мало?       — Конечно!       Мила намотала шнур на палку и отложила в сторону, хватаясь за следующий. Шаназ уже не плела ничего. Она, опустив взгляд, негромко спросила:       — А это… больно?       — Что именно?       — Ну… ты поняла, о чём я.       Мила только коротко глянула на неё и тут же ответила без капли стеснения.       — Только по началу. Но спустя несколько раз остаётся только приятное.       — Это может быть приятно?       — Ещё как! — усмехнулась Мила и хитро улыбнулась. — Я, бывает, пока не изойдусь, заснуть не смогу, вот и приходится мужа уговаривать. Я-то и без него могу справится, но с мужчиной-то всяко приятнее, чем самой.       — Изойдёшься? — нахмурилась Шаназ.       — Ну да. Знаешь такое чувство, когда жар расплывается по телу, живот скручивает, а потом расслабляет так, что дыхание ещё несколько минут сбитое остаётся и сердце колотится в ушах.       — Не знаю… Может быть.       — Что значит «может быть»? Как такое можно назвать «может быть»?       — Я… Иногда, когда я использую магию, я чувствую… что-то подобное. Дрожь, жар в животе.       — Подожди, ты что, никогда…       Мила осеклась и посмотрела на Шаназ совсем иначе.       — Что?       — Даже не трогала себя? — тише договорила она.       Шаназ вдруг резко поняла, о чём именно говорила Мила, и тут же смущённо отвернулась. Она и сама не заметила, как стала наматывать конопляную ниточку на палец.       — О, Рахнэ… — выдохнула Мила. — Богиня дала тебе такой дар, а ты даже ни разу им не воспользовалась.       Она покачала головой и сняла корзину со шнурами с колен. Мила резко вскочила на ноги и потянула Шаназ за рукав.       — Идём, Шаназ! — пытаясь поднять Шаназ на ноги, протянула Мила.       — Куда?       — В Суковницы. Будем искать тебе мужика!       Суковницы утопали в ранней весне. Вдоль улиц уже густо зеленел молодой тростник, на кривых болотных ивах распускались мягкие серебристые серёжки, а из зарослей с утра до ночи доносился непрерывный гомон птиц. Сами болота тоже подбирались к домам ближе — воды поднялись, а дымка уже заходила на мостики, покрывая их блестящей влагой.       Деревня оживала вместе с топями. Улицы снова наполнили запахи рыбьих потрохов и свежей травы. Женщины выметали весь сор из домов, мужчины чинили лодки, распутывали сети, готовили древесину для новых домов, а дети носились по деревне так шумно, будто за зиму в них скопилось слишком много сил. Из печных труб вместо тяжёлого густого торфяного чада, наконец повалил дым свежей молодой древесины.       У рынка как обычно было людно. Прилавки наполнились новыми товарами, и гул над палатками стал плотнее. Мила уселась широко, по-хозяйски закинув руку на спинку скамьи, и сразу начала кивать в сторону проходящих мимо мужчин.       — Во-он тот. Как тебе? Смотри, какие руки сильные.       Шаназ машинально посмотрела. Высокий парень тащил на спине мешок зерна, не особенно напрягаясь.       — Такой возьмёт тебя и также на плечо закинет, даже и не заметит.       Шаназ только покачала головой.       — Ладно, а этот? И волосы густые, и подбородок широкий, дети будут загляденье. Я бы от такого точно родила.       Шаназ не торопилась выбирать. Она даже не понимала, на что смотреть, лишь металась взглядом вслед за советами Милы.       — А вон тот, глянь, у прилавка стоит. Мешочек у него висит большой, тяжёлый…       — На что мне его кошель? Я же верховная жрица.       — Я не про кошель говорю, Шаназ.       Мужчины ходили повсюду, а Шаназ будто бы раньше не замечала, как их много вокруг. Но глаз не цеплялся ни за что. То, что описывала Мила, было для неё неважным. Она в этот момент вспоминала Йорвена и не помнила у него ни широких плеч, ни густой бороды, ни «мешочка». Они были детьми и тогда её это не интересовало, как не интересует и сейчас. Зато она хорошо помнила его отношение к ней — Йорвен был единственным, кто относился к ней как к любимой.       — Я хочу найти себе мужа, — тихо ответила Шаназ. — А не только отца для детей.       Мила только хмыкнула, будто услышала что-то глупое.       — Ты скоро сама поймёшь, что разницы между этим почти никакой.       По площади мимо них прошли несколько парней. Один, заметив верховную, тут же выпрямился и поправил волосы. Второй толкнул его локтем и что-то сказал, косясь в сторону девушек. Мила тут же довольно улыбнулась и помахала им.       — Кажется, ты им понравилась.       — А что делать, если кто-то понравится мне?       — Тебе? — резко усмехнулась Мила. — Тебе ничего делать не нужно. Достаточно взглянуть в его сторону, и он сам подойдёт.       — Откуда ты знаешь?       — Шаназ, — протянула она с хитрой улыбкой. — После того, как Радмила вылечила тебя, половина деревни только о тебе и думает.       Шаназ вновь оглянулась и заметила, как мужчины поглядывают в её сторону. Живот неприятно сжался в тот же момент, но она, будто проглотив это чувство, старалась держать спину ровно.       — Я не уверена, что готова к этому, Мила. — скривившись от тошноты, негромко ответила Шаназ.       Мила повернулась и внимательно взглянула на неё.       — У тебя кровь идёт?       — Сейчас? — взволнованно переспросила Шаназ.       — Да нет. Ну, месячная.       Шаназ нахмурилась сильнее.       — Идёт.       — Тогда Рахнэ уже благословила тебя рожать.       Шаназ тут же покачала головой.       — Да я не об этом…       Она замолкла и глянула куда-то мимо рынка. В груди у Шаназ сжималось неприятное чувство, будто она не такая, как все — неправильная, странная, уродливая. Страх быть такой боролся со страхом с кем-то возлежать. Она всегда знала, что всю жизнь прятаться за маской бездетной верховной не выйдет, что рано или поздно ей придётся пройти через это — позволить кому-то сделать это с ней. Но Шаназ никогда не могла подумать, что ей будет так страшно.       — Я просто… — негромко продолжила она. — Я не знаю, как это всё происходит.       Мила неожиданно прикрыла рот и расхохоталась.       — Шаназ, да даже Заряна знает, как это происходит.       Мила кивнула в сторону. По узкому помосту шла детвора. Четверо во главе с Заряной, которая, размахивая палкой, что-то яростно доказывала мальчишкам.       — Ей двенадцать, — нахмурилась Шаназ.       — И что? — фыркнула Мила. — Можно подумать, ты в её возрасте не знала, откуда дети берутся.       Мила взглянула на задумчивое лицо Шаназ и сразу же развернулась и помахала Заряне.       — Вот сейчас у нее и спросим.       Девочка сразу напряглась, будто её уже собирались отчитывать, и, нехотя подошла ближе, волоча палку за собой. Следом подтянулись ещё трое детей — светловолосая Алуша, десятилетний Паша, троюродный брат Заряны, и Влад — самый высокий и на вид самый старший.       — Что? — настороженно спросила Заряна. — Я ничего плохого не сделала.       — Скажи верховной, откуда дети берутся, — с хитрой улыбкой кивнула ей Мила.       Заряна недоверчиво уставилась на Шаназ.       — Шаназ, а ты что, не знаешь?       — Можно подумать, ты сама знаешь, — тут же фыркнул Влад.       Мальчики переглянулись и хихикнули.       Заряна мгновенно вскинулась, будто её что-то лягнуло в спину. Она выпрямилась и обернулась к нему.       — Я вообще-то с бабушкой и тётей Ариной роды позавчера принимала. Сто раз уже роды видела. И кровь у меня в прошлом месяце была.       — И что это значит? — скривившись спросил Пашка.       — Что я детей рожать могу, вот что.       Мальчишки снова переглянулись, но в их взгляде уже не было той же самоуверенности.       — Ну и что? — сразу пошёл на попятную Влад. — Все знают, откуда дети берутся.       Заряна сложила руки на груди и сощурилась, глядя на Влада.       — Расскажи, раз такой знающий.       Влад уверенно открыл рот:       — Ну… Женщина ложится… Потом ей пупок развязывают и ребёнка достают.       На несколько секунд повисла тишина.       А потом Алуша согнулась пополам от смеха. Заряна расхохоталась следом так звонко, что Мила невольно прыснула себе под нос. Даже Шаназ, не выдержав, улыбнулась.       — Влад, ты такой дурак! — сквозь смех выдавила Алуша.       Мальчишка мгновенно покраснел до ушей. Он обернулся на Пашу, но тот только пожал плечами.       — Пупок развязывают! — повторила Заряна и рассмеялась с новой силой.       Влада это только сильнее злило.       — Ну так покажи, — крикнул он Заряне, — раз ты уже рожать можешь! Ты же девочка!       Заряна тут же перестала смеяться. Она посмотрела на него так, что, казалось, сейчас ударит его в нос.       — У жены своей разглядывать будешь, понял?! — резко бросила она. — Дурак…       Шаназ, улыбнувшись ещё сильнее детской ссоре, прикрыла рот рукой. Но Влад, будто оскорблённый этим сильнее всего, тут же обернулся к ней, нахмурился и сжал кулаки.       — А ты чё смеешься?       — Это вообще-то верховная жрица, — тут же огрызнулась Заряна.       — Она? — не поверив, переспросил он.       Влад издевательски фыркнул и смерил Шаназ взглядом.       — Какая она верховная? У неё вон титьки меньше твоих.       Рот Милы раскрылся в оскорблённом изумлении. А потом она отвесила мальчишке такой подзатыльник, что тот чуть не слетел с помоста.       — Ты совсем охренел?! — закричала она, вскочив с места. — Я сейчас Вано всё расскажу, он тебе таких пиздюлей отвесит — неделю на жопе сидеть не сможешь!       Влад, потирая место удара, попятился назад. Он испуганно глянул на девушек, которые почти одновременно шагнули перед Шаназ, заслоняя её собой.       — Пойдём отсюда, Пашка, — кивнул он другу.       Они сорвались с места и побежали куда-то вглубь улицы.       — Девчонки — дуры! — крикнул Влад, прежде чем скрыться за углом.       Мила тут же подсела к Шаназ, которая хоть и старалась выглядеть обычной, в глубине сильно переживала.       — Да нормальные они, — сказала Заряна, глядя на грудь Шаназ. — Ты просто не кормила ещё, вот они и не налились.       Мила всё ещё зло смотрела вслед мальчишкам.       — Нет, ну ты слышала его вообще? — возмущённо выдохнула она. — Я сейчас сама к брату этого засранца пойду и всё ему выскажу.       Она резко выпрямилась и расставила руки в боки. Ткань светлого льняного платья тут же натянулась на груди, а глубокий разрез у ворота разошёлся ещё сильнее. Шаназ вдруг слишком отчётливо увидела то, на что раньше никогда бы не обратила внимания. Небольшая, аккуратная грудь свободно колыхнулась от движения, а сквозь плотную ткань едва заметно выпирали соски. Её, казалось, это совсем не смущало. Наоборот — она будто нарочно выставляла грудь вперёд, уверенная в собственном теле так же естественно, как другие уверены в собственном голосе. Она имела полное право быть такой — живой, женственной, желанной.       Шаназ невольно сглотнула от самой этой мысли. Взгляд сам метнулся вниз, к собственной груди, скрытой под тканью сарафана и прикрытый алой накидкой верховной. Но сравнение её с Милой вспыхнуло в голове само собой, быстро и почти болезненно.       Мила была женщиной — настоящей, той, на которую смотрят мужчины, а Шаназ вдруг снова почувствовала себя угловатой девчонкой над которой смеются мальчики.       Шаназ резко отвела взгляд.       — Ладно, — раздражённо фыркнула Мила, уже шагая в сторону пристани. — Сейчас найдём этого Вано.       Заряна, видя расстроенную Шаназ, подошла ближе и положила ладонь ей на колено.       — Ты только не расстраивайся из-за Влада, Шаназ, — сказала она негромко. — У него в голове одни опилки.       Шаназ кивнула и попыталась улыбнуться.       — Не расстраиваюсь.       Заряна улыбнулась шире и они вместе с Алушей пошли дальше. Но стоило им отвернуться, как улыбка Шаназ тут же сошла. Тяжесть внутри, казалось, давила только сильнее.       

***

      Несмотря на то, что весна уже разыгралась во всю, к вечеру с болот тянуло холодной сыростью. Шаназ возвращалась к храму, не замечая дороги. Пальцы на руках задубели, но ей почему-то было жарко. Она поймала себя на том, что всё сильнее запахивает на груди накидку, будто прячась от чужих взглядов.       Во дворе храма было непривычно тихо. То ли потому что Кормилица ещё не вернулась, то ли вечер для многих начался сильно раньше обычного. Только млечные жрицы бегали от кухни до домов, растаскивая ужин.       Проходя мимо кормильного дома, Шаназ кто-то помахал и быстрым шагом стал приближаться. Шаназ еле узнала Арину. Тёмно-красный платок съехал почти на глаза, под которыми темнели мешки, будто она не спала нормально уже несколько дней, а стоило ей подойти ближе, как от неё ощущался запах спирта и трав.       — Верховная, нужна ваша помощь, — сходу сказала она и с тяжёлым усталым взглядом посмотрела на Шаназ.       Шаназ не ответила сразу.       Взгляд снова предательски опустился вниз.       Под светлой накидкой было тёмно-синее платье, застёгнутое на маленькие пуговицы до самого подбородка. И всё же ткань не могла скрыть тяжёлую плотную грудь взрослой женщины, вскормившей не одного ребёнка. И, не смотря на невысокий рост, в Арине не было ни лёгкости, ни кокетства, как у Милы, а женственность её была совсем другой — строгой и материнской. Это было тело женщины, которая рожала, кормила, работала и жила, не думая о том, как выглядит со стороны или нравится ли это кому-нибудь.       Арина, увидев пристальный взгляд Шаназ, сама опустила глаза вниз и посмотрела на собственную грудь, после чего вопросительно вздёрнула брови.       — Что-то не так, верховная?       Она резко подняла глаза.       — Да… Прости. Что случилось?       — Женщина после родов мне не нравится, — сказала Арина, поправляя съехавший платок. — Дышит часто, а сердце будто проваливается. Я послушала — слабое совсем. Посмотрите её сами.       Шаназ коротко кивнула.       Они вошли в кормильный дом. Внутри сразу ударило жаром. Воздух был тяжёлый, влажный, пропитанный запахом молока, пота и человеческих тел. Где-то в глубине дома тихо всхлипнул младенец, но почти сразу же замолк — мать привычным движением приложила его к груди прямо на ходу, даже не переставая разговаривать с соседкой.       Вдоль стен стояли широкие кровати и лавки. Женщины лежали под одеялами: кто-то дремал, кто-то ел, кто-то кормил ребёнка. Несколько младенцев сопели почти в унисон, и от этого весь дом жил каким-то странным единым дыханием.       — Вон она, — негромко сказала Арина.       Женщина в дальнем углу была полной, с распаренным красным лицом и влажной испариной на лбу. Ребёнок спокойно спал рядом, завёрнутый в тёплое одеяло. Сама роженица выглядела уставшей, но не напуганной. Но увидев приближающуюся Шаназ, она наоборот встревожилась и тут же попыталась приподняться.       — Верховная, да не стоило… — быстро заговорила она. — Я уже несколько раз говорила Арине, что ничего страшного. Со мной всё хорошо, правда. У меня каждый раз так после родов. Это третий уже. Всегда отдышка, слабость… Я просто тяжёлая сама по себе, вы же видите.       — Лежи, — строго сказала Арина, надавливая ей на плечо.       Шаназ присела рядом и сначала коснулась её лба. Горячий, липкий. Потом осторожно положила ладонь ниже, на грудь, пытаясь почувствовать сердцебиение. Сердце медленно и тяжело выталкивало кровь. Шаназ постаралась прислушаться к ощущениям.       Но под пальцами стало влажно.       Шаназ машинально опустила взгляд вниз. На светлой ткани сорочки расползалось мокрое пятно молока.       Женщина тут же перепугалась.       — Ой… Простите… — виновато забормотала она, быстро запахивая сорочку. — У меня оно всё время так. Чуть надавишь — и всё, течёт так, что не остановишь…       — За что извиняешься? — сразу вмешалась Арина. — За дар Рахнэ? Многие мечтают о таком молоке. Тебе гордиться этим надо, а не стыдиться. Сцеживать будешь — тем, кто сам кормить не может, отдадим.       Женщина смущённо улыбнулась и опустила глаза. А Шаназ почему-то снова потерялась в собственных мыслях.       Эта грудь была совсем другой. Мягкой, широкой, свисающей почти на живот, и живой от горячего молока. В ней не было ни красоты, ни строгости, зато была жизнь. И у этой груди была другая энергия — жизнь, род, святость и дар богини. Что-то сакральное, почти священное было в том, как спокойно рядом спал ребёнок, сытый, вскормленный её телом.       Шаназ медленно убрала руку. На ладони остались тёплые капли молока.       — С сердцем всё нормально, — негромко сказала она, поднимаясь. — Просто слабость после родов. Пусть отдыхает.       Арина коротко кивнула и осталась рядом с женщиной, а Шаназ поспешила выйти наружу. Она остановилась у стены кормильного дома и медленно поднесла ладонь к лицу, вдохнув запах. Сладкий, родной, живой.

***

      Шаназ почти ввалилась в свою комнату и сразу закрыла дверь на щеколду. Только тогда позволила себе тяжело выдохнуть.       Она зажгла лампу и скинула накидку на кровать. От печи тянуло сухим жаром, что в её крохотной комнате грел воздух почти до духоты. Внутри у неё всё равно оставалось какое-то странное дрожащее напряжение, будто тело не понимало — мёрзнет оно или наоборот горит.       Взгляд вдруг зацепился за саму себя — в овальном зеркале, висевшем на стене. Высокая, с тонкой шеей и острыми ключицами, выпирающими даже сквозь ткань сарафана. Она смотрела на себя молча, пытаясь понять, откуда внутри поднимается это неприятное, почти болезненное чувство отвращения. Будто в ней самой не хватало чего-то важного. Чего-то женского.       Она резко дёрнула завязки сарафана. Лямки почти сами, без сопротивления, спали с плеч, ткань с шорохом упала вниз, зацепившись где-то за бёдра. Шаназ стояла голая по пояс. Она невольно задержала дыхание, то ли от холода, которого в душной комнате не было, то ли от странного волнения, как непривычно открыто теперь выглядело собственное тело.       Взгляд будто нарочно цеплялся за то, что она до этого старалась не замечать. Бледная кожа казалась тонкой, почти прозрачной в свете лампы. Рёбра чуть проступали под грудью, особенно когда Шаназ глубоко вдыхала. Розоватый тонкий шрам тянулся от шеи до живота — давно заживший след от её обряда инициации. И грудь — небольшая, почти полностью помещалась в ладонь. Шаназ сжала её с силой, со злостью. Мягкая плоть тут же поддалась под пальцами, а затвердевший от холода и внутреннего напряжения сосок болезненно упёрся в центр ладони. Только почувствовав неприятную тянущую боль, она разжала пальцы. На коже сразу проступили красные следы.       Она будто пыталась увидеть, нащупать в собственном теле хоть что-то от тех женщин, которых она видела сегодня. Но не могла. Шаназ не могла найти в себе ни той же горячей женственности Милы, ни строгости и взрослости Арины, ни мягкости и материнского тепла роженицы.       Её взгляд медленно опустился ниже. На плоский живот.       Шаназ, будто боясь собственного прикосновения, коснулась холодными кончиками пальцев живота. Потянула руку ниже и замерла, когда пальцы зарылись в густые лобковые волосы, а ладонь упиралась в низ живота, где под телом скрывалась матка.       Внутри вдруг шевельнулось что-то странно родное, но чего никогда не существовало. Шаназ попыталась представить, как кожа живота натягивается от беременности, как где-то внутри неё толкается ребёнок, как грудь тяжелеет от молока и младенец на руках тянется к ней, чтобы поесть.       От последней мысли по телу вдруг прошла странная дрожь. Шаназ быстро вдохнула через нос и растерянно дёрнулась, испугавшись реакции собственного тела.       В дверь постучали неожиданно — быстро и громко.       Шаназ резко вздрогнула. Она судорожно дёрнула сарафан вверх. Ткань запуталась в локтях, лямка перекрутилась, пальцы запутались в завязках на груди. Шаназ тихо выругалась себе под нос и кое-как натянула сарафан обратно на плечи. Сердце колотилось неприятно быстро, будто её поймали за чем-то постыдным.       Стук повторился.       — Шаназ! — послышался голос Милы за дверью. — Ты там живая вообще?       — Я… Одну секунду!       Дрожащие пальцы отдёрнули щеколду. Она даже не заметила, что завязки так и остались болтаться распущенными, а ткань сарафана разошлась на груди слишком низко.       Мила толкнула дверь внутрь и сразу шагнула внутрь. Лицо её было странно довольным.       — Ты представляешь, там…       Мила осеклась резко, на полуслове. Взгляд невольно скользнул вниз. Край сарафана разошёлся, приоткрывая грудь, на бледной коже виднелись красные следы от пальцев, а сквозь ткань отчётливо проступали ещё твёрдые соски.       Мила задержала взгляд чуть дольше, чем нужно, и Шаназ это заметила. Сначала она непонимающе нахмурилась, но когда поняла, куда смотрела Мила, в панике запахнула край рукой.       Щёки тут же вспыхнули. Несколько секунд между ними висела неловкая тишина. Но Мила тут же подняла глаза и сделала вид, что ничего не видела.       — Там к тебе пришли.       — Кто? — ещё сильнее растерявшись, спросила Шаназ.       — Вано, брат Влада, этого мелкого гадёныша, хочет извиниться перед тобой.       — Не стоит…       — Нет, стоит! — тут же отрезала Мила. — Идём, только… Набрось что-нибудь сначала, а то там… холодно.       Шаназ сглотнула и потянулась за накидкой верховной.       Когда они вышли на улицу, уже смеркалось. Шаназ молча шла следом за Милой через двор храма, всё ещё сильнее обычного запахнув на груди накидку. Вечерний холод пробирался под ткань, но после душной комнаты воздух казался почти приятным.       У ворот, возле белого дома, стояли две млечные жрицы. Завидев Милу, они тут же заулыбались.       — Кормилица, это к тебе там ухажёры пришли? — хихикнула одна из них.       Мила только фыркнула.       — Это к верховной.       Смешки тут же оборвались. Девушки мгновенно выпрямились, бросив быстрый взгляд на Шаназ, и поспешно расступились.       — Сейчас откроем.       Одна из них отодвинула тяжёлый засов. Ворота со скрипом приоткрылись. За ними стояли двое. Влад сразу опустил голову, стоило ему увидеть Шаназ. Он даже руки за спину спрятал, будто ждал, что его сейчас ударят. Рядом с ним стоял парень. Он был заметно выше брата и шире в плечах, но взрослым мужчиной всё равно ещё не выглядел. Скорее парнем, слишком рано пытающимся быть кем-то, больше чем просто братом. На вытянутой шее остро выпирал кадык, над верхней губой и на подбородке только начала пробиваться рыжеватая щетина. Рабочие руки уже стали сильными, широкими в ладонях, но всё ещё оставались слишком молодыми — без старых шрамов, сухих мозолей и той грубой тяжести, которая появляется у взрослых мужиков. Лицо густо покрывали веснушки, а между передними зубами темнела небольшая щербина.       И всё же он изо всех сил пытался выглядеть внушительно. Стоял прямо, расправив плечи, хмурился сильнее нужного и даже голос, когда заговорил, сделал ниже.       — Верховная… — он коротко кивнул в сторону Влада — Вы уж простите этого недоумка. Он мелкий дурак и язык у него быстрее головы работает.       Влад тут же дёрнулся рядом.       — Вано…       — Помолчи пока, — негромко, но строго бросил тот, глядя на брата. — Я хотел сказать, что…       И только теперь поднял глаза на Шаназ нормально. Голос оборвался сам. Мысль тут же вылетела из головы, а взгляд дрогнул, будто он неожиданно что-то увидел. Шаназ заморгала, брови медленно свелись — Вано молчал уже слишком долго.       — Хотел сказать что… — подтолкнула его Мила.       Вано будто оторопел, а потом также резко пришёл в себя, но в глаза Шаназ он уже не смотрел, старательно уводил взгляд в сторону, будто говорил с Милой, а не с верховной.       — Хотел сказать… что он хочет принести извинения.       — Простите, — быстро буркнул Влад, явно мечтая только об одном — чтобы всё это уже закончилось. — Ну всё, Вано, пошли!       Он дёрнул брата за рукав, но тот не сразу сдвинулся с места. Вано попытался ещё раз взглянуть на Шаназ и добавил, совсем тихо:       — Простите, верховная… Пожалуйста.       — Хорошо… — растерянно ответила Шаназ.       Вано выдохнул и только после этого наконец позволил утащить себя прочь от ворот.       На лице Милы светилась довольная ухмылка. Шаназ вопросительно посмотрела на неё, а потом услышала тихий смешок за спиной. За её спиной млечные жрицы тоже прятали улыбки, старательно делая вид, будто заняты воротами. И только Шаназ не понимала, что здесь было смешного.