Часть 31 Соучастник

      Слова Нины ещё висят в воздухе. Или уже в моём сознании, я не могу понять.       Всё ещё ощущаю тот удар в груди. От её слов. Как будто в меня стреляли. Снова. Но это гораздо сильнее. Почти физически чувствую, как кровь пульсирует в ране. Дыхание сбивается, не могу нормально вдохнуть.       Эдвард... спас ей жизнь?       Мысль бьётся о черепную коробку, вызывая новую и новую волну боли.       Моя Нина была в опасности...       Моя?       Сейчас это не важно.       Раньше она была для меня просто актрисой. Красивым лицом с экрана. Кем-то из параллельной вселенной, где у меня нет доступа. Я жил своей жизнью: учился, воевал, встречался с девушками, переживал взлёты и падения. Думал, что знаю, что такое риск. Разве мог бы жить так спокойно, если бы знал? Нет, конечно. Ни за что на свете. В груди разливается холодное отчаяние от мысли, что я так впустую жил все эти годы, даже не подозревая, что лучшая в мире девушка, в какой-то момент, была в смертельной опасности. По-настоящему. А я не имел ни малейшего понятия.       Я прошёл войну. Смотрел смерти в лицо. Думал, меня уже ничем не пронять. Потом были предательства близких людей. Точнее, тех, кого считал близкими. И особых эмоций не испытал. А сейчас внутри всё обрывается от одной мысли: если бы не он, не Эдвард, её бы не было. И я бы её не встретил. Я бы никогда не узнал, что такое... я даже не знаю, как это назвать.       — В каком смысле спас? — спрашиваю я. Голос кажется чужим, доносящимся откуда-то из-под воды. Мысли не успевают за вопросом, застревают где-то внутри. Машинально смотрю на дорогу, но асфальт расплывается в серое пятно. Перед глазами только одна картина: Нина на грани смерти. Не представляю, что с ней произошло, и при чём тут Эдвард?       Нина молчит. Всё ещё дышит в открытую дверь, судорожно ловя ртом воздух.       Потом медленно поворачивается в мою сторону. Замечаю, как она моргает, быстро, несколько раз подряд, как будто стряхивает с себя что-то липкое. Плечи расправляются, лицо становится спокойным. Слишком спокойным. Момент откровенности, хрупкий и незащищённый, захлопывается так же резко, как открылся.       — А, да не бери в голову! — поспешно произносит Нина, хотя дыхание всё ещё сбивчивое. В её голосе прорезается неестественная звенящая бодрость. Она коротко, слишком громко смеётся. — Один конченый торчок напал, хотел сумку забрать, ну и... там вообще всё по глупости вышло. Эдвард, к счастью, рядом оказался. Знаешь же этих наркоманов, они совсем отморозки, за дозу мать родную продадут. Неадекваты полные, даже вспоминать смешно.       Не верю своим ушам. Этот смех режет слух, как скрежет металла по стеклу. Она буквально заталкивает историю обратно, на ходу превращая трагедию в нелепый анекдот. Как будто не было той откровенности только что.       — Это... серьёзно? — всё же спрашиваю я. Голос хриплый.       Она отводит взгляд почти сразу.       — Да брось, Артур, — слишком ровно, даже сухо, как отрезает. — Старые глупости. Было и прошло. Я уже и не помню толком. Ерунда.       От её слов по коже холод. Она не просто закрывается — стирает это, как будто ничего не было. И от этого внутри становится только хуже.       Потому что я уже услышал и теперь не могу не представлять.       Где она была? Кто этот человек? Как это вообще могло случиться? Мысли цепляются одна за другую, но все сходятся в одном: она тогда была в серьёзной опасности.       Под рёбрами тянет неприятным вязким ощущением. Сжимаю пальцы в кулак, заставляя себя смотреть в лобовое стекло, на пустую дорогу, на мокрый асфальт, на что угодно, только не на неё.       — С Эдвардом ты чувствуешь себя в безопасности, да? — вопрос вырывается раньше, чем успеваю его остановить. Тихо выдыхаю сквозь зубы, злясь на себя за несдержанность.       Нина бросает на меня короткий настороженный взгляд.       — Наверное, — шёпотом произносит она. — Он всегда умел решать любые проблемы.       Эдвард.       Конечно.       И в этот момент внутри странно сталкиваются два чувства.       С одной стороны — глухая, почти болезненная благодарность.       А с другой — что-то тёмное, неприятное. Я должен был бы испытывать признательность. Эдвард, спасший ей жизнь, заслуживает как минимум моего уважения. Но вместо этого чувствую лишь жгучий позорный укол где-то под рёбрами, а в горле встаёт горький ком.       Нина говорит о нём спокойно, и в её словах есть доверие. Опора. Он её герой. Спаситель. И я почти физически ненавижу то, что этим спасителем был не я.       Это задевает меня сильнее, чем должно.       Я отвожу взгляд в зеркало заднего вида, будто там можно спрятаться от собственных мыслей.       Глупо. Не имею права так реагировать.       Главное — он её спас. Этого должно быть достаточно.       Краем глаза смотрю на неё.       Нина сидит, полуотвернувшись к окну. Пальцы чуть подрагивают, но лицо в профиль снова спокойное, почти безупречное. Как будто ничего не произошло. И только лёгкое напряжение в плечах выдаёт, чего ей стоило сказать даже эти несколько слов.       — Спасибо, что сказала, — тихо произношу я.       Она кивает, не оборачиваясь.       — Я просто не хотела, чтобы ты думал, будто я ему льщу, — говорит ровно. — Я... действительно ему обязана. Но это не значит, что я его идеализирую. — Пауза. — И уж точно не верю, что Эдвард способен на такое предательство.       Я киваю.       Но мысли уже не отпускают. Точнее, теперь они движутся в слишком опасном направлении.       «Торчок напал».       Слово режет.       Она права, наркоманы — страшные, непредсказуемые люди. Ненавижу таких. Конченые отморозки, без совести, без разума.       Перед глазами сами собой возникают образы, от которых становится не по себе: тёмный подъезд, резкое движение, страх. Нина не такая, как сейчас, а растерянная, беззащитная.       Нет, нет, не думать об этом...       Нина, испуганная, прижатая к стене. Проклятый наркоман готов нанести ей удар. Меня передёргивает. Становится дурно от одной мысли, что всё это могло закончиться иначе.       Чёрт.       Чёрт.       Чёрт!       С силой бью по рулю. Звук глухой, тяжёлый. Костяшки ноют, пальцы немеют, но боли почти не чувствую, только злость.       Нина вздрагивает, бросает быстрый взгляд, но ничего не говорит.       Как она вообще оказалась рядом с тем торчком? Он следил за ней? Как Эдвард успел? Что конкретно там произошло? И как после этого живёт, будто ничего не было?       По спине пробегает холод.       Нет.       Даже думать об этом не могу.       Вдох сбивается. Это не просто жалость — что-то гораздо сильнее. Резкое, почти болезненное. Сердце сжимается. Мечтаю обнять её, согреть, сказать, что в слабости нет ничего постыдного, но я понимаю: сейчас нельзя. Любое моё слово она воспримет как жалость, которую ненавидит больше всего на свете.       Хочется защитить её. Смешно: она не из тех, кого нужно спасать. Сильная, привыкшая справляться сама. Но от этой мысли легче не становится. Наоборот, я отчётливо понимаю, что не смогу спокойно смотреть, если с ней снова что-то случится.       И это пугает. А ведь я не привык бояться. Но сейчас боюсь. По-настоящему. До напряжения в пальцах, до сбившегося дыхания. Боюсь за неё. И это выбивает из равновесия сильнее, чем всё, что было.       Делаю медленный вдох, пытаясь вернуть контроль. Завожу двигатель. Выезжаю на дорогу.       Просто ехать.       Дождь тихо стучит по стеклу. Я смотрю только вперёд, потому что стоит повернуть голову, и я снова увижу её.       А сейчас это почему-то слишком тяжело.       Молчание затягивается.       Я хотел просто подвезти её, дать прийти в себя. Но теперь ясно: мы оба застряли в этом разговоре, даже если делаем вид, что его не было.       И что-то в ней по-прежнему напряжено. Словно она думает о чём-то, о чём не решается сказать.       Я смотрю на дорогу, упрямо, почти до боли в глазах.       Но взгляд всё же срывается. И я снова смотрю на неё, всего на секунду. И этого хватает.       Её профиль кажется мягким, почти беззащитным. Ресницы опущены, дыхание неровное. Она так близко, что я чувствую её дрожь.       У меня ток проходит по позвоночнику. А это уже точно не жалость, внизу живота всё сворачивается в тугой узел. Я смотрю на её пересохшие губы и схожу с ума.       Нина сидит, откинувшись на сиденье. Бледная, с тенями под глазами. Я фиксирую детали, как приборы перед вылетом: линия скул, пульс на шее, то, как она медленно облизывает губы. Внутри поднимается что-то горячее, опасное. Кровь приливает туда, куда не должна. Брюки становятся теснее.       Боже. Это мерзко — хотеть её сейчас. Она едва держится, а я...       «Кобель», — голос в голове бьёт наотмашь. — «Она только что плакала, а ты об одном думаешь. Герой».       Я отвожу взгляд так резко, будто получил пощёчину.       «Соберись. Представь приборную панель. Ручка управления, курс, высота. Там нет места помехам».       Стыд обжигает шею. Тело слушается плохо: я всё равно ощущаю её тепло каждой клеткой, и от этого жажда только сильнее. Пальцы онемели, я вцепился в руль, глядя в мокрый асфальт, как в единственный шанс остаться в реальности.       Нужно заговорить. Пока я окончательно не сорвался в штопор.       Ещё раз смотрю на неё краем глаза. Слава богу, кажется, не заметила.       — Артур... — тихо говорит Нина, почти шёпотом, как будто боится, что её голос прозвучит слишком громко.       Я вздрагиваю сильнее, чем следовало бы.       На долю секунды внутри всё обрывается — дурацкая резкая мысль: неужели она заметила? Мой взгляд, то, как я... смотрел на неё. Вдруг догадалась, о чём я только что думал?       Сердце глухо ударяет в груди, и я уже почти готов оправдываться, сам не понимая, за что именно.       Но я поворачиваю голову, всего на мгновение, и сразу понимаю: нет.       Дело не в этом.       Всё внутри сжимается уже по-настоящему.       Она на грани.       Взгляд потухший, плечи едва заметно дрожат, губы чуть приоткрыты, как будто ей трудно говорить.       — Ты ведь теперь будешь меня ненавидеть, да? — тихо произносит Нина, и в голосе — едва сдержанные слёзы.       — Что? — выдыхаю я.       Она отворачивается к окну. По стеклу тянутся длинные дорожки дождя, фонари расплываются, как будто их кто-то размазал пальцами.       — Мы с Дашей... мы тогда… — она сглатывает. — Мы не хотели ничего плохого, честно. Просто...       Я не сразу понимаю, к чему это, но где-то внутри колет от неприятного предчувствия.       — Настя в детстве постоянно издевалась над нами. Надо мной, над Дашей. Нищими называла. Смеялась...       Голос у неё ломается.       Я сдавливаю руль чуть сильнее. С трудом удерживаюсь, чтобы не потянуть его на себя, по привычке.       — Мы просто хотели её проучить. Купили какие-то безвредные витаминки, подкинули ей. Позвонили в полицию. Думали, напугаем немного, и всё... — голос Нины дрожит, а у меня в ушах начинается тонкий ультразвуковой свист. Как при потере давления в кабине.       — ...не ожидали, что это может обернуться таким кошмаром.       Слова доходят с задержкой, вязкие, грязные.       В моём мире за такое бьют в лицо без предупреждения. В моём мире это называется «гниль». Машину ведёт вправо, я не заметил, как рука дёрнулась, и я выравниваю её рывком, так, что суставы в костяшках протестующе хрустят.       Повисает тяжёлая тишина. В голове лихорадочно бьются мысли, налетая одна на другую, не задерживаясь надолго.       Витамины.       Полиция.       Подкинули.       Это же... подлость. Исподтишка. Я таких всегда презирал. Сам бы никогда.       А она.       — Господи... — вырывается у меня.       Перед глазами на секунду темнеет, как при перегрузке. Мерзкое ощущение, как будто святыня не просто рушится, она рассыпается в серую пыль. Я смотрю на дорогу, но представляю только эту мелкую грязную месть. Глупую и бессмысленную.       Я должен остановить машину. Должен высадить её. Сказать, что мне тошно находиться в одном замкнутом пространстве с той, кто способен на такой поступок.       Но я поворачиваю голову.       Нина сидит, сжавшись в комок. Тонкая шея, дрожащие плечи, глаза, в которых сейчас столько животного страха перед моим осуждением, что у меня под кожей начинает гореть.       И вот тут происходит самое страшное. Моральный компас, который вёл меня в правильном направлении почти двадцать девять лет, просто размагничивается. Стрелка крутится, как сумасшедшая и замирает на ней.       Я стискиваю зубы. Должен злиться. Не выходит.       Потому что Нина рядом. С этим своим умоляющим невинным взглядом. Как будто от меня сейчас зависит её будущее. И вдруг, совершенно неожиданно для себя думаю: она ведь рассказала это мне.       Только мне.       Не боится.       Доверяет.       Ищет поддержки, а не осуждения.       И я смотрю на её дрожащие плечи, на эту тонкую беззащитную шею, и брезгливость трусливо поджимает хвост. Внутри происходит страшная бесшумная перестановка: моя честность, которой я так гордился, просто уступает место желанию коснуться её волос.       Это происходит за секунды. Страшно, как легко я предаю всё, во что верил, ради этого её умоляющего взгляда. Как быстро „грязь“ превращается в „ошибку“, когда эта „грязь“ плачет у тебя на глазах.       Как легко, оказывается, можно продать душу от одного её взгляда...       Не успеваю додумать до конца, как Нина прерывает повисшее молчание.       — Я понимаю, это ужасно, — торопливо произносит она. — Мы поступили глупо. Очень. Я даже не знаю, зачем тебе это говорю...       Она вытирает слёзы, почти зло, как будто на себя злится.       Я молчу.       Слова есть.       Но они не выходят.       В груди неприятно тянет, и вместе с этим что-то слишком тёплое, неуместное.       Я провожу языком по губам, пытаясь хоть как-то собраться.       — Эй... — мой голос звучит чужой, надтреснутый. — Всё уже прошло.       Я слышу, как внутри меня что-то с тихим звоном лопается. Я только что оправдал подлость. Сглотнул её, не поморщившись, просто потому, что Нина доверяет это мне. Потому что смотрит так, будто я её судья.       — Это были витамины, — добавляю я и чувствую на языке привкус желчи. — Никто не пострадал.       Она качает головой.       — Всё равно мерзко получилось...       И вот тут у меня что-то окончательно съезжает не туда. Не так, как должно быть. Я выдыхаю, отвожу взгляд.       — Мы все делаем глупости, — говорю. — Особенно, когда нас задевают.       Голос звучит спокойнее, чем я себя чувствую. Намного спокойнее.       Она смотрит на меня осторожно, будто проверяет.       — Ты... не злишься?       Я даже не успеваю подумать. Просто говорю:       — Нет. — Пауза. — Конечно, нет.       Она выдыхает, и в этом выдохе столько облегчения, что у меня защемило под рёбрами.       И всё.       Точка.       Дальше уже поздно что-то менять.       — Только... не говори Эдварду, ладно? — тихо просит она.       И вдруг понимаю, что уже сделал выбор. Как решение, принятое на секунду раньше, чем успел всё просчитать. Назад уже не откатить. Я смотрю на неё. Она отводит взгляд, пытается улыбнуться сквозь слёзы. И всё становится ясно. Ни о какой объективности уже речи нет.       Я должен её осуждать. Поступок подлый. Трусливый. Я такое всегда презирал. Но когда пытаюсь надеть на себя эту злость, она сползает, как маска. Потому что я смотрю на Нину и вижу не подлость. Вижу девчонку, которую высокомерная дворянка унижала за низкое происхождение. Ведь для таких, как Настя, тот, кто ниже по статусу — ничтожество. Я знаю это не понаслышке. Настя — моя троюродная кузина, но меня никто не считает настоящим дворянином. Если бы узнали правду, смеялись бы не меньше. Она издевалась над Ниной, пока та не решилась дать сдачи. И я не знаю, правильно ли это. Знаю только, что мне плевать на правильность.       — Конечно.       Нина кивает, но в этом кивке всё равно остаётся что-то настороженное.

***

      Нина уже взялась за ручку двери, но не открывает. В салоне тяжёлая вакуумная тишина, в которой слышно только, как остывает двигатель.       — Артур... — она не оборачивается. Голос тихий, почти прозрачный. — Спасибо. За то, что... выслушал.       Я смотрю на её затылок. На выбившийся из пучка локон. Внутри всё вопит: «Скажи ей! Скажи, что хочешь увидеть её... вечером... завтра. Послезавтра. Всегда». Но в горле бетон. Слова о «витаминках» всё ещё царапают пищевод. Если я сейчас предложу встретиться, это будет означать окончательное: «Да, я принимаю твою грязь. Я согласен быть на твоей стороне против всего мира».       Секунда. Две. Пять.       — Нина, — выдыхаю я и сам пугаюсь того, как жадно звучит мой голос, — мы ещё встретимся?       Она замирает. Я вижу, как её пальцы сильнее сжимают ручку двери. Она ждёт. Она тоже на грани — между побегом и капитуляцией.       — Завтра? — спрашивает она, и в этом вопросе столько надежды, что у меня под рёбрами снова нехорошо тянет.       — Завтра я летаю. Весь день, — отрезаю я. Голос звучит сухо, по-военному. Более жёстко, чем мне бы хотелось. — Весь день в небе.       Нина медленно кивает. Она понимает. На её лице разочарование или мне так кажется. И вместо того, чтобы просто дать ей уйти, я чувствую, как пальцы сами впиваются в кожу руля. Воздуха в машине катастрофически мало.       — Но сегодня вечером... — делаю паузу, и это слово даётся мне с трудом, как будто подписываю себе приговор. — Я заеду. В восемь. Будь готова.       Она резко поворачивает голову. В её глазах немой вопрос, страх и вспышка чего-то похожего на облегчение.       — Хорошо, — шепчет она. — В восемь.       Дверь открывается, салон прошивает влажный воздух с улицы. Нина выходит, и я смотрю, как она почти бежит к воротам, опустив голову от дождя.       Я остаюсь один.       Смотрю на пустую дорогу. В голове каша из авиационных чек-листов и её признания. «Купили витаминки... подкинули...»       Я только что назначил свидание той, кого должен презирать.       Сжимаю кулаки так, что руль хрустнул.       — Придурок, — шепчу я в тишину салона. — Моретти, ты конченый придурок.       «Завтра я летаю», — повторяю я про себя, глядя перед собой.       Лгу себе. Вру наглейшим образом. Потому что я уже не в небе. Я падаю. И этот вечер — мой последний шанс понять, разобьюсь я вдребезги или выживу вместе с ней.       Включаю передачу. Машина срывается с места, увозя меня от её дома, но я знаю — этот «штопор» уже не остановить. Я сам нажал на кнопку катапультирования, но она не сработала.       До восьми вечера — вечность. И я уже знаю, что это будут самые длинные часы в моей жизни.