Часть 24 Сделка с совестью

      Даша приходит с опозданием. Конечно. Она всегда такая вежливая, нерешительная, извиняющаяся. Стоит на пороге моего дома, сжимая ремешок сумочки, будто он может её защитить. Глаза виновато опущены.       — Прости, Нин… я задержалась в библиотеке.       — Заходи, — улыбаюсь. Слишком широко. Переигрываю?       Да и чёрт с ним. Сейчас главное: ритм. Ритм и контроль.       Сестра проходит внутрь, не разуваясь, такая аккуратная, такая домашняя. Я делаю ей кофе. Без сахара, как она любит. Себе с коньяком. Я заслужила. Сигарета в моей руке вспыхивает, когда Даша садится на край дивана, как будто боится испачкать мою дизайнерскую обивку. Я затягиваюсь демонстративно.       — Нина… ты же знаешь, я…       — Не бойся, окно открою, — перебиваю. Конечно, не открою. Пусть немного подышит. Ей полезно. Жизнь не всегда пахнет ванилью.       Она берёт чашку обеими руками, как будто это не кофе, а что-то драгоценное, что нельзя пролить ни капли. Смотрит на меня вопросительно. Смешно. Я почему-то вспоминаю, как она была мелкой и всё время теребила мой рукав. Теперь ей восемнадцать, и она влюблена. Как мне кажется. Я почти уверена. Влюблена в моего спасителя, в единственного мужчину, который всегда говорил с ней так вежливо и с вниманием.       Я знаю. Я всё знаю.       Она не смеётся, сегодня она необычайно серьёзна. Словно чем-то обеспокоена. И не смотрит на меня, избегает моего взгляда. Прячется за чашкой кофе. Но я чувствую: с ней что-то не так. Не моё дело. Пока не моё.       — Даш, — говорю мягко. — Я хочу попросить тебя о помощи. Но это… серьёзно. Ты же говорила, что готова ради меня на всё?       Она напрягается. Отставляет чашку.       — Что случилось?       Делаю паузу, чтобы глубоко вдохнуть. Я не должна волноваться. Снова вздыхаю. Скрещиваю ноги. Показываю обнажённое колено, словно так выгляжу беззащитнее. Пусть поймёт: я не прошу, я предлагаю выбор. Делаю глоток кофе. Потом смотрю в глаза.       — Это касается Эдварда. И Анастасии.       Девчонка напрягается. Её тонкие пальцы крепче сжимают чашку, а в глазах — страх. Я замечаю её взгляд, быстрый, как у животного, попавшего в капкан. Она не умеет лгать. И, кажется, только сейчас до меня окончательно доходит: Анастасия ей действительно неприятна.       Хорошо. Это можно использовать.       — Послушай, — продолжаю я вкрадчиво, почти шёпотом, словно мы уже в сговоре. — Ты же видела, как она на него смотрит. Как она себя ведёт. Ты правда думаешь, что она ему подходит?       Молчание. Она опускает глаза. Я знаю этот трюк: она прячется. Словно и правда что-то скрывает. Но не думаю, что что-то серьёзное. Скорее всего, прошлую подростковую влюблённость в Эдварда. Не важно. Пока не важно. Я ведь ещё не добилась своего.       — Дашенька, я прошу тебя… Я хочу, чтобы ты помогла. Чтобы всё встало на свои места.       Очередной затравленный взгляд.       — А я тут причём? — недовольно бурчит, едва разжимая губы. — Какое тебе вообще дело до Анастасии? Тем более, до Эдварда?       — Какое мне дело? — я хмыкаю, в голосе немного усталости, немного горечи. — Ты правда не понимаешь?       Она опускает глаза. Я замечаю, как дрожит её нижняя губа.       — Ты хочешь ей отомстить? За прошлое? — она говорит почти утвердительно.       — Просто вспомни, как она ведёт себя, — напоминаю. — Ты же видела. Ты знаешь, помнишь. Да и Эдварда жаль…       — При чём тут Эдвард? — вскидывается она, почти не скрывая чувства.       Внутри торжествую. Я почти победила. Почти уломала её. Надо усилить эффект.       — А то, что она играет чувствами Эдварда, использует его ради статуса, ради всего, что может получить, — торжествующе сообщаю я, — разве это нормально? — смотрю, как Даша вцепляется в чашку. Держится за неё, как за спасательный круг. Мысленно улыбаюсь и продолжаю. — Ты хочешь, чтобы он не попал в её ловушку? Правда же?       — В какую ловушку? — бледнеет сестра, задыхаясь. Эмоции написаны на лице.       — Помнишь, как он стоял с ней на балконе? Думал, что никто не видит. А ты видела. Я тоже. Они болтали так увлечённо, словно в мире, кроме них никого не существует, — говорю трагическим шёпотом, очень вкрадчиво, с удовольствием отмечая, что девчонка выглядит как на грани обморока.       — Я не хочу это обсуждать, — шепчет она почти злобно. — Я не хочу об этом думать. Это не наше дело, — кажется, она с трудом сохраняет самообладание.       — Но ты думаешь. Думаешь каждую чёртову ночь, — отвечаю я тихо. — Я это чувствую.       Она резко встаёт. Отставляет чашку, будто внезапно обожгла руки.       — Зачем тебе это? — спрашивает она с едва ощутимой злостью. — Тебе самой. Ты же его не любишь. Это всё просто месть?       Я замираю. И на секунду, всего лишь на одну, не нахожу, что ответить.       — Я просто не хочу, чтобы он попал в ловушку. Чтобы она всё получила, вот так, просто, по щелчку пальцев. Ведь не заслужила. Это несправедливо.       Молчание.       — Мне нет до этого дела! — наконец отрезает, как будто разговор окончен.       — А если она его соблазнит и забеременеет? — спрашиваю, делая голос тихим, почти интимным. — Разве это справедливо? Не жаль друга? Он не заслужил такое. Но будет обязан жениться. Репутация, положение. Ты же понимаешь…       Её лицо становится серо-зелёным. Зрачки расширяются. Я вижу, как она дрожит. О, милая моя. Я знала. Знала, что ты не выдержишь. Что ты слабее, чем хочешь казаться.       — Что надо делать? — выдыхает она, и голос словно не её. Он глухой, лишённый эмоций.       На секунду всё замирает. Даже воздух в комнате становится гуще. И в этой тишине чувствую, как внутри меня поднимается ликующий жар.       О, как сладко это звучит. Как красиво она это сказала. Вот так — легко, без истерик, без сцен. Всего одна фраза. Маленький капитулянтский флажок, поднятый над её сомнениями.       Я не сразу отвечаю. Смакую момент. Как хорошее вино. Глотаю триумф медленно, с наслаждением наблюдая, как её губы дрожат, как взгляд ищет опору. А её опора — я. Как всегда.       Я встаю. Двигаюсь неспешно, изящно, театрально. Подхожу к комоду, достаю из ящика маленький блестящий блистер. Всего четыре таблетки. На вид как витамины. Но они будут достаточно странными, чтобы вызвать вопросы.       — Просто подложим это в её сумку, — говорю я спокойно, не повышая голоса, будто предлагаю ей выпить чаю. — Завтра, в раздевалке спа-салона. Посмотрим, в какой ячейке она хранит вещи. Это не займёт больше минуты. И никто ничего не узнает.       Она бледнеет ещё сильнее.       — Ты же завязала?       — Да, но это не для меня.       Она медленно качает головой.       — Ничего особенного, — говорю я с мягкой улыбкой. — Просто… отвлеки её. Всего на пару минут. Я подложу.       Она не понимает.       — Отвлечь?       — Да. Завтра, в раздевалке.       Даша глотает. С трудом. Я смотрю на неё внимательно, вижу, как она борется с собой. Словно всё в ней уже кричит «нет», но она не может произнести вслух.       — Ты ничего не делаешь, — напоминаю я мягко. — Ты просто отвлекаешь. Помогаешь…       И с каждым словом я всё отчётливее чувствую, что побеждаю. Она дрожит, значит, боится. Она боится — значит, уже внутри ловушки. Остался только щелчок дверцы.       — Это же подло, — едва слышно шепчет она. В голосе сомнение.       — Это ради него, — наношу последний удар. — Ради Эдварда.       Тишина.       Потом — кивок. Еле заметный. Но достаточный. Больше мне не нужно.       И я чувствую, как улыбка медленно появляется на моих губах. Мягкая, нежная, как у сестры, как у доброй феи. Но внутри я ликую.       Вот и всё. Птичка в клетке. Маленькая Даша, моя миленькая, испуганная… предательница.       — Ты делаешь это не ради меня, — говорю, подходя ближе, наклоняясь к её уху. — А ради него. Ты же хочешь помочь другу детства? Хочешь не допустить возвышения этой стервы? Той, что всегда нас с грязью мешала? Отомстить ей за все её подлости?       Она ничего не отвечает. Только молча кивает, глядя в одну точку. Даже не на блистер, а в никуда.       Я поворачиваюсь и иду к окну, наконец распахиваю его, чтобы выпустить клубы дыма. Впускаю в комнату прохладу, и она чуть не шатается от резкого контраста.       Мне не жаль.       Я снова контролирую игру.

***

      Она сделает это. Теперь всё пойдёт как надо. Она поможет, я могу быть спокойна.       Закрываю за сестрой дверь и облокачиваюсь о косяк, выдыхая медленно, со вкусом. Как сигарету, которую только что докурила до фильтра. Впереди — возмездие. Расплата. Справедливость. Всё, чего я добивалась. Всё, чего я заслуживаю.       Тишина. Дом замирает, как будто сам задержал дыхание.       И в этот момент звонит телефон.       Резко вздрагиваю. Сердце делает прыжок куда-то в желудок. Быстро вытаскиваю смартфон из кармана, не глядя, кто звонит, отвечаю.       — Да? — голос чуть охрипший от сигарет и нервов.       — Нина? Это Артур. Привет.       Становится трудно дышать, словно я под водой. Горло свело, не могу ответить, выходит что-то неразборчивое.       — Ты… занята сегодня вечером? — спокойно спрашивает собеседник.       Молчание. Я моргаю. Внутри будто что-то снова проваливается в пустоту.       Это он. Сам позвонил. Вау!       — Не совсем, — говорю, стараясь держать голос спокойным. — А что?       — Я подумал… Может, поужинаем вместе?       Внутри ощущаю лёгкое покалывание. Почти как от шампанского… Почему бы и нет?       Я отвожу прядь волос за ухо, хотя он меня не видит, и всё равно улыбаюсь.       — Давай. Почему бы и нет?       — Отлично, — слышу в трубке облегчение. Почти радость. — Тогда я заеду за тобой в восемь?       — В восемь. Хорошо, — отвечаю. — До вечера, Артур.       Сбрасываю звонок. Смотрю в чёрный экран.       На губах снова улыбка.       Похоже, сегодня будет ещё один удачный вечер.       Я не знаю, что на меня нашло. Серьёзно.       Он просто спросил: «Может, поужинаем сегодня?», и я сразу согласилась, как школьница. Даже не уточнила, куда, зачем, в честь чего. Просто: да. Как будто это совершенно естественно. Как будто так и должно быть.       Теперь я роюсь в шкафу, перебираю платья, чёрт бы их побрал. Всё не то. Это — слишком кричит «посмотри, какая я». Это — как тряпка, в нём можно только лечь спать. А это вообще кто купил? Нет, что-то ничего не нравится. Не подходит. Со злостью захлопываю дверцу шкафа.       Зачем я так переживаю? Мы только начали общаться. Я мало что о нём знаю, кроме общей информации. Но то, как он произносит моё имя… Немного хрипло, чуть медленно, как будто пробует на вкус. Мне не должно это нравиться. А нравится.       Выбираю простое чёрное платье. В нём спокойно. Уютно. Почти безопасно. Волосы пусть будут распущены. Он вроде смотрел на них. Или мне показалось? Всё мне кажется. Кошмар. Пальцы дрожат, когда застёгиваю молнию. Я злюсь. На себя. На эту глупую дрожь. На мысль, что я хочу ему понравиться. Прямо по-настоящему. Не тем образом, не той идеальной картинкой с экрана. А собой. Хотя… кто это «я» вообще такая?       Когда слышу шум мотора, почему-то сразу понимаю, что это он. И всё внутри у меня сладко сжимается.       Я выглядываю в окно и… да. Он. Красный «Форд Мустанг». Выглядит как из фильма. Он припарковался ровно, чётко, уверенно. С первого раза. Конечно, кто бы сомневался.       Выходит из машины.       Артур… Такой… Спокойный, собранный. В чёрной рубашке, тёмных джинсах. Волосы чуть растрёпаны от ветра, и от этого он выглядит ещё привлекательнее. В этой причёске есть что-то естественное. Такими обычно бывают только на обложках журналов, только без позы, без фальши. Словно ему не требуется никаких усилий, чтобы так выглядеть.       Я не сразу понимаю, что стою и глазею в окно, как дура. Отпрянула, чуть не сбила с подоконника крем для рук, ругаюсь шёпотом и бросаюсь к двери. Сердце бьётся будто в горле. Надеюсь, он меня не заметил? Не смотрел же в окно? Ой, как я, наверное, глупо выглядела. Ужас!       Звонок в дверь. Один. Короткий.       Сердце у меня снова прыгает в горло. Ладони потеют. Ничего, нормально. Надо расслабиться. Это просто встреча. Дружеская. Просто ужин. Просто… Артур. Так почему я нервничаю?       Открываю дверь.       Он стоит, чуть улыбается. Не показная улыбка, не дежурная, а тёплая. Живая. Глаза внимательные, но без похоти или что там ещё можно увидеть у большинства мужчин. И я понимаю, что не знаю, как мне держать руки. Куда смотреть. Что сказать.       — Привет, — говорит он.       А у меня всё внутри будто обрывается.       Это же не может быть правдой?       Артур протягивает мне букет. Скромный, но красивый. Белые розы.       — Это тебе, — тихо говорит.       Я киваю, беру. Пальцы дрожат, надеюсь, он не замечает.       — Спасибо… очень красиво, — выдыхаю, чуть улыбаюсь.       Прохожу внутрь, ставлю цветы в первую попавшуюся вазу. Вода холодная. Они стоят на столе, будто что-то значат. Больше, чем просто цветы. Больше, чем просто знак вежливости.       Смотрю на них пару секунд и чувствую, что глупо улыбаюсь.       Он всё ещё у двери. Ждёт. Терпеливо.       Я выдыхаю и оборачиваюсь:       — Я готова.       Мы едем молча. Даже машина движется почти бесшумно, урчание мотора едва слышно. За окном вечер, за стёклами тянутся полосы света, а внутри тишина и странное, почти физическое напряжение.       Не неловкость, нет. Просто… мы почти не знаем друг друга. Только недавно начали общаться. Только-только началось что-то, и я сама не понимаю, что именно. Оттого всё как на тонком льду. Каждое слово, как лёд, который может треснуть под ногами. Каждая пауза только усиливает напряжение.       Я украдкой смотрю на него. Он спокоен. Сосредоточен на дороге. На губах ни улыбки, ни напряжения. Но руки крепко держат руль, как будто всё-таки волнуется. Или мне кажется?       Хочется что-то сказать, но язык прилип к нёбу. Пошутить? Спросить что-то глупое? Или просто включить радио? Но я сижу молча. Потому что не хочу разрушать этот хрупкий момент.       Он вдруг краем глаза посмотрел на меня. На секунду. Меня словно огнём обжигает. Поспешно отворачиваюсь к окну, делая вид, что любуюсь проносящимися видами. Сердце стучит быстрее.       Как же глупо. Но и приятно. Но это первый раз за долгое время, когда я чувствую… как что-то зарождается внутри. Слабая, едва уловимая эмоция и щекочущее ощущение, даже если между нами пока только молчание.       Кафе «У причала» появляется внезапно, будто прячется на самом краю пристани от остального мира. Никаких ярких вывесок, неонов, громкой музыки или машин на парковке. Только деревянная табличка с выцветшими буквами, немного перекошенная, словно ветер давно пытался её сорвать. И море рядом. Совсем рядом. Слышно, как оно плещется.       Мы выходим из машины. Воздух тут пахнет солью, тёплыми досками, нагретыми солнцем и чем-то жареным. Внутри всё просто, но так уютно, что внутри словно защемило. Ловлю себя на мысли, что хочу здесь остаться. Интерьер самый простой. Но от этого… будто уютнее. Деревянные столы, белые скатерти с вышивкой, как у бабушки на даче. Стеклянные бутылки с цветами. Наверное, ромашки. Не уверена. Но красиво.       Слышится тихий гул разговоров. Стены украшены старыми фотографиями: рыбаки, лодки, мокрые якоря и загорелые дети с мороженым в руках. Где-то в углу играет музыка, тихо-тихо, ненавязчиво.       Пол скрипит под ногами, как в дачном домике, и окна распахнуты настежь, тюль трепещет от вечернего бриза. Через них видно пирс, на котором лениво покачиваются лодки. К ним привязаны канаты, вросшие в дерево. Всё это будто из прошлого, из чужого спокойного мира, где никто никуда не торопится.       Мне странно. И спокойно. И немного щемит в груди.       Здесь никто не смотрит в мою сторону с вопросом «а это не та самая?» Здесь вообще никто не узнаёт. Я просто девушка в чёрном платье с распущенными волосами. И это… приятно.       — Тут хорошо, — говорю, и Артур смотрит на меня, словно это что-то значит. Словно он знал, что мне будет здесь хорошо.       И я понимаю, да. Он знал.       Я сижу, смотрю в окно на берег, лодки, фонари, качающиеся на ветру занавески. Всё это так… просто. Но в груди вдруг что-то ноет. Лёгкое, едва уловимое чувство. Сначала я не понимаю, что это. А потом до меня доходит.       Это воспоминания. Запах варёного молока. Треск старого радиоприёмника на кухне. Мама, стоящая спиной, что-то мешает в кастрюле, а я болтаю ногами на стуле и жду, когда она повернётся и скажет: «Готово».       Я делаю глоток чая. Он не как в гостинице или на премьерах, не с жасмином, не с мятой. Просто крепкий, чёрный, немного терпкий. И в этом есть что-то настоящее, не искусственное.       У меня щемит в горле.       Я так долго училась быть другой. Слишком красивой, слишком сильной, слишком нужной. Надевала маски, говорила, как учили, жила так, как будто всё, что было «до» — больше не существует. Но вот запах жареной рыбы, звук чайника, тёплое дерево под ладонью, и всё возвращается. Всё встаёт на свои места.       Я вдруг вспоминаю, как радовалась, когда родители приносили домой свежие булки. Как мы ели их, сидя на полу на веранде, чтобы быть ближе к природе. Какой был свежий морской воздух, и казалось, что жизнь будет вечно такой весёлой, спокойной, простой.       Я всегда думала, что простота — это слабость. Что если ты помнишь, как было «тогда», ты не сможешь стать «кем-то». Но вот я здесь, и мне впервые за долгое время не хочется убегать. Не хочется прятаться за громкими словами и идеальным макияжем.       Здесь всё дышит тишиной. И я тоже начинаю дышать.       — Для тебя это не слишком просто? — вдруг прерывает Артур мои мысли.       Я непонимающе смотрю на него.       — Что?       — Ну, ты же к другому привыкла, — он говорит это спокойно, но я улавливаю в голосе нотку неуверенности. — Шикарные заведения, деликатесы. Наверное, я… ошибся с выбором?       На этих словах по спине пробегают мурашки. Что-то дрожит внутри. «Ошибся с выбором» — звучит двусмысленно. Сразу кажется, что речь идёт не о кафе, а обо мне. О том, кого он пригласил.       Я вся подбираюсь, почти замираю, а он, как ни в чём не бывало, продолжает:       — Ты же, наверное, привыкла ужинать в ресторанах, где всё солидно и роскошно, где официанты перед едой подают воду с лимоном. Хочешь, уйдём отсюда? Поищем что-то другое, больше по твоему вкусу?       Артур не смотрит прямо, будто боится ответа. Или делает вид, что ему всё равно. А мне в этот момент кажется, как будто воздух стал гуще. Он что, правда волнуется? Или… боится разочаровать?       Я опускаю глаза, будто бы смотрю в меню, но на самом деле прячу выражение лица. И только спустя несколько секунд тихо улыбаюсь.       — Нет, мне здесь хорошо, — тихо говорю я, опуская взгляд в тарелку. От смущения хочется спрятаться куда-нибудь под стол.       Он молчит, а я чувствую, как будто с меня вот-вот спадёт маска. Та, к которой я так привыкла, уверенности, блеска. А под ней… настоящая я. Та, которую почти никто не знает.       — Я… выросла в простой семье, — выдыхаю с запинкой, будто признаюсь в чём-то неудобном. — Моя мама и отчим… у нас особо не было больших денег. Они не признают роскошь. Считают её недостойной учёных. Мы ели простую еду, очень простую. Я думала, что так у всех. Пока не познакомилась с другой жизнью. У моего отца…       Слова будто прорываются сквозь давние воспоминания, как сквозняк из незапертого окна. Не знаю, зачем я это рассказываю. Ведь в новой жизни ни с кем не делюсь воспоминаниями о прошлом.       Но Артур слушает очень внимательно, словно ему и в самом деле важно.       — Отец… да, у него всё было иначе. Деньги, статус, всё это. Но он был редким гостем. Приезжал с блестящими коробками, с красивыми словами. А потом снова исчезал. Его роскошь — она была не меня. Я никогда не жила с ним по-настоящему. Иногда он забирал меня к себе на время. Но мне было неинтересно. Он не занимался мной. Скидывал на прислугу, ведь был занят своим бизнесом. Я его целыми днями не видела. А если видела, он держался очень отстранённо. Мне сразу становилось скучно, не помогали даже дорогие подарки и поездки в торговые центры с гувернанткой. Мне не хватало человеческого общения. Даже не представляю, как живут дети в семьях, где родители, оба, так активно работают и не уделяют им время. Поэтому я больше помню, как мы с мамой и сестрой сидели на кухне и пекли яблочный пирог. Как в доме пахло корицей, а окна запотевали от пара. Вот это — моё детство.       Я говорю и чувствую, как внутри что-то сжимается. Ощущение, словно меня выставили голой на обозрение другому человеку. И это странно. Я ведь ни с кем не делюсь личным. От этого немного страшно.       — Так что… я не привыкла к роскоши в детстве, — тихо говорю, чуть дрогнувшим голосом. — Не внутри. Не по-настоящему. Я к ней приучила себя позже. Потому что… надо было. Потому что иначе бы не выжила в том мире. Но это не значит, что я люблю её, — на долю секунды возникает желание прикусить язык. Что это я тут разоткровенничалась? Как могу приоткрыть завесу своих тайн прошлого? Что он про меня подумает? Однако, не могу скрывать от Артура правду о себе. Хотя бы часть правды.       Я поднимаю взгляд. Улыбаюсь чуть натянуто, но искренне.       — Так что нет, ты не ошибся с выбором. Ни места… ни человека, — слова будто вырываются раньше, чем успеваю подумать, что говорю.       Я тут же сбиваюсь и неловко замолкаю. Слова всё ещё будто дрожат в воздухе, как тонкая ниточка дыма, которую так легко развеять. Они вырвались сами. Я не планировала это говорить. Просто… сказала. Потому что вдруг захотелось, чтобы он знал. Чтобы понял.       И почти сразу мне хочется спрятаться. Отвести взгляд, перевести тему, засмеяться, сделать что угодно, лишь бы стереть это странное ощущение внутри. Щёки заливает тягучий жар стыда. Я вообще соображаю, что говорю? Мало того, что всю душу тут перед ним вытряхнула, а мужчины это не любят, так ещё и ляпнула такое… Что теперь Артур про меня подумает? Чёрт. А если он подумает, что я слишком тороплюсь? Или что я вцепилась в него? Я же не такая. Я умею быть холодной. Я умею быть сильной, независимой. Ещё решит, что он мне нравится. Какой ужас.       …Но почему тогда в груди так больно и тепло одновременно?       Но не могу себя обманывать. Какой-то части меня хочется, чтобы он всё понял. Хочется верить, что он услышал правильный смысл. Что понял: я не про кафе, не про еду, не про простые столики с видом на воду. Я про нас. Про то, что мне с ним хорошо и спокойно. Что я не боюсь быть с ним рядом такой, какая я есть.       И если он сейчас просто промолчит… если отведёт глаза… если усмехнётся, я, наверное, больше никогда не решусь сказать что-то подобное. Никому. Никогда.       Артур чуть приподнимает брови, как будто не сразу понял, что я сказала. Потом опускает взгляд. Его щёки заливает лёгкая краска. На секунду замирает. Неужели смущён? Невероятно.       Уголки губ дрогнули, будто он едва сдерживает улыбку. Не самодовольную, а… тёплую, искреннюю. И в этой мягкой короткой паузе мне заметна вся его харизма. Не актёрская, не наигранная, а естественная. Сейчас он выглядит как красавчик из фильма, но не тот, кого играет идеальный актёр, а настоящий, живой. Артур не старается казаться идеальным. Он такой, какой есть. И от этого у меня сбивается дыхание. Как будто весь воздух вдруг стал гуще. Я не могу оторвать от него взгляда. Такой, чуть смущённый, он кажется мне совершенно крышесносным. Наверное, из-за контраста между тем, каким он кажется суровым и сильным внешне и каким уязвимым может быть в глубине души. И от этого я медленно таю, словно масло на раскалённой сковородке. Чёрт, почему так? Почему?       Кажется, я только сейчас начинаю понимать, что он может быть опасен. Очень. Для меня. Для моего душевного спокойствия.       Сердце колотится, словно я марафон пробежала без подготовки. Я что, всегда буду на него так реагировать? Это не вписывается в мои планы.       — Слушай… — Артур чуть наклоняется вперёд, опуская взгляд, будто подбирает слова. — Это… круто. Правда. То, как ты всего добилась. Сама. Не потому что… ну, не потому что кто-то там из богатой семьи или… — он вдруг замолкает, морщит лоб, — чёрт, я не то имею в виду.       Он неловко усмехается, будто отчаянно пытается подобрать правильные слова. А я чуть замираю. Не от слов, а от тона. Он как будто не комплимент делает, а говорит о чём-то по-настоящему важном. И это почему-то трогает.       — Я просто… — ещё одна немного смущённая улыбка, — мне ближе такие женщины. Пробивные, сильные. А не те тупицы, которые себе всё насо…       Я моргаю, когда он почти обрывается на «насо…». Артур осекается, краснеет, будто сам испугался того, что чуть не сказал. А я… я чувствую, как у меня внутри что-то дёргается.       Не от самого слова. Господи, я и не такие слышала. Но именно в этом моменте, не в слове, а в паузе после него, появляется какая-то… неловкость. Слишком живая. Как будто между нами вдруг исчез фильтр приличий. Ведь раньше Артур вёл себя со мной лишь подчёркнуто-вежливо. И у меня в желудке поднимается сладкая волна, которую пытаюсь подавить силой воли.       Артур кашляет, спешит загладить неловкую ситуацию.       — Я не это хотел сказать. Прости. Просто… ты другая. В хорошем смысле. Сильная.       Я всё ещё чувствую, как чуть-чуть вспыхнули щёки. Но не от стыда. От странного тепла, которое почему-то накатывает. Наверное, потому, что он не играет. Не вымеряет слова. Он просто говорит, как думает. И эта естественность поражает меня.       И странным образом именно это, даже с этой оговоркой, делает его опасным.       Для меня.       Но я по привычке стараюсь держать лицо. Делаю вид, что ничего особенного не произошло, и мягко говорю.       — Всё в порядке, не извиняйся. Мне приятно, что ты считаешь меня сильной, самодостаточной женщиной, а не той, которая добилась всего… ну тем способом, про который ты подумал, — смеюсь в конце фразы, чтобы окончательно разрядить обстановку. Пусть Артур не думает, что я нежная фиалка, краснеющая от таких слов.       Замечаю, что Артур слегка расслабляется после моих слов. Хотя ему всё ещё немного неловко, кажется. Интересно, почему? Сомневаюсь, что с другими девушками он так церемонится и подбирает слова. Неужели я для него не такая, как все? От мысли становится тепло.       Я ловлю себя на том, что не могу перестать думать об этой его оговорке. «Насо…» — и он тут же осёкся, покраснел, стал оправдываться. Глупость, по сути. Ну, сказал бы — и что? Я и не в таких разговорах участвовала. Меня этим не шокировать.       Но почему тогда это так врезалось? Почему от его смущённого взгляда у меня внутри вдруг стало… мягко? Тепло?       Может, потому, что он не играет. Если раньше старался держать лицо и следить за языком в моём присутствии, то сейчас всё больше раскрывается. Всё чаще говорит в своей естественной манере, не скрывая истинную сущность и некоторое отсутствие воспитания. Всё реже старается казаться идеально-вежливым джентльменом. Даже когда ляпает глупость, он всё равно остаётся собой. И ему идёт эта неотшлифованная грубость.       И вот именно это сносит мне крышу.       Не внешность. Не уверенность. А вот эта честность. Простота. Я не привыкла к такому. Я всю жизнь играла в роли хорошей, удобной, яркой, нужной. А тут он просто есть. Без маски. Без фасада.       И мне становится страшно.       Потому что если он продолжит быть таким, я могу не устоять. А я вообще-то не планировала терять голову. Особенно не от такого, как Артур.       К столику подходит официантка, молодая, улыбчивая, с блокнотом и ручкой наготове.       — Готовы сделать заказ? — спрашивает она.       Я киваю, но внутри сразу начинается паника. Что брать? Вечно эта борьба между тем, что хочется и тем, что якобы «можно». Я же на диете. Почти. Иногда. Вроде.       — А пирожки у вас… с чем?       — Сегодня есть с картошкой и грибами, и с капустой, — отвечает официантка с той самой тёплой домашней интонацией, от которой хочется обнять весь мир.       Пирожки. Да чёрт с этой диетой.       — Тогда с капустой. Один. Нет… два. И, пожалуйста, компот из сухофруктов, если есть.       — Конечно, есть, — кивает она.       — Спасибо, — говорю. И только после этого осознаю, что Артур всё это время смотрит на меня с лёгкой полуулыбкой.       — Что? — спрашиваю прищурившись.       — Ничего. Просто… ты удивительная.       Я чувствую, как уши заливает жар, и тут же отвожу взгляд.       — А мне, пожалуйста, жареную рыбу с картошкой, — спокойно говорит Артур, переводя внимание на официантку. — Только скажите, она точно свежая?       — Сегодня с утра привезли, — улыбается девушка.       — Отлично. А то не хотелось бы страдать отравлением в полёте, — говорит Артур с невозмутимым лицом, но в глазах мелькают искорки. — Серьёзно, однажды такое было — не пожелаешь врагу, — добавляет он с видом заговорщика, слегка наклоняясь ко мне, словно поведал важную тайну.       — Ты же сегодня не на службе, — хмурю брови, стараясь сохранять серьёзный вид и не хмыкнуть от его признания, а то ещё обидится.       — Ну мало ли, — пожимает плечами. — Вдруг срочно вызовут.       — Что-нибудь ещё? — спрашивает официантка.       — Чёрный кофе. Без сахара. Горький, как… моя жизнь, — добавляет он с таким видом, будто сказал что-то очень глубокомысленное.       Я тихо смеюсь в кулак:       — Ты же говорил, что не любишь кофе.       — Ну и что? — пожимает он плечами. — Надо же соответствовать брутальному образу, который ты, наверняка, уже придумала в воображении.       Мы оба смеёмся. И вдруг становится так просто и легко, будто мы знаем друг друга вечность.