Часть 28 Боль из прошлого в красивой упаковке

      Я уже почти решился. Боже, я и правда собрался это сделать. Её губы так близко, что мне кажется, стоит лишь вдохнуть чуть глубже, и я коснусь их. Сердце грохочет в висках, я не чувствую ни пола под ногами, ни воздуха в лёгких. Мир сводится к её глазам. К её дыханию. К тому шагу, который отделяет нас от...       Резкий скрип двери разрывает всё. Будто выстрел.       От неожиданности ощущение, как будто меня ударило током. Дёргаюсь, как зверь, попавший в капкан. Резко подняв голову, вижу мужскую фигуру в проёме. Кого там принесло? Как не вовремя! Чёрт! Если он увидит...       Не думая, хватаю Нину и прижимаю к себе так, чтобы она спрятала лицо у меня на груди. Зарываюсь в её волосы, вдыхаю сладкий запах, от которого у меня сносит крышу. Сердце бьётся так сильно, что я уверен, она слышит его.       Нина кладёт ладони мне на грудь, мягко упирается, будто не знает, удержать ли меня на расстоянии или притянуть ближе. Сквозь тонкую ткань я чувствую тепло её рук, дрожь пальцев. Она не отталкивает. И от этого вдоль позвоночника проходит сладкая волна, заставляющая внутренне сжаться от удовольствия. Кажется, я прячусь за образом защитника, а на самом деле скрываюсь сам: от своих эмоций, от желания. От чужих глаз, чтобы никто не увидел, что я испытываю.       Господи... если бы этот тип знал, кого я едва не поцеловал сейчас, это был бы скандал и конец репутации Нины. А я... я сгораю от стыда и желания.       Мои руки сжимаются на её спине, а самому кажется, что я горю. Я не даю себе времени подумать, просто укрываю её от чужого взгляда, будто это действительно может что-то изменить.       Мужик замирает на пороге. Я успеваю уловить его перекошенное лицо, взгляд, полный возмущения.       — Ну вы даёте... — с презрением бурчит он, — не нашли места поукромнее, да? Здесь, что ли, трахаться собрались?       От стыда меня прошибает холодный пот. Челюсть сводит. Я стискиваю зубы и чувствую, как кровь стучит в висках.       Но мужик не видит её лица, спрятанного у меня на груди. Не догадывается, кто это. Для него мы просто какая-то парочка, у которой сорвало башню. И, чёрт возьми, в каком-то смысле он прав.       Он качает головой и, конечно же, внутрь не заходит. Какой мужик пойдёт в туалет, если там девушка? Его возмущение висит в воздухе, и дверь захлопывается за его спиной.       Я остаюсь стоять, прижимая Нину к себе, и сердце всё ещё грохочет, как мотор на пределе.       Даже после его ухода, я всё ещё инстинктивно прижимаю Нину к себе, её лицо уткнулось в мою грудь. Мои мышцы напряжены, а внутри меня словно взрыв. Кажется, я могу окончательно потерять голову от этого накала.       Она не дёргается, не отстраняется, хотя я уверен, что могла бы. Наоборот, чувствую, что она доверяет мне, осторожно, но всё же. И это доверие словно выжигает меня изнутри. Я ощущаю тепло её тела, слышу слабое, почти неслышное дыхание. В голове одно: «Держи её. Никто не должен видеть. Вдруг опять кто-то зайдёт».       И всё же эта близость почти непереносимая. С каждой секундой желание норовит прорваться, и я знаю, что нужно держать себя в руках. Но в то же время понимаю, что этот момент наш, только наш, и никто не узнает правды о том, что происходит здесь и сейчас.       Прижимаю её ещё чуть сильнее, ощущаю каждое мгновение этой близости. И вдруг чувствую, что Нина чуть сдвигается, как будто пытается отстраниться. Ощущаю пустоту и разочарование       Резко отпускаю её, пальцы будто обожгло. Отстраняюсь, и в груди нарастает тяжесть. Да чем я вообще думал, когда обнимал её? Горячо, так отчаянно, словно имел право. А ведь не имел право. Нина должна меня возненавидеть. Я уже несколько раз сегодня переходил черту, и каждый раз чувствую себя не взрослым мужчиной, а школьником, пойманным за глупой выходкой. Щёки горят, взгляд прячу, лишь бы она не заметила, как я растерян.       Пытаюсь подготовить себя, что сейчас услышу резкое замечание, увижу в её глазах холод. Но вместо этого неожиданно слышу короткий сдавленный смех. Он вырывается у неё, будто случайно, и тут же тонет в тишине. Щёки вспыхивают, она отводит взгляд, пальцы нервно теребят край одежды. Этот смех звучит, как будто она скрывает смущение. Замираю, не находя слов, просто ловлю её дыхание, её движения. И чем больше смотрю и слушаю, тем сильнее её присутствие сводит с ума.       Нина поднимает голову, смущённо глядя на меня. Я чувствую лёгкую дрожь в руках, словно они всё ещё держат её, но тело как будто приказывает быть спокойным.       — Ну, это... — заикается она, будто ищет слова, — спасибо... за то, что спрятал меня.       Я киваю, не отводя взгляда. В голове крутится тот голос мужика, его комментарий про... то, чего на самом деле не было. Горькая неловкость поднимается внутри.       — И... насчёт его слов, — тихо шепчет она, — почему нам так стыдно? Мы ведь не собирались...       Я выдыхаю, пытаясь осознать, что её юмор смешан с облегчением, и это делает нас ближе, чем было. Стыдно, неловко, но забавно. Мне даже приятно, что даже в смущении мы находим общий язык.

***

      Возвращаюсь мысленно к Насте, к этим чёртовым веществам, что у неё нашли, к тому, что случилось до того, как пролили кофе. Почему Эдвард так странно на неё смотрит? Как будто ловит на чём-то, словно проверяет.       Но на что? Не понимаю, зачем ему это нужно. Не может быть, чтобы он подозревал Нину. Нелепо. Абсурдно. Так же нелепо, как если бы кто-то заподозрил меня. Скорее поверю, что это я в припадке, в бреду мог подбросить кому-то что-то, чем соглашусь с мыслью о её подлости.       Верю в неё больше, чем в себя. Безоговорочно. Мысли о другом просто не допускаются. Откуда это чувство — неважно. Оно есть, и с ним не спорят.       И именно поэтому всё так тревожит: ощущение, что между ними что-то не так, нераскрытая сцена, эти взгляды, его пристальное молчание после её слов. Её голос сейчас слишком ровный, выверенный, как будто выучила реплику.       Нет. Нельзя копать дальше. Стоит начать, и придётся признать страшную возможность: может быть, она лжёт. Этого допустить нельзя. Эту мысль не выдержать. Не вынести.       Потому что если я не могу доверять Нине, тогда кому вообще можно доверять?       Нет, дело тут в чём-то другом. Но в чём? Замираю в ужасе, глядя на себя в зеркале. По спине бегут мурашки, меня словно ледяной волной окатывает.       А что, если Эдвард хочет подставить Нину? Он же говорил, что хотел за что-то там отомстить ей. За ссору Нины с Дашей... Неужели это его такой изощрённый план? Всё больше убеждаюсь, что это, наверное, так. Таблетки Анастасии подбросили по приказу Эдварда. Да, Эдвард хороший... Как мне казалось. Но политикам нельзя верить. Они могут предать. И если выбирать между доверием Нине или Эдварду, я готов поверить Нине. Потому что не могу допустить мысли, что она может быть настолько подлой.       Меня прошибает холодный пот, а в следующую секунду обдаёт жаром, будто тело не понимает, что происходит.       И вдруг в голове вспыхивает догадка. Господи... неужели я всё правильно понял? Неужели Эдвард до того циничный и беспринципный, что готов использовать Настю, свою подругу детства, как орудие мести против Нины?       Разум пытается возразить, шепчет, что это бред, что так не бывает. Но подсознание, словно защищая меня от самой страшной правды, лихорадочно ищет обходные пути, строит абсурдные теории. Да, конечно. Во всём виноват Эдвард, а Нина совершенно не при чём. Он же сам говорил, что обижен на Нину за ту историю с Дашей. Вот и придумал, как её прижать. Подсунул Насте вещества, не сам, а его люди. А теперь обвинят Нину.       И я ясно вижу, как это может случиться. Он найдёт слова, обвинит её в том, чего она не делала. Придерётся, припечатает, сломает.       Мысль становится невыносимо жаркой, давит на виски, и я чувствую, что просто не нахожу себе места. Значит, Нина в опасности. Настоящей чёртовой опасности.       Что же мне делать? Предупредить её? Но как?       Представляю, как нелепо буду выглядеть, если вывалю на неё такую «догадку». Бредовую, дурацкую. И от этого ощущение идиотизма только сильнее, а вместе с ним желание всё равно что-то сказать.       — Артур, что с тобой? — слышу вдруг.       По интонации понимаю: Нина спрашивает уже не первый раз. Просто я застрял в мыслях и совсем выпал из реальности.       — Артур! — теперь её голос звучит почти возмущённо. — Ты что, заснул?       В словах слышатся капризные нотки, и, кажется, она ещё и дёргает меня за рукав.       — А?.. — моргаю, смотрю на неё, словно очнувшись.       Она прищуривается, губы трогает тень улыбки.       — Мы пойдём или нет? — наигранно сердито спрашивает. — Ты же понимаешь, мы не можем вечно тут торчать. У людей возникнут определённые мысли, как у того дядьки.       И, едва договорив, она хихикает, намекая на само место, где мы застряли.       Я смущённо улыбаюсь. Да, точно... не самое подходящее место для долгих разговоров. А я всё ломаю голову, как сказать ей то, что крутится в голове, и при этом не выглядеть полным идиотом.       — Да-да, идём, конечно, — торопливо отвечаю и распахиваю перед ней дверь, пропуская её вперёд.       Она выходит в коридор лёгким шагом, я следом за ней.       — А где Даша и Эдвард? — спрашиваю, будто невзначай, а сам лишь тяну время, чтобы придумать, как подступиться к разговору.       — Даша умотала в универ, — отвечает Нина, слегка тряхнув головой. — А Эдвард на свою работу. Пока ты был там... многое изменилось, — и снова тихо хихикает.       Тянуть больше нельзя. Вдох, и воздух будто застрял в горле, не проходит дальше.       — Слушай, Нина... — голос предательски дрожит. Неуверенность выдаёт меня с головой.       Она тут же оборачивается. Чуть прищурилась, уже без этой своей привычной игры во взгляде. Серьёзная.       — В чём дело? — спрашивает спокойно, но в её глазах мелькает что-то настороженное.       Я мну слова, как школьник. Ненавижу это в себе.       — Понимаешь... ты разрешишь... не разрешишь ли?.. — боже, да что за бред я несу.       — Что? — смотрит на меня с каким-то странным выражением, будто не узнаёт, а видит перед собой полного дебила. Каким, наверное, сейчас и кажусь.       Откашливаюсь, пытаясь вернуть нормальный тон. Внутри обдаёт то жаром, то холодом.       — Извини, Ниночка. — Взгляд скользит вниз. Машинально сжимаю ладони до боли в костяшках. — Хотел спросить... не могла бы ты позволить, чтобы я тебя проводил? Просто... есть одна вещь, о которой нужно поговорить.       На миг кажется, она вздрогнула. Мелочь, другой бы не заметил. Но взгляд выдаёт — лёгкая тень скользнула по лицу. Щёки стремительно заливает румянец. Будто чего-то боится, словно что-то скрывает.       Мысль об этом приходится поспешно оттолкнуть. Не время копаться.       — Да... конечно, — отвечает она после паузы. В голосе дрожь, едва уловимая, но всё же есть.       Становится ясно: разговор окажется тяжелее, чем предполагалось.       Мы идём рядом по коридору. Шаги звучат слишком отчётливо, будто отдаются в голове. Слова, которые хочется сказать, ускользают, рассыпаются на нелепые обрывки. Воздух вокруг густеет, словно между нами натянута невидимая струна, и это ощущается всем телом.       Мы выходим на улицу. Машинально опережаю её, открываю дверь. Нина идёт чуть быстрее, чем нужно, будто хочет поскорее добраться до машины.       И тут замечаю, что у неё напряжены плечи. Руки сжаты в кулаки, хотя она старается держать вид расслабленный. Слишком нарочито улыбается, когда на меня смотрит. Иногда у неё вырывается нервный смех, в котором нет ни капли веселья.       Я чувствую, как внутри всё переворачивается. Смущаюсь до невозможности, сам не знаю, куда деть руки, но вижу — Нина тоже взволнована. И это не игра. Она пытается скрыть, но я уже распознал.       Идём к моей машине. И каждый раз, как хочу сказать то, о чём решился поговорить, меня что-то словно останавливает. Во мне просыпается подросток, неуверенный, глупый, краснеющий от одной только мысли сказать лишнее.       А ведь именно сейчас мне нужно решиться.       Открываю для Нины дверцу машины, и она мягко скользит внутрь. Даже сейчас, когда напряжённо думаю, не могу не поразиться её движению, такому лёгкому, почти воздушному. В ней есть что-то от балерины: утончённость, плавность, даже в простом жесте. Ещё чуть-чуть — и я забуду обо всём, кроме её профиля, линии плеча, тонкой шеи. Приходится поспешно сглотнуть, будто отрезая это наваждение, и обойти машину. Сажусь за руль, стараясь сосредоточиться. Хватит глазеть. На дорогу, Артур, только на дорогу. Может, так получится хоть немного расслабиться и набраться смелости сказать то, ради чего вообще её позвал. Хотя... если честно, дело ведь не только в разговоре. Мне просто хотелось не отпускать её. Побыть рядом ещё немного. Этот предлог я выдумал скорее для себя.       Нина сидит, отвернувшись, и смотрит вперёд. Пальцы её всё время ищут что-то, будто не находят покоя: то она скребёт ногтем кожу на запястье, то машинально царапает обивку сиденья. И каждый раз, когда замечаю это, сердце будто пронзает острая игла жалости. Бедная моя Ниночка. Наверное, и она заметила взгляд Эдварда, его молчаливые придирки. Может, теперь ей страшно. Может, она думает, что осталась одна и не знает, у кого искать защиты. Но она не одна. Никогда.       Я в любом случае на её стороне, что бы ни случилось. И если придётся идти против брата — пойду. Ни тени сомнения. Ради неё я сделаю всё. Без колебаний. Я сделаю всё ради её защиты от несправедливости.       Настойчивая мысль не дают покоя. Всего лишь несколько дней назад я представлял её только холодной надменной звездой — презрение в каждом жесте. А теперь — настоящая Нина: живая, уязвимая, совсем другая. Не понимаю, как так быстро привязался именно к ней, к человеку, а не к образу. И пугает другое: что если это тоже роль? Если окажется, что она притворяется, как когда-то притворялись другие, я не выдержу. Все предупреждения «не поддавайся, не верь» уже звучат глупо. Я поверил её образу, и он кажется мне невероятно родным. Словно мы сто лет знакомы, и она важна для меня. Единственное спасение сейчас — упрямо верить: она настоящая со мной. Не играет, не притворяется, не изображает другого человека. Иначе не знаю, чем это для меня закончится.       — Слушай, Нина... — всё-таки выдавливаю.       Она поворачивается. Лицо в одно мгновение бледнеет, словно с него стёрли все краски. Губы чуть приоткрываются, будто вот-вот что-то скажет, но слово застревает. Потом медленно делает вдох, выдох, как будто учится снова дышать, пытаясь взять себя в руки.       И всё же в глазах страх. Такой, словно уже услышала приговор. Словно решила, что я поверил Эдварду и сейчас тоже начну обвинять. Она напоминает зверька, пойманного в капкан, ожидающего приближения охотника. Меня снова пронзает игла боли.       Бедная. Неужели его намёки так глубоко её задели? Значит, разговор нужен, как никогда. Надо не только предупредить, но и успокоить, дать понять, что она не одна.       — Нина, хочу предупредить тебя, — голос срывается в шёпот.       — Что? — еле слышно. Взгляд расширен, в нём и удивление, и настороженность. — О чём?       Воздух втягиваю глубоко, будто перед прыжком в холодную воду.       — Понимаешь... у меня сложилось впечатление, что тебе может угрожать опасность.       — Опасность? — в её голосе искреннее недоумение, и я уже чувствую себя придурком с паранойей.       — Мне кажется... — начинаю и тут же проклинаю собственную неуверенность. — Мне кажется, что Эдвард хочет тебя подставить, — договариваю на одном дыхании.       — Эдвард? Подставить меня? — Нина смотрит с потрясением. — Артур, ну ты что? Зачем ему это?       Её пальцы машинально тянутся к волосам. Она снова и снова приглаживает их, хотя они и без того лежат идеально.       — Понимаешь, — понижаю голос, почти извиняясь. — У меня появилась... безумная теория. Может быть, ты чем-то обидела Эдварда? Сказала что-то не то, задела его. А он... решил отомстить. Ведь он способен на всё, у него есть рычаги давления. Может быть, эта история с веществами у Насти — вовсе не случайность? Может, так он хочет выставить виноватой тебя?       Слова обрываются. В груди тяжело, дыхание снова сбилось. Всё. Я сказал. Теперь она вправе считать меня последним идиотом.       Нет, что же я сделал? Звучит так, будто связал её имя с этой грязной историей. Нина решит, что я подумал, что их взгляды с Эдвардом — это улика, доказательство её причастности. Что хуже всего — ей действительно может показаться, будто я обвинил её.       Ведь на самом деле миллион причин, почему они смотрели друг на друга. Случайность или они нравятся друг другу. Всё что угодно, только не то, что я успел себе нафантазировать. Но слова уже вылетели.       Теперь, наверное, она думает, что я решил обвинить её вместе с Эдвардом. Что вижу в ней участницу какой-то подставы. А ведь и правда, выходит оскорбительно: подумает, что считаю её способной на такое. Или Эдварда.       Боже, какой идиот. Ведь сам-то до конца уверен: Нина ни при чём. В голове даже тени сомнения не было. Всё это моя паранойя. Удобная догадка, самое простое объяснение, чтобы не позволять себе усомниться в ней. Но если она сейчас подумает обратное, не прощу себе этого.       Нина будто не сразу понимает, что я сказал. Сначала её глаза расширяются, точно от неожиданного удара. Потом она откидывается на спинку сиденья и какое-то время просто смотрит на меня — широко, неподвижно, даже не моргая.       Я вижу, как дрогнули её губы, но слов нет. Она выглядит так, будто я сорвал с неё защитную маску, и теперь она не знает, как её вернуть. Внутри всё сжимается: Господи, я её напугал ещё сильнее.       — Эдвард?.. — наконец шепчет она, будто пробуя само имя на вкус, и в этом шёпоте больше потрясения, чем сомнения.       Руки её снова находят волосы, только теперь движения резкие, сбивчивые. Пальцы путаются в прядях, растрёпывают безупречную причёску, словно она ищет, куда выплеснуть внезапный страх.       Нина молчит, и в тишине слышно только моё дыхание, слишком громкое, тяжёлое. В глазах Нины снова замечаю страх. Получается, она тоже предполагала такой поворот событий? Она тоже боится, что Эдвард мог завести тот разговор не просто так? Тут к щекам приливает жар, а вдруг она уже решила, что я поверил Эдварду и тоже собираюсь обвинять её? Это чувство мгновенно давит на грудь. Нет, моя цель была совсем другой.       Сразу возникает мысль извиниться, смягчить возможное впечатление: не за свою догадку в целом, а за то, как она могла её понять. Не хочу, чтобы подумала, будто обвиняю её. Ведь подозрение само по себе логично, но как это прозвучит для неё — другое дело.       И вот стою перед выбором: сказать, попытаться успокоить или молчать, чтобы не усилить её страх. И в этот момент Нина разражается смехом. Сначала тихим, сдавленным, но почти мгновенно он превращается в заливистый, безумный хохот. Никогда не видел, чтобы человек так смеялся. Смех с хрипотцой, почти истерика, рвётся наружу, и какой-то холод сковывает меня внутри.       Что-то здесь не так.       А она всё смеётся. Сначала откидывается назад, запрокидывая голову, потом сгибается пополам, будто живот свело. Слёзы текут по щекам, она пытается вытереть их, но руки только дрожат.       — Ой, Артур... ну ты даёшь! — сквозь хохот выдыхает она. — Ну придумал! Ха-ха-ха!       Я смотрю и не знаю, что чувствовать: то ли жалость, то ли тревогу. Такой смех должен пугать, а меня, чёрт возьми, всё равно завораживает. В нём всё та же колокольчиковая звонкость, даже сквозь истерику.       Но она никак не может остановиться. Я всерьёз начинаю бояться за её рассудок.       — Нашёл на кого подумать! Эдвард... хочет меня подставить! — Нина едва выговаривает слова, заикаясь от смеха.       — А что не так? — спрашиваю резче, чем хотел. Словно что-то кольнуло внутри.       Она отмахивается, утирая слёзы, и с трудом выкрикивает:       — А то, что он на такое не способен! Уж я-то знаю! Знаю наверняка!       И вдруг как отрезало. Смех обрывается. В машине становится слишком тихо.       — Знаю! — повторяет Нина надрывно, и из её глаз снова катятся слёзы. Теперь это уже не смех, а настоящие рыдания. Она съёживается на сиденье, закрывает лицо руками и в одно мгновение становится похожа на испуганную школьницу.       У меня всё внутри сжимается. Холодеет. Кажется, вот-вот она скажет что-то невероятно важное. Что-то, что может перевернуть всё моё представление о ней.       Замираю в ожидании. Как будто от её слов зависит всё моё будущее. И тут же подло шепчет ехидный голос: ну конечно, чего ты ждал? Ты ведь с самого начала подозревал, что между ними что-то есть. Пусть даже Эдвард любит свою Дашу, но такого, как он, невозможно не любить.       Пытаюсь заткнуть этот голос, но не выходит. И от этого в груди расползается мерзкий холодный ком. Никогда раньше не чувствовал себя хуже брата, всегда знал себе цену. А теперь? Что со мной творится?       Досадливо морщусь. Уже заранее представляю, что услышу от Нины. Всё как у этих глупых девчонок-фанаток: «Ой, ну что ты, не может быть! Эдвард такой милый, добрый, честный! Как он может меня подставить? Он же заинька, лапуля!» Голосок в голове звучит так капризно, что хочется прикрыть глаза, лишь бы не слышать. Силой воли удерживаю взгляд на дороге, хотя искоса всё равно смотрю на Нину.       Она сидит, вся сжавшись, и продолжает тихо всхлипывать. Лицо бледнеет, потом и вовсе зеленеет. К моему изумлению, она вдруг икает, прижимая ладонь к губам. Что с ней? В глазах мелькает какое-то странное выражение, испуганное, беспомощное, совсем не её. Замечаю, что ей тяжело дышать, будто она задыхается.       — Нина… — тихо зову.       Она поднимает взгляд.       — Эдвард не способен на подлость по отношению ко мне, — говорит так же тихо, будто выдавливает из себя каждое слово. — Он честный и благородный человек. Он... он...       Она сбивается. Но мне уже всё ясно. Дальше будет признание. Конечно. Всё как я и думал.       Внутри поднимается тошнота.       И тут Нина неожиданно выпаливает на одном дыхании:       — Эдвард никогда меня не обидит, потому что он спас мне жизнь. Поверь, если бы не он, меня бы здесь не было. Я ему обязана жизнью. Поэтому я ему верю.       Ощущение как от удара в грудь. Нет, как от выстрела. Как будто снова подбили мой истребитель, и я лечу к земле на бешеной скорости, понимая, что столкновение неизбежно. Сердце пропускает удар, чтобы забиться как сумасшедшее. К голове приливает жар, глаза застилает пелена. У меня нет слов. Логика ломается.       Нина же, видимо, чувствует прилив слабости: она без сил прислоняется к двери, едва удерживаясь на сиденье, и говорит сдавленно, почти шёпотом:       — Остановись... пожалуйста... открой дверь... мне нужно... на воздух...       Мгновенно тяну руль на себя, машинально, будто это штурвал. На миг кажется, что нужно срочно увести машину вверх, уйти от удара, как в небе. Но через долю секунды осознаю: подо мной не облака, а асфальт, я не в кабине истребителя. Руки дрожат, сердце колотится где-то в горле. Внутри буря. Слова Нины обжигают, как раскалённый металл, образ Эдварда прорывает грудь болью. Но сильнее всего страх за неё: этот зеленеющий цвет лица, задыхающийся вдох. Нужно действовать немедленно.       — Нина, держись! — вырывается у меня едва слышно. Я наклоняюсь ближе, сперва останавливаю себя, не решаясь коснуться, вдруг она оттолкнёт? Но её дрожь сильнее моих сомнений. Одной рукой держу руль, другой всё-таки осторожно касаюсь её локтя, почти невесомо. — Дыши... медленно... всё в порядке... — В порядке ли? Что я несу?       Она кивает, но дыхание всё ещё прерывистое, хриплое. Я бросаю быстрый взгляд на дорогу, вроде никого.       — Секунду, Нина, сейчас остановимся, — говорю, почти рыча от внутреннего напряжения, и поспешно прижимаюсь к краю обочины.       Открываю дверцу, ветер врывается внутрь, прохладой обжигая щеки, и Нина слегка расслабляется, глубоко вдохнув. В это мгновение я чувствую, как моё тело сжимается от волнения: ревность, желание защитить её любой ценой, страх потерять контроль... Всё смешалось в адреналиновый вихрь.       — Всё... всё хорошо, — шепчу я, прижимая ладонь к её спине, осторожно, как будто боюсь причинить ей боль. — Ты не одна. Я с тобой. Всегда.       Она, наконец, слегка расслабляется: плечи опускаются, дыхание становится ровнее, пальцы уже не цепляются за сиденье. Но взгляд всё ещё уходит в сторону, и я улавливаю в нём тень страха и смущения. А меня самого трясёт от осознания: для неё Эдвард больше, чем обычный знакомый. Для неё — он спаситель.       Я смотрю на Нину и одновременно чувствую себя полным идиотом. Какой же я неловкий. Хотел как лучше, а получилось как всегда. Надеялся предупредить её, а вместо этого всего несколькими словами довёл до истерики. И кого? Её. Нину. Такую сильную, самоуверенную девушку. Вмиг она на моих глазах стала слабой, растерянной, несчастной. Умею же я портить людям настроение...       Теперь она меня точно возненавидит. Думаю с горечью, и от этого становится ещё тяжелее. Как меня так угораздило? Нина вряд ли простит, что показала слабость при мне. И всё же я чувствую, что нащупал в ней что-то настоящее. Это какая-то боль, которую она прячет. И, возможно, именно эта скрытая боль из прошлого и делает её такой вызывающей, такой непокорной в настоящем.       Я сжимаю зубы, пытаясь не выдать весь шквал эмоций, но дыхание сбилось, мышцы напряжены, сердце будто хочет вырваться. Хочу кричать, хочу сказать что-то, что её защитит, что-нибудь умное... но слова не приходят. Только одно: я должен быть рядом, я должен защитить её, несмотря ни на что.       И в этот момент я понимаю: всё, что было до этого, меркнет. Всё, что я чувствую к Нине — это ничто по сравнению с тем, как мне теперь страшно её потерять.