Глава 2. Кровавые отпечатки

      — Слышали новости? Кормак Маклагген был доставлен в больницу ночью в критическом состоянии.       Гермиона моментально напряглась, услышав обсуждение одногруппниками новости, не покидающей её голову с самого пробуждения. Когда она, притворяясь будто прошлой ночью ничего не произошло, как обычно включила телевизор, а ведущие по местным каналам уже вовсю трубили о случившемся прошлой ночью нападении на Маклаггена в стенах его же собственной квартиры.       Она покрепче перехватила обложку книги, стараясь создать незаинтересованный вид, и всё-таки склонила голову чуть ближе к болтающим девушкам.       — А в произошедшем обвиняют Мертвецов, — продолжала делиться услышанным Лаванда.       — Этого стоило ожидать, — беспечно произнесла сидящая рядом с Гермионой Дафна Гринграсс, которая, в отличие от Грейнджер, совершенно не скрывала, что подслушивала разговор.       Подружки Браун вместе с самой Лавандой обернулись к ним, заинтересованно смотря на Дафну.       — Мотивы Мертвецов очевидны, они пытаются давить на власть. Никто не обещал честной игры, если не получается напрямую, значит, воздействие начнётся через близких. Даже у монстров есть слабости, семья — одна из главных.       Грейнджер нахмурилась, обдумывая озвученное подругой.       Даже у монстров есть слабости. Неужели… Она стала чьей-то?       То, что нападения на неё и Кормака прошлой ночью не были случайностью и совершились одним и тем же человеком, Гермиона поняла ещё когда рассматривала оставленное послание.       Он хотел, чтобы она поняла, на чьих руках теперь была кровь невинного человека. Ведь это Гермиона стала навязчивой идеей фикс психа, и теперь от этого страдал тот, кто всего лишь когда-то полюбил её.       — Гермиона, так вы же с Кормаком вместе, да? — спросила Лаванда, смотря на неё, отчего Грейнджер больше не могла изображать безучастность. — Что произошло прошлой ночью? Наверняка вы были вместе, четырнадцатое февраля всё-таки.       Грейнджер прикусила губу и подняла ответный взгляд на Браун. Её ехидный прищур буквально говорил — девушка догадывалась, почему Гермиона с утра пораньше сидела на лекциях, а не охраняла реанимацию, где лежал возлюбленный.       — Мы с Кормаком расстались.       — Правда? Какая жалость, — если бы можно было оценить искренность слов Браун по шкале от одного до десяти, Грейнджер бы указала минусовое значение. — Наверное, было сложно соответствовать уровню его окружения. Сын мэра города всё-таки.       — Всё-таки я думаю, тебя это не должно волновать, Браун, — вступилась за неё Дафна, грубо обрубив попытки Лаванды уколоть побольнее. — Тебе-то до его окружения как пешком до Луны.       Браун фыркнула и резко отвернулась, махнув волосами. Гермионе едва удалось сдержать улыбку в отличие от Дафны, которая откровенно довольствовалась собой.       — Спасибо, — шепнула ей Грейнджер.       — Если тебе интересно моё мнение, Кормак — козёл и заслужил всё случившееся с ним.       — Ни один человек не заслуживает насилия, Дафна, — осудила резкие слова подруги Гермиона. — Кормак — хороший человек и не заслужил страданий из-за тех, кто выбрал манипуляцию людской слабостью — вариантом достижения целей.       — Кормак — хороший человек? — акцентировала внимание на её первых словах Дафна, абсолютно проигнорировав сказанное после. — Мы говорим об одном и том же парне, который изменил тебе на твоих глазах и собирался бросить по телефону?       — Это уже… неважно. Суть в том, что Мертвецы решают вопросы насилием. Они запугивают слабых людей хаосом и разрушениями, а не вступают в борьбу с себе равными.       — Они лишь ударили пару раз по больным точкам в псевдоидеальной системе и показали, как та на самом деле неустойчива, — парировала Гринграсс, явно ненамеренная отступать. — Они борются за справедливость, Грейнджер, и срывают маски с тех, кто как раз-таки сеет хаос.       — Говоришь так, будто знаешь.       — Я говорю то, что вижу. Кто-то уже давно должен был бросить вызов системе и показать, как много гнили скрывается внутри.       Подчеркнув тоном завершение обсуждения, Дафна поднялась со своего места и стала закидывать вещи в сумку. Гермиона нахмурилась, наблюдая за торопливыми сборами подруги.       — Куда ты? — осторожно спросила она. — Если это из-за спора, то я не хотела тебя задеть, мы же всего лишь болтали.       — Расслабься, Грейнджер, — сменила наконец резкий тон Дафна на привычную для Гермионы игривость. Она усмехнулась ей и подмигнула: — Я собираюсь домой.       — Но у нас ещё две лекции.       — Я торчу тут с восьми утра и отсидела целую лекцию с мистером Уильямсом. Они как минимум за это уже должны повесить мою фотку на доску почёта.       Грейнджер хмыкнула, покачав головой.       Сколько она её знала, Дафна всегда была такой — бунтаркой, идущей против правил.       Они учились вместе со средней школы, ещё когда Гермиона жила в Сиэтле. Даже числясь в одном классе, они тогда почти не общались. Гринграсс не подпускала к себе практически никого, отчего стала для школьных хулиганов объектом насмешек за свой вид подростка-панка и грубую манеру поведения. В те времена Грейнджер знала только то, что мать Дафны умерла когда девочка была ребёнком, поэтому жила она с отцом, занимающим высокую должность государственного значения.       Какие только слухи не ходили об Артуре Гринграссе и его дочери.       Что мужчина-карьерист, на плечи которого возложили обязанность в воспитании ребёнка, так с ней и не справился — не нашёл должного подхода, и вместо прилежной дочери политика вырастил дебоширку, показывающую всем общественным правилам средний палец. Что он регулярно избивал дочь, и поэтому вместо дорогущих вещей Дафна носила потрёпанные и мешковатые обноски из барахолок. Что, видя в подросшей дочери умершую жену, совершал надругательства над Дафной, и весь этот вызывающий вид девушки был способом спрятать шрамы на душе.       Пресса, так любившая освещать все подробности жизни молодого и привлекательного политика, не стеснялась описывать даже такие пошлости, как участие Дафны во всех сексуальных извращениях отца, однажды раскрытых журналистами. Гермиона до сих пор хорошо помнила те заголовки, которыми пестрил весь интернет.

«Артур Гринграсс — представитель правящей партии

замешан в деле о подпольных секс-клубах и работорговле»

      То дело быстро замяли. Ещё бы, ведь, когда один твой костюм стоит дороже годовой зарплаты обычного трудяги, достаточно лишь щёлкнуть пальцами, чтобы полиция, как хорошо выдрессированная собачка, исполнила необходимую команду. Издательство, выпустившее разоблачительную статью, спустя всего пару месяцев «неожиданно» объявило о банкротстве. А Артур Гринграсс всё так же появлялся на публике и успешно продвигал свою кампанию.       Никто даже не пытался бороться.       Пару человек против целого государства? Ну смешно же, правда?       Попробовать что-то изменить можно было только в той реальности, где человечество представлялось фантазийным, сказочным миром. Только вот на самом деле… мир был непроглядной антиутопией.       Однако всё-таки в одном люди, хоть немного знавшие Дафну, убедились — та статья не была ложью.       Девушка годами выживала в замке, закованная в цепи монстром. А все выходы за его границы сопровождались скандалами и подростковыми хулиганствами не потому, что она была избалованным ребёнком, решившим поиграть в революционера, — это был её единственный способ кинуть клич о помощи обществу, которое в ответ надевало наушники и выкручивало громкость на максимум.       Каким было удивление Грейнджер, когда на своей первой лекции в университете она увидела Дафну.       Даже здесь она продолжала привлекать к себе внимание выходками: регулярно спорила с профессорами, особенно агрессивно в те моменты, когда была с ними в корне не согласна, конфликтовала с одногруппниками по любому поводу, стабильно раз в две недели оказывалась в деканате из-за угроз об отчислении.       Как Гермионе удалось с ней подружиться, она до сих пор не понимала.                    Они с Дафной не были подругами, которые делились откровениями по ночам после пары бокалов вина, а в особенно трогательные моменты рыдали на полу ванной в объятиях. Кто-то бы даже не решился назвать их отношения дружбой — слишком много спрятанного багажа за спиной тащила каждая и предпочитала оставлять его личной тайной. И всё же уровню их какого-то… интуитивного понимания друг друга позавидовали бы даже те самые «подружки навсегда». В этом плане они с Дафной были почти сёстрами, случайно разделёнными в роддоме. Единственная разница между ними была лишь в том, что в отличие от Гринграсс, Гермиона предпочитала вызывающему поведению отмалчивание, а вместо того, чтобы становиться главным действующим лицом события, оставалась позади массовкой.       — Снова собираешься оставить меня одну на лабораторной? — возмутилась Грейнджер, надеясь всё-таки остановить подругу. — Клянусь, Даф, если сегодня Миллер спросит, почему я снова без своей партнёрши по заданию, я скажу ему…       — Что? — резко перебила её Дафна и насмешливо вскинула брови. — Давай, Грейнджер, наберись смелости и скажи хотя бы мне то, что никогда не решишься озвучить Миллеру.       В глазах подруги читался вызов. Гермиона прищурилась и, не стушевавшись, ответила:       — Что ты, чёрт возьми, трахаешься, пока я одна делаю наше общее задание.       Гринграсс расхохоталась, на что Гермиона лишь обиженно фыркнула.       — Извини, детка, я просто люблю секс, — довольно протянула Дафна и показательно расстегнула молнию толстовки, выставляя на показ короткий топ. На белой ткани красовалась надпись «Лицо ангела — тело порнозвезды». — А когда мне за него ещё и платят, то я даже начинаю ненавидеть этот мир чуточку меньше. В конце концов, не у каждого имеется подушка безопасности в лице богатенького отчима. Ты ещё не начала называть его папочкой?       — Дафна! — возмущённо взвизгнула Грейнджер, заливаясь краской от похабного намёка подруги.       Гринграсс громко рассмеялась, отчего даже пару любопытных одногруппников обернулись в их сторону и так же быстро отвернулись, когда Дафна зыркнула на них своим обычным «я-вас-всех-тут-ненавижу» взглядом.       — Нет, ну а что? Я знаю, о чём говорю, и не будь твоя мама такой милой и хорошей, я бы составила ей конкуренцию, — Дафна выпятила нижнюю губу и заговорила писклявым голосом, вместе с этим накручивая на палец прядь: — А член у папочки такой же большой, как его счёт в банке?       — Фу! Всё, прекрати и проваливай. Не хочу даже думать, как ты…       — О Боже, папочка, да-а! — изображала стоны Гринграсс, содрогаясь всем телом.       Гермионы распахнула глаза, испытывая одновременно шок, стыд, смущение и ещё целый список эмоций, которые пока не успела распознать. Она оглянулась, оценивая обстановку. Никто не решался смотреть, имея прекрасное представление о вспыльчивом характере Дафны. Грейнджер подскочила с места, закрыв рукой приоткрытый рот Гринграсс, но она даже через ладонь продолжала стонать всё громче и громче.       — Дафна, Господи, заткнись!       В глазах подруги мелькнула озорная искра. Кожей ладони Гермиона ощутила, как губы подруги растянулись в улыбке.       — Что? Не нравится?— убрала она её руку ото рта. — Хм-м, а парни обычно тащатся. Эй, Финниган, понравилось шоу?       Симус, на вид весь красный, как помидор, с головы до ног, тут же отвернулся и закопошился в вещах, изображая, будто был всё это время занят делом, а не возбуждался от представления Дафны.       Подруги хором рассмеялись над реакцией бедного паренька.       — Ввела в неловкое положение как минимум одного человека — значит день прошёл не зря!       — Ты просто невозможная, — покачала головой Гермиона и плюхнулась обратно на стул.       Дафна лишь пожала плечами, будто секунду назад не она устроила бесплатное шоу, и подхватила с пола сумку.       — Зато со мной не скучно, — бросила она напоследок. — Жду тебя сегодня на моей трансляции, крошка.       — Я не смотрю твои трансляции, — закатила глаза Грейнджер, когда Дафна ей кокетливо подмигнула.       — Да-да, заливай. Я раскусила тебя, книжный червь 069.       Гермиона проводила Дафну до двери смущённым взглядом и тут же уткнулась в парту, чувствуя, как щёки загорелись пламенем.       Трансляции Дафны на OnlyFans Грейнджер смотрела лишь пару раз, охваченная интересом и алкогольным опьянением.       Она никогда не осуждала Гринграсс за выбор способа банально прокормить себя, тем более, что сама Дафна явно была довольна всеми условиями.       — Я трахаюсь, когда захочу и с кем захочу, а мне за это ещё и платят. Ну не рай ли для нимфоманки?       В один из редких вечеров пьяных откровений, Дафна призналась ей, что сбежала из отцовского дома чуть ли не в день получения школьного аттестата, имея на счету только те деньги, которые заработала самостоятельно.              Каким образом? Гринграсс до сих пор ей не рассказала, но Гермиона подозревала, что нынешний заработок был тесно связан с предыдущим.       Вокруг Дафны Гринграсс всегда было много обсуждений. И не меньше осуждений. Несколько месяцев в школе ходили слухи, что Дафна спит с их учителем по биологии. Парни, которых девушка отшила особо эффектно, пускали о ней грязные слухи. Как-то школьный уборщик неделю пытался оттереть с её шкафчика «шлюха» и множество других оскорблений. А те, кто хоть раз видели взаимодействие Дафны с отцом, были абсолютно убеждены в происходящем за толстыми стенами неприступного особняка инцесте.       Когда Грейнджер узнала, откуда берутся большие деньги у той, что сбежала от отца, не взяв ни цента, и нигде не подрабатывала, была удивлена лишь малость. Ведь хоть она годами и пряталась от общества под уродливыми поношенными вещами, Дафна была действительно красивой девушкой, прекрасно осведомлённой о своей сексуальности, а все те, кто оскорблял её, были просто обижены отказом той, кого искренне желали.       Чем больше говоришь парню «нет», тем больше распаляешь его задетое эго, да?       На своих трансляциях Гринграсс всегда выглядела живой и раскрепощенной. Её уверенность в себе и ощущение собственной сексуальности чувствовались даже через экран компьютера. Гермиона не сомневалась, что именно поэтому Дафна довольно-таки быстро начала набирать большие охваты на аккаунте. Одна она в кадре со спрятанным под маской лицом, прибавляющим еще больше интереса к загадочной личности, или с партнёром — просмотры росли с бешеной скоростью.       Дверь из лаборантской громко хлопнула, привлекая внимание студентов, и оттуда вышел профессор Миллер. Мужчина оглядел аудиторию, отмечая количество присутствующих, и, когда взглядом добрался до их с Дафной места, как всегда недовольно поджал губы.       Он недолго объяснял суть задания, которое нужно было выполнить в течение часа, а когда на свой вопрос «Всё поняли?» получил утвердительные кивки головой, снова скрылся за дверью.       Гермиона удручённо вздохнула, мысленно оценивая объём работ, который ей придётся проделать в одиночку, и потянулась к рядом лежащим наушникам. Вставив их в уши, она подключила первый попавшийся плейлист в Spotify и приступила к выполнению лабораторной.       Обычно им с Дафной удавалось проделывать всё быстрее и качественнее только по той причине, что Гринграсс зачитывала ей информацию, а Гермиона в этот же момент совершала нужные действия. Сейчас же было немного сложнее одновременно заглядывать в пособие и держать сразу несколько колбочек в руках, чтобы получить необходимую смесь.       Она отмерила необходимое количество каждого вещества и стала поочередно вливать их в выпуклую колбу маленькими дозами для проверки правильности реакции. Когда смесь стало испускать тихие шипящие звуки, как и предупреждали в учебнике, Грейнджер облегчённо выдохнула.       Сняв с глаз защитные очки, Гермиона вновь надела собственные и села обратно на стул. Она пробежалась взглядом по информации в методическом пособии и, выцепив необходимую, потянулась к таймеру. В тексте говорилось, что веществу нужно дать время, чтобы оно проявило светло-фиолетовый оттенок. Грейнджер засекла точное время и стала ждать.       Вокруг царил самый настоящий хаос. Шум от обсуждений за соседними партами стоял такой громкий, что даже музыка в наушниках не могла его перебить. Некоторые всё же выполняли задание, то и дело советуясь с одногруппниками. Большинство просиживало время за бесцельной болтовнёй.       Когда где-то позади неё раздался звон разбитого стекла, Грейнджер осуждающе покачала головой, но смотреть на виновников бардака не стала. Вместо этого вынула наушники и продолжила читать методичку.       Пока она внимательно изучала текст, подчёркивая для себя нужную информацию, время на таймере истекло. Выключив жужжание, Грейнджер снова встала на ноги, намереваясь продолжить работу над новой химической реакцией, когда помещение сотряслось от раскатистого грохота.       Она вскинула голову, оценивая обстановку в аудитории. Задымления нигде не виднелось, резкие запахи отсутствовали — дело было не в ошибочном выполнении задания.       Все замерли на местах.       Гермиона осторожно повернула голову к окну, пытаясь понять, откуда был источник шума, и в ту же секунду раздалось повторное громыхание.       Единственное, что она слышала, пока наблюдала, как паутинка рисовалась на разбитом окне, — это замедляющееся биение сердца и тиканье часов.       Тик-так.       Тик.       Так.       Или это было не часы?..       Пронзительный женский визг, прозвучавший в коридоре, и крик профессора Миллера, выбежавшего из лаборантской с криком «Эвакуируемся!», стал спусковым крючком для охватившей всех мгновенно паники.       Стены сотряслись от третьего громыхания, выбившего из окон стекло, и тогда Грейнджер поняла.       Это были взрывы.       Студенты, что сидели ближе всего к разбитым окнам, рванули к выходу из аудитории.       После этого-то и начался самый настоящий ужас.       Всё происходило слишком быстро и инстинктивно.       Грейнджер даже не успевала до конца осознать происходящее, как уже оказалась в коридоре, где толпился народ и стояло задымление. Взрывы продолжались разноситься эхом по всему кампусу, и Гермионе хотелось бы думать, что ей послышалось… Но в какой-то момент она абсолютно точно услышала стрельбу.       Она ни о чём не думала, ничего не чувствовала и очень старалась ничего не слышать, но вот только крики о помощи и надрывные рыдания всё громче разносились гулом отовсюду.       Господи.       В какой момент её жизнь превратилась в один из ночных кошмаров, когда единственное, что имело важность, — спасение? Ещё один день пребывания в триллере, и Грейнджер решит выбрать роль той самой героини, которую маньяк убивает в фильме первой. Да, быстрее и раньше всех, зато без тревожности и паранойи.       Людей, заполняющих узкие коридоры, становилось всё больше. Воздух практически пропитался и пах паническим страхом. Гермиона суматошно проталкивалась через всеобщую давку, думая лишь об одном: «Спастись. Мне всего лишь нужно добраться до дверей».       Люди толкались, падали, вставали и вновь бежали. На кого-то наступали, игнорируя их скулёж о помощи.       Нет. Это было хуже кошмара.       В какой-то момент Гермионе стало совсем плохо. Её зажали со всех сторон. Она почти не могла дышать, а мысль «вдруг очередной взрыв прогремит рядом с ними или стрелок окажется в толпе, и их шансы выжить станут совсем ничтожными?» лишила остатков самообладания. Грейнджер со всей силы отпихнула от себя людей и стала пробираться вперёд резче.       В паре метров от них раздалась стрельба.       Все окончательно сняли маски и поддались животному инстинкту. Выжить.       Гермиона задыхалась, панически оглядываясь по сторонам. Страх вибрировал под кожей и ещё никогда ранее не ощущался физически ожившей где-то там, в груди, материей.       Грейнджер толкали и сзади, и по бокам — окружали давлением отовсюду. Она чуть не упала, когда ей наступили на ногу, но чья-то рука схватила её за капюшон толстовки и потащила против движения толпы.       Гермиона закричала, попыталась вырваться, но её силой волокли за собой в неизвестном направлении, которое она даже не могла определить. Тот, кто держал её, так сильно ухватился за воротник кофты, что горло сдавливало при малейшем повороте головы. Она начала задыхаться, но продолжала попытки высвободиться из сильного захвата.       Охваченная суматошными эмоциями, Грейнджер даже не успела заметить, как её затолкали в тёмную кладовку и тут же освободили.       Гермиона часто задышала, делая большие и глубокие глотки воздуха.       Боже.       Сколько она не дышала? Минуту? Пять?       Лёгкие покалывало от нехватки кислорода. Тело неконтролируемо дрожало. Всего на пару секунд она забыла, что находилась в помещении не одна, а когда уже собиралась посмотреть в лицо тому, кто спас её, Грейнджер толкнули к запыленной парте и усадили на неё.       Гермиона подняла растерянный взгляд и испустила потрясённый вздох, увидев личность. Спасителем назвать его она уже не могла.       В комнате практически отсутствовал свет, но его хватало, чтобы увидеть мужчину в маске черепа. Разглядеть черты лица было невозможно, глаз тоже почти не было видно. Маска выглядела так, будто и являлась его лицом. А накинутый на голову капюшон скорее задумывался как способ устрашить, а не заинтересовать таинственностью.       Гермиона не верила своим глазам.       Перед ней стоял один из Мертвецов.       Жуткая тишина повисла между ними и накалялась с каждой прошедшей секундой нагнетающего молчания. Когда Грейнджер втянула воздух, собираясь заговорить, на её шею опустилась рука и сжала так, чтобы зафиксировать в сильном захвате. Воздух снова стал для лёгких непозволительной роскошью.       Дежавю о вчерашних событиях накрыло Гермиону, а когда он произнёс…       — И вот мышонок снова угодил в ловушку кота, — резанула слух уже знакомая манера растягивать слова. — Признайся, думала обо мне сегодня ночью?       …Грейнджер поняла. Это было не дежавю.       Она замерла.       Горло от переживаний, испуга и ещё бесконечного списка причин стянуло засухой. Гермиона неверяще покачала головой, вновь чувствуя, как ощущения прошлой ночи пробудились с большей интенсивностью.       Секунда, вторая… Она закричала.              — Отпусти меня, ты, грёбаный кусок дерьма! — пыталась вырваться она и отпихнуть ублюдка от себя. В ответ незнакомец грубо развёл ей бедра и зажал Грейнджер между своим телом и стеной. Гермиона попыталась ударить снова, но он перехватил её руки и прижал к стене над головой. — Отпусти, иначе я буду кричать!       — Кричи. Я люблю, когда девушки кричат из-за меня.       Господи.       Он не закончил начатое вчера и пришёл завершить?       Она стала сопротивляться сильнее, хоть и была абсолютно лишена путей отступления.       — Кто ты такой?!       Мужчина зацокал языком, склонившись к ней совсем близко. Маска не закрывала нижнюю часть лица, поэтому его горячее дыхание она ощутила своими пересохшими губами. Гермиона вновь задёргалась, но он только крепче перехватил кисти одной рукой, а другой вновь обхватил шею.       Вынуждая. Смотреть. Только. На него.       — Кто ты такой? Зачем? Почему? — повторил он за ней, изображая женский писклявый голос. — Всегда одни и те же вопросы.       Грейнджер оскалилась, когда он усмехнулся, оглядев её потрёпанный, беспомощный вид.       — Одни и те же? — уточнила она. — Прекрасно, значит, не просто маньяк, а ещё и серийный.       Он рассмеялся своим низким глубоким баритоном, чуть откинув назад голову. Она снова заёрзала, но он сдавил пальцы на её горле, как бы предупреждая.       Гермиона часто задышала, ощущая, как спина покрывалась потом. Но, воодушевившись надеждой, что хоть кто-нибудь мог бы спрятаться от атаки в этой же комнате и помочь, Грейнджер продолжила говорить с ним:       — Жаль, потому что я уже начала считать себя особенной, а оказывается, лишь очередная жертва одного ненормального ублюдка.       — О, ты особенная, — он сократил расстояние между их лицами до минимума и шепнул ей в самые губы: — Ты станешь трофеем коллекции одного ненормального ублюдка.       Она сглотнула, опустив взгляд на мягкие губы, чтобы коснуться которых достаточно было лишь сделать один неосторожный вдох. Только Грейнджер затаила дыхание, отказывая ему в подобном удовольствии. Уж лучше задохнуться.       — И много на это повелось?       — Достаточно.       Напряжение между ними клубилось в накалённом воздухе.       — Чего ты хочешь от меня? — шёпотом спросила она, слыша, как напускная уверенность трещала по швам, выдавая истинный страх в чуть дрогнувшем голосе.       Он хмыкнул.       — Я много чего хочу от тебя, — плотоядная ухмылка растянулась на лице, а тон голоса приобрёл зловещие нотки, когда он продолжил говорить так, чтобы каждое движение его губ сопровождалось лёгким соприкосновением с её собственными: — Я хочу причинить тебе боль. Много боли. Я хочу заставить тебя кричать, стонать, задыхаться, рыдать, дрожать и… так упоительно умолять.       В дразнящем касании, которое Гермиона не успела до конца осознать, он прижался к ней едва ощутимым поцелуем. Он чувствовался невесомее перышка и слаще греха. Для монстра, каковым он и являлся, это было чёртовой несправедливостью — обладать такими манящими мягкостью и вкусом губами. Она почти поддалась ему навстречу, но здравомыслие вновь вовремя завладело поводьями сознания, и Грейнджер поджала губы. Он лишь чуть улыбнулся.       — Но гораздо больше всего этого я хочу сделать тебя своей, Гермиона Грейнджер, — озвучил он имя так, будто распробовал каждую букву на вкус. — С чего бы ты сама хотела начать? С конца списка или его начала?       — Я могу добавить свой пункт?       — Попробуй.       — Я хочу, чтобы ты отвалил от меня нахрен, грёбаный психопат.       Злость охватила её очередным приливом, и она снова предприняла попытку вырваться из хватки. Бессмысленную, абсолютно безнадёжную попытку. Вместо этого Грейнджер только вывела его из себя. Он резко убрал ладонь, сжимающую кисти, и переместил обе руки на её шею. Большими пальцами мужчина поглаживал дёргающееся горло Гермионы, пока остальными медленно сдавливал его. При любом её резком, даже малейшем движении он мог переломить шею, особо сильно не напрягаясь.       Ей оставалось лишь смиренно смотреть на него. Терпеливо и выжидающе. Чувствовать размеренное дыхание на своих губах и молча ненавидеть ублюдка, возомнившего себя кукловодом, дергающим её тело за невидимые нити.       — Ты когда-нибудь задавалась вопросом, что делает психопатов такими? — спросил он будничным тоном, будто они были старыми друзьями, встретившимися за чашкой кофе. — Одержимости. Они звучат в голове голосами и подчиняют разум инстинктам. Мои требуют тебя.       Гермиона насторожилась.       — И потому, детка, я не остановлюсь ни перед чем, пока ты не станешь моей основательно и неоспоримо. Пока я не завладею каждой, блядь, частичкой тебя. Ты можешь продолжать бояться меня, кричать, угрожать, но я по-прежнему буду оставаться поблизости. Даже ближе, чем ты думаешь, — добавил он, издав тихий смешок. — Я буду рядом до того дня, пока ты сама не попросишь меня остаться, и вот тогда-то тебе от меня уже не избавиться.       Грейнджер молчала, тяжело дыша и осмысливая его обещание, точно убеждаясь в одном: это далеко не пустые слова, которые однажды унесёт за собой ветер.       Вдохнув вместе с воздухом смелость, Гермиона бросила ему в лицо всю желчь, скопившуюся на языке, язвительными словами:       — Тогда тебе придётся очень постараться, потому что единственное чувство, которое я всегда буду испытывать к тебе, — ненависть. Жгучую и необузданную, — её голос превратился в угрожающее рычание. — Я не боюсь тебя. Я тебя ненавижу.       — Повторишь мне это в следующий раз, когда мой член будет уже в твоей киске, ну или глотке. Я ещё не определился, что трахну первее.       — Свою задницу.       — А вот и выбор, — иронично ответил он. — Спасибо тебе, заодно проверишь мой новый подарок. Советую им воспользоваться, иначе наш с тобой прекрасный первый раз будет для тебя болезненным.       — Ты же хотел моей боли.       — Хотел? — с усмешкой переспросил он и поддел её подбородок кончиком пальца, слегка приподнимая. — Ангел мой, я всегда буду её хотеть.       И после он, наконец, отступил, выпуская её из своей хватки. Грейнджер втянула полной грудью спёртый воздух, пожалуй, впервые в жизни радуясь кислороду как самому бесценному сокровищу. Он поправил за рукава свою толстовку, чуть съехавшую, пока она боролась с ним, и Гермиона заметила переплетения татуировок на когда-то чистой коже. Одна из тех, что была вытатуирована на кисти мрачным изображением нижней части черепа, показалась ей знакомой. Но Грейнджер не могла вспомнить, у кого уже видела подобную однажды.       Мужчина снова обратил на неё своё внимание, подловив на разглядывании. Какого-то чёрта в тот момент, когда его губы изогнулись в улыбке, она перестала ощущать себя загнанным в ловушку зверьком. Будто забыла главное правило: как хищники любили вначале поиграть с едой. Сиюминутное обманчивое чувство безопасности и слабого доверия к нему исчезло так же быстро, как возникло.       — А теперь побудь для меня хорошей девочкой и посиди здесь, пока не услышишь сигналки копов. Мы ещё не закончили наше представление.       Наконец он ушёл, оставляя Гермиону в подсобном помещении, где, казалось, проведи рукой — ударит током от накалившегося напряжением воздуха, а спустя всего пару секунд в коридоре вновь раздались выстрелы.       Грейнджер вздрогнула и прижала к себе ноги, кладя подбородок на колени. В полном потрясении от случившегося и всего того, что она ещё не до конца успела понять, Гермиона стала считать свои вдохи и выдохи. И ждать спасения. Желательно, от него.

***

      Гермиона распахнула глаза, резко подскочив с кровати из-за громкого хлопка. Она быстро проморгалась, чтобы позволить глазам адаптироваться к темноте, и медленно перевела взгляд в сторону выхода из спальни, где и прогремел источник звука.       В глубине живота заклубилось беспокойство, уже ставшее за последние два дня привычным. От нехорошего предчувствия внутренности задрожали. Она прислушалась, стараясь успокоить учащённо сокращающиеся мышцы, и только спустя пару секунд поняла — разбудивший её звук был захлопыванием входной двери.       Или, может быть, кто-то всего лишь постучал? Если честно, она мало в это верила.       Последние два дня Грейнджер совершенно перестала чувствовать себя в безопасности как в стенах собственной квартиры, так и за её пределами. Выходя на улицу, она постоянно оглядывалась и покрепче сжимала в кармане куртки перцовый баллончик. Даже музыку в наушниках перестала слушать, чтобы слышать все окружающие звуки. Особенно те, что брели за ней по пятам. Собираясь спать, Гермиона по несколько раз бегала перепроверять запертые замки двери и все окна. Она жила на последнем этаже девятиэтажного дома, но к каждому имелся дополнительный вход через внешние лестницы для пожарной безопасности, поэтому тот, кому нужно было проникнуть к ней, обязательно бы нашёл способ. И Грейнджер теперь даже знала одного такого, который «не остановится ни перед чем».       Единственный эпизод спокойствия Гермиона могла вспомнить только вчера вечером, когда Тео, узнав о произошедшем в университете, сразу примчался к ней и предложил провести остатки дня вместе. Друг в тот момент даже не до конца осознавал всю степень её радости и благодарности за его заботу. Несчастные пару часов, но она была не одна. Это вселяло надежду, что ублюдок не станет действовать.       Гермиона потянулась к ночнику, щёлкнув свет. Он не загорелся.       Отлично, а вот теперь можно начинать паниковать.       Комната была полностью погружена в тревожный мрак, и только свет от уличных фонарей едва освещал пространство.       В организме забурлил адреналин.       Она медленно потянулась к рядом лежащей подушке, собираясь вытащить спрятанный под неё кухонный нож, когда с другого конца комнаты раздалось…       — Не ищи нож, его там нет.       Грейнджер молниеносно отлетела на вторую половину кровати, ближе к двери, когда в углу спальни прогремел этот голос.       Она мотнула головой, вгляделась в тень и увидела фигуру, лениво развалившуюся в кресле. При других обстоятельствах Гермиона бы рассмеялась от вида его едва помещающего тела в её декоративной мебели.       — Ты слишком буйно спишь, и для твоей же безопасности лучше не класть колюще-режущие предметы поблизости.       — Не тебе говорить о моей безопасности, — прохрипела она и, только заговорив, поняла, как умирала от жажды.       — Нет? А мне казалось, мы вчера разобрались, что твоя безопасность как раз моя забота.       Гермиона прищурилась. Очки лежали на тумбочке, и врождённое плохое зрение мало облегчало задачу чётко увидеть, как в этот момент губы незнакомца возможно снова искривились в хищном оскале, а глаза облапали тело, прикрытое лишь одним несчастным топом. Она сделала пометку в голове купить линзы и пижамные штаны — спать в одном белье было всё равно что кошке дразнить стаю собак.       Конечно, если она не умрёт сегодня.       Она вновь попыталась приглядеться и уцепилась напряжёнными глазами за блеснувшее в его руках лезвие ножа. Пока мужчина был слишком увлечён рассматриванием «игрушки» в руках, Гермиона как можно осторожнее подобралась к тумбочке и забрала очки.       Зрение прояснилось. Страх ударил по нервам, когда она увидела, как его взгляд, пронизывающий насквозь, обратился к ней.       Он выжидал. Действий от неё. Пока она ожидала того же в ответ.       — Не знаю, как ты проникаешь в дом, но мне достаточно только дотянуться до кнопки вызова охраны, — старалась придавать Грейнджер голосу уверенности, которой на самом деле не ощущала, — и они доберутся до тебя быстрее, чем ты успеешь сделать хоть шаг в мою сторону.       Его недобрый смешок проредил сгустившийся воздух. Дышать становилось всё тяжелее. Ей был необходим кислород, хотя бы один несчастный вдох свежего воздуха.       — Ты говоришь о той обесточенной кнопке у твоей кровати?       Гермиона втянула воздух и быстро кинула взгляд в сторону. Её запасной план был уничтожен в грёбаные щепки, когда она убедилась, что ублюдок не блефовал. Кнопка действительно не работала.       — Я тебя не боюсь, слышишь? — Паника холодила конечности, овладевая всеми фибрами тела. Особенно голосовыми связками. Те дрожали, как хлипкие прутья, и выдавали истинный страх, пока она говорила. — Не боюсь.       Он молчал, однако даже в полумраке Гермиона смогла разглядеть, как уголок его губ медленно потянулся вверх, образуя гнилую полуухмылку.       Секунды тянулись слишком медленно в тягуче-напряжённом молчании.       Затишье перед бурей? Да, оно самое.       Она больше не могла бездействовать. Не могла продолжать смиренно выжидать, когда он накинется на неё, как только их затянувшаяся игра в «кошки-мышки» надоест.       Квартира, всегда полная разнообразных шумов, ощущалась чужой и пустой, а тишина в ней — покойной. Такой она бывает в те последние секунды перед тем, как крышку гроба с покойником накрывают и все его близкие стоят огорошенные осознанием, что они видят родного человека в последний раз. Такая тишина звенит в голове перед принятием неминуемого, когда жизнь переворачивается на сто восемьдесят градусов, а ты ничего не можешь изменить, ведь заперт в разогнавшейся на полной скорости машине, тормоза которой оказались сломанными. Тишина после слов в мобильную трубку «Мне жаль», когда после ещё несколько секунд раздается звук сброшенного звонка.       Гермиона не отдавала себе отчёта, когда со следующим тиком стрелки на часах подскочила с кровати и со всех ног рванула к выходу. Но не успела она проделать и двух шагов, как всем телом была прибита к холодному панорамному окну. Болезненный стон слетел с губ, когда острая боль пронзила спину.       Ноль.       Ровно столько секунд он ей дал, чтобы перевести дыхание и перейти от одной шоковой фазы к следующей. Губительной для каждой нервной клетки, когда она увидела блеск острого конца ножа у шеи.       Больше Грейнджер не пыталась считать ритм сердца, чтобы то не перескочило норму, больше не отмеряла ровное количество вдохов, поддаваясь ложному спокойствию. Теперь она прикрыла глаза и приняла неизбежное.       Вот сейчас это и произойдет.       Он убьет её самым жестоким образом.       От представлений о том, что он сделает с её телом после того, как последний глоток воздуха ей помешает сделать кровь в горле, тело залихорадило.       Гермиона закрыла глаза, ощутив, как одинокая слеза пролилась на нижнее веко. Затем ещё и ещё, пока всхлипы не переросли в беззвучные рыдания.       Холодное лезвие ощущалось совсем близко. Фантомная боль отдавалась судорогой, сводящей внутренние органы, скручивающей их наживую, почти физически переламывающей кости без доли колебаний.       О чём люди думают в последние секунды своей жизни?       О чём просят?       Гермиона не думала ни о чём, зато жалела о многом.       Жалела, что сбросила звонок матери пару часов назад, когда та наверняка в очередной раз лишь хотела поинтересоваться, всё ли с ней в порядке после случившегося в университете. Что даже не могла вспомнить, когда последний раз говорила ей простые слова «Я тебя люблю». Жалела, что редко бывала дома, мало прислушивалась к советам матери, забывала о вещах, что казались мелочью, и этим же обижала близких. Жалела, что почти не говорила друзьям, что ценит, и принимала заботу как должное. Жалела о каждой злостной мысли, однажды пришедшей в голову по глупой обиде. Жалела о боли, которую много лет копила в сердце и не могла с кем-либо поделиться… просто потому что боялась. Боялась, как образ правильной идеальной девушки тут же разрушится и из запертого ящика вырвется истинное «Я». Озлобленное, гнилое насквозь и чертовски обиженное на весь мир за несправедливость.       — Не боишься меня, да? — прижался он к её уху губами, опаляя ленивым шёпотом. Гермиона зажмурилась и сильнее вжалась в холодное стекло, когда он подцепил мочку зубами и чуть прикусил. А потом, будто извиняясь, всосал, приласкав мягкую кожу языком. — А зря.       Он приставил острое лезвие к шее и одним движением руки оставил поперечный разрез. Клинок задел нежную кожу, оставляя полоску, из которой тут же потекла слабая струйка крови. Грейнджер зашипела, полностью капитулировала, обнажив истинные чувства. Храбрость и стойкость покинули её, их грубо вытолкнул животный страх. Жжение распространилось под кожей. Гермионе хотелось прижать ладонь к шее, остановив кровотечение, но она не могла и не хотела. Боялась лишний раз спровоцировать монстра, выбравшегося из-под кровати.       — Я бы мог сделать тебе больно, — говорил он, смотря на порез с маниакальным обожанием. Мужчина коснулся указательным пальцем раны и провёл вниз, оставляя алыми чернилами след. — Мог бы не останавливаться и сделать порез достаточно глубоким, чтобы лезвие задело вену. Мог бы нанести десятки мелких порезов на твоё тело, из-за жжения которых ты бы скулила под конец и умоляла меня прекратить. Я бы мог сделать очень многое с тобой, ангел мой, но не стану. Сказать, почему? — Гермиона молчала, смотря куда угодно, но только не на мужчину в устрашающей маске перед ней. — Я буду причинять тебе только ту боль, что очень тонко граничит с удовольствием.       И в следующую секунду он буквально высосал из неё остатки жизни, когда припал к месту пореза поцелуем изголодавшегося зверя. Она зарыдала громко и навзрыд от усилившегося жжения, вызванного укусами, которыми он раздирал нежную кожу. Грейнджер брыкалась и скулила. Он же только крепче зажимал рукой ей голову так, чтобы она полностью оголила шею для безжалостных терзаний губ.       — М-м, моя сладкая девочка, — выдохнул он ей в губы своими окровавленными, отпрянув от мокрой шеи. Его слюна, смешанная с кровью, ощущалась порочным месивом. — Я знал, что на вкус ты будешь слаще греха.       Он вновь накинулся на неё, и на этот раз выбрал своей целью губы. Гермиона пыталась бороться с его захватом, пыталась сжимать губы, больно кусать в ответ, но только распаляла рычащего зверя каждым своим импульсивным действием. Он надавил пальцами на сцепленную челюсть и насильно вынудил открыть рот. На его мокром языке, сразу нашедшем её собственный, Грейнджер ощутила перчёный вкус сигареты и собственной крови, смешанной со слюной. Неправильно, как чертовски неправильно. Она зажмурилась, готовясь к новой волне губительных для и без того шаткого самообладания воспоминаний об отце и чертовых сигаретах, только вот… Ничего. Разум будто заблокировал все мысли и передал пульт управления ощущениям.       Руки незнакомца спустились ниже, и она почувствовала обе ладони на своей заднице. Сила и власть сливались в гармоничном тандеме каждого его действия. Он вжал её тело в своё, вынуждая подстраиваться под его изгибы, и вновь припал к шее.       — Ты — доза для наркомана.       Язык оставил влажную дорожку, зубы подцепили мягкую кожу, оставляя фиолетовый след. Она издала нечто среднее между всхлипом и стоном.       Это было недопустимо.       Грейнджер должна была продолжать бороться с ним, но она не могла. Была не в силах противостоять этой изнурительной ласке, подчинившей себе каждую клеточку предательского тела, получавшего грёбаное удовольствие от каждой секунды происходящего.       — Ты — грех для священника. Недопустимый, но манящий.       Щёку Гермионы вновь обдало горячим воздухом, когда он короткими поцелуями вдоль шеи провел линию алых отметин и остановился у губ. Грейнджер чувствовала его яростное, тяжёлое дыхание на своих слегка пульсирующих губах. Снова длящаяся, как вечность, секунда выжидания следующего действия зависла в наэлектризованном пространстве между ними. Ресницы дрогнули, когда он приблизился и тихим голосом снёс остатки выдержки друг в друге.       — Ты — рай для моего ада.       Кто из них первым потянулся, Гермиона не знала, но когда она прижалась к его губам, он уже боролся за доминирования с её языком.       На самом деле она не хотела его целовать. Нет, совсем нет. Она хотела ввести в заблуждение, ослабить броню и тогда-то нанести удар.       Мужчинами всегда было слишком просто манипулировать: надень покороче юбку, похлопай ресничками, выпяти губу — и он уже охвачен порнографическими мыслями с тобой в главной роли. Управлять желаниями одержимого психопата, которому, очевидно, от неё нужен был лишь секс, ещё проще: всего лишь «дать» ему то, чего он хотел.       Гермиона опустила ладони, снова чувствуя кожей ткань чёрной толстовки, и чуть задрала её, касаясь твёрдого пресса. Слишком идеален для такого больного ублюдка. Слишком, чёрт возьми. Они целовались отрывисто, громко хватая воздух и снова неистово припадая к губам, словно являлись источниками кислорода друг для друга. Грейнджер медленно подталкивала его к кровати, позволяя откровенно лапать её. Ещё никогда всего лишь поцелуй не ощущался так извращённо и непозволительно похотливо. Ещё никогда её рот не пытались трахнуть языком и оставить зубами засос на распухших и раскрасневшихся губах побольнее.       Грейнджер толкнула его на кровать и оседлала сверху. Чтобы завершить запланированное на «безупречно», она принялась тереться о член через плотную ткань джинсов. Дафна могла бы сейчас ею гордиться — имитировать стоны у неё получалось превосходно. Он крепко давил пальцами на девичью талию, пересчитывая каждое выпирающее ребро. До ушей Гермионы донёсся тихий хрип, когда снова поведя бёдрами, она наконец-то подвела монстра к клетке.       Она выгнула позвоночник и, чуть приоткрыв рот, обдула его губы очередным фальшивым стоном.       Грейнджер громко зашипела, когда на упругой ягодице появилось покалывание от сильного сжатия. Он буквально вдавил ей в кожу вмятины своими сильными пальцами, образовывая фиолетовые синяки.       Отличное доказательство для полиции.       Встретимся в суде, ублюдок.       Тяжёлый взгляд упал на неё, когда она замерла в дюйме от его губ.       Гермиона осторожно сократила пространство между их лицами, борясь с желанием стянуть маску и увидеть причину своих бессонных ночей, но сдержала порыв и лишь лизнула кончиком языка уголок его губы. Капля собственной крови упала на мышцу и, проделав совсем короткий путь, добралась до рецепторов. Металлический вкус ощущался до необычного… приятно, и особенно гармонично он зазвучал с табачной горечью, пропитавшей его жаркий язык.       Будто давая разрешение, он приоткрыл рот, и Гермиона вновь прильнула к нему с пошлым причмокиванием.       Пошло… да, вот как она бы описала происходящее сейчас.       Она вовсе не была святой пай-девочкой, какой её многие считали. Романы эротического содержания занимали большую часть полок на её книжных стеллажах. После тяжёлого дня она, как и многие, любила расслабиться, одной рукой направляя в себя вибратор, а в другой — сжимала телефон с открытой на нём вкладкой PornHub. Хоть Грейнджер и выросла в семье католиков, водящей её в церковь строго по расписанию каждое воскресенье, правой рукой она предпочитала дрочить, а не молиться. И стоит ли ей говорить что-то ещё, когда достаточно только вспомнить, что однажды в шестнадцать, как всегда придя на службу в церковь рано утром, она позволила себя трахнуть молодому диакону в исповедальне? Уже тогда, пока она скакала на его члене в узкой кабинке под монотонное чтение молитвы священником, Грейнджер поняла, как далека была от Бога и верила в него примерно так же, как психиатры в больницах верят словам психов «Я нормальный».       Но даже всё это было менее извращённым, чем то, что творил с ней незнакомец, от одного вида которого мозг посылал ей сигналы «Осторожно, опасно».       Гермиона снова лизнула уголок губы, собирая каплю собственной крови, и толкнулась ему в рот. Он приоткрыл его, позволяя проникнуть языком и размазать по рецепторам свой вкус, утоляя жажду монстра.       — Скажи мне, — едва различимым шепотом произнесла она. — Скажи, чего ты хочешь, и я сделаю всё, что пожелаешь.       Он прищурился. Впервые через отверстия в маске ей удалось так близко рассмотреть его глаза. Один чёрный настолько, что зрачок был полностью поглощён мраком и был едва различим, а цвет второго остался таинственной загадкой из-за падающей на лицо тени капюшона.       — Сделаешь всё, что пожелаю, да? — поддел он её губу, оттягивая вниз зубами. — Тебе нужно научиться быть осторожной в своих словах.       Гермиона напрягалась, но не подала виду.       — Скажи, — повторила она и чуть понизила тон своего голоса до того, каким обычно говорила Дафна на своих трансляциях. Тихий, глубокий и, как ей очень хотелось верить, сексуальный. — Только скажи, и я сделаю для тебя что угодно. Я буду послушной, ты ведь этого хочешь, да?       — Я хочу, чтобы ты ответила мне на вопрос, Грейнджер.       Гермиона нахмурилась, удивляясь обращению. Затем неуверенно, но кивнула ему и внимательно посмотрела. Он вновь туго стянул её подбородок и не менее крепко обхватил за бёдра, отчего она ощутила себя в его «объятиях» запертым в клетке зверьком.       — Неужели ты считаешь меня настолько тупым, — вкрадчиво говорил он, пока смотрел в самую душу глазами, в которых отражалась насмешка, — что наивно полагаешь, будто я поведусь на этот спектакль?       Секунда, вторая… Паника вновь пробудилась в ней, когда она поняла, в какое положение себя загнала. Она буквально взяла и собственноручно усадила себя в лапы к монстру.       — Я сделаю всё, что угодно, — изобразил он её жалостливое хныканье. — А если я воспользуюсь этим? Что ты мне сделаешь, если я сейчас нагну тебя на твоей же кровати и использую твою киску как свободное тёплое отверстие для члена?       От его озлобленного рычания сердце заклокотало в груди. Ублюдок намотал на кулак растрепавшиеся волосы и потянул на себя, крадя её всхлип от болезненного натяжения у корней.       — Я не займусь с тобой сексом или, как вы, девчонки, любите говорить, «любовью». Я выебу тебя, наплевав на крики, рыдания и просьбы остановиться.       Он замолк на секунду, изучая реакцию, и, вероятно, увидев в перепуганной мимике желаемое, продолжил:       — И знаешь, в какой-то момент я действительно остановлюсь… Но лишь для того, чтобы опробовать следующую свободную дырочку. Такого ты хочешь, Грейнджер?       — Пожалуйста, — дрогнула она.       Слёзы беспрерывно скатывались по лицу, добегали до губ, что ещё пару секунд назад наслаждались происходящим, а сейчас суматошно дрожали, и разбивались об них на невесомые хрусталики.       — Пожалуйста? — переспросил он, сведя брови в фальшивом сострадании. — О чём ты просишь, детка? Чтобы я сделал это с тобой? Такого ты от меня хочешь?       — Отпусти меня, умоляю. Я прошу тебя. Прошу...       — Тебе никто не поможет, — говорил он, игнорируя её сдавленные рыдания, смешанные с мольбой. — Никто тебя не найдёт и не спасёт от меня.       — Прекрати, — судорожно взмолила она и попыталась выбраться, но была сильнее зажата сильным телом. — Х-хватит.       Он замолчал и изучающе уставился на неё. Хотя нет… На самом деле это было похоже на опробование хищником вкуса момента, когда добыча уже была загнана в угол, а сам он готовился наброситься.       Только Гермиона не была добычей. Прошло много лет с тех пор, как они с матерью покинули отцовский дом и пообещали друг другу больше никогда не становиться чьей-либо жертвой.       — Я даю тебе пять секунд. Если поймаю, тогда тебе от меня уже не спастись.       — А если не поймаешь?       — Мне уже пора начинать обижаться на твоё постоянное сомнение во мне?       Грейнджер издала нервный смешок.       — В сделке выгоду должны получать обе стороны.       — Не в этот раз, — почти игриво щёлкнул он её по носу, а затем обдул зловещим… — Беги от меня, и лучше не позволяй до тебя добраться.       — Но…       — Беги.       Грейнджер поражённо замерла, безвольно обмякнув в его руках, когда он ослабил хватку. Она пыталась понять, обдумать только что им озвученное, но когда прогремело…       — Один.       …спрыгнула с него и со всех ног побежала к выходу из квартиры. Громкое «два» ударило по перепонкам, когда она дёрнула на себя дверь и вылетала в подъезд. Грейнджер огляделась и бросилась к квартире напротив, завопив во всё горло:       — Драко! Драко, пожалуйста, помоги мне! — затем ещё раз пнула по тяжёлой двери и крикнула: — Помогите!       Бессмысленно.       Стрелки часов давно перешагнули полночь. Соседи спали мирным сном, пока она носилась по дому с голой задницей, спасаясь от психопата, решившего организовать ей квест в реальных условиях. Только декорациями являлся реальный мир, гнался за ней не актёр с муляжом оружия в руках, которого в любой момент можно было попросить остановиться, а тот, кого в психбольнице поместили бы в одиночный изолятор для безопасности остальных пациентов.       Он был больным до мозга костей.       Громкие для такой оглушительной подъездной тишины шаги прозвенели позади. Гермиона снова дёрнулась и побежала в противоположную от лифта сторону. Пока он доберётся до последнего этажа, ублюдок схватит её и совершит обещанное не раз. Она рванула к запасному выходу через лестничную клетку, моля Бога об одном, — лишь бы были не заперты.       Гермиона добежала до нужной двери и дёрнула на себя. Та сразу же поддалась, и девушка быстро прошмыгнула внутрь. Босыми заледенелыми из-за холодной плитки ступнями она бежала по лестнице вниз. Хлопок вновь открывшейся и следом закрывшейся двери раздался позади. Грейнджер замерла лишь на секунду, прислушавшись. Неторопливые, практически ленивые шаги послышались позади.       Он был достаточно далеко и к тому моменту, как доберётся до неё, она уже будет окружена охраной.       Адреналин бушевал в крови, паника протекала по артериям, а тревожные мысли «а если?» будоражили создание, заставляя периодически оглядываться назад, но продолжать бежать.       Она преодолевала пролёт за пролётом. Топот разносился эхом над ней. Вытянув голову, Гермиона бросила спешный взгляд на верхние этажи через пространство между лестницами и увидела его возвышающуюся фигуру, когда он приостановился и чуть склонил голову, смотря сквозь неё пустым взглядом. Грейнджер вскрикнула, когда мужчина вновь рванул за ней, и, ухватившись за перила, перепрыгнула через ступеньки.       Нет, он не успеет. Он точно не успе…       — Поймал.       Грейнджер вскрикнула, врезавшись в угрожающе нависшее над ней тело. Она сделала один неровный шаг назад, пошатнувшись на ватных ногах, и неверяще уставилась на человека перед ней.       — К-ак ты… Ты… — заикалась Гермиона. — Н-нет, ты же был…       Он не мог провернуть всё это в одиночку. Гермионе сразу стало ясно одно: человек, гнавшийся за ней ранее, не тот, кто стоял сейчас перед ней. Их было двое. Кто-то помогал ему, и той ночью в подворотне, вероятно, гнался за ней другой, чтобы загнать в клетку к тому, кто действительно хотел её поймать, а не всего лишь припугнуть.       — Тебе стоило постараться лучше, — медленно наступал он на неё, задавливая одним своим видом. Пространство между ними накалилось её тревожными опасениями и его злорадным предвкушением. Гермиона боялась даже подумать, какие дурные мысли в эту секунду кружились в его голове. — Не в моей природе бросаться пустыми обещаниями, тебе действительно нужно было спасаться.       — Ты обманул меня.       — Разве я обещал честную игру?       Он загнал Гермиону в угол, поместив руки на стену рядом с её головой и склонился.       Она в панике.       Грейнджер бросало и в пот, и в дрожь одновременно, все нервы были доведены до предела, а тело от напряжения казалось твёрже камня.       — Не надо, пожалуйста, — быстро замотала она головой, как игрушка-болванчик. В горле застрял рвущийся наружу крик. — Не делай этого.       — Я предупреждал тебя.       — Я никому ничего не расскажу, только, прошу… отпусти меня.       Он прикоснулся своими ледяными пальцами к лицу и нежно, почти невесомо, провёл линию вдоль щеки. Гермиона дёрнулась, отвернув от него голову. Она сильно прикусила губу, уставившись стеклянными глазами в стену, и терпкая медь тут же заполнила рот.       — Не п-прикасайся ко мне.       — Пару минут назад ты была отзывчивее.       Он продолжал водить мягкие линии, размазывая пальцами дорожки слёз. Гермиона сглотнула, смочив пересохшее горло слюной, и сильнее вжалась в стену, стараясь держать дистанцию.       — Такая хорошенькая, когда льёшь слёзы из-за меня.       Она чувствовала себя такой ничтожной и бессильной перед ним. Он превосходил её по всем параметрам. Мужчина был намного больше, сказать по правде, на его фоне Грейнджер выглядела совсем крохотной. В его мимике, в каждом жесте и действии, обволакивающим её, чувствовались внутренний стержень и сила. Чувствовался он. Древесный запах с нотками терпкого мужского одеколона и шлейфом табачного дыма, непозволительно мягкая и почти всегда тёплая кожа, прикосновения к которой ей какого-то чёрта были приятны, мощное тело, в объятиях которого, при других обстоятельствах, Гермиона бы наверняка чувствовала себя в безопасности.       Вот только раз за разом последние пару часов Грейнджер приходилось напоминать себе — он не был её любящим мужчиной, не был храбрецом, спасшим девушку из затруднительного положения. Он был чёртовым психопатом, одержимым идеей овладеть ею, как какой-то собственностью.       Воспользоваться, прожевать и выплюнуть.       Может, он вообще был серийным убийцей, а она однажды, чуть ослабив броню настороженности, окажется в его подвале, где останки уже не одной жертвы были погреблены под землёй.       Тед Банди тоже славился красотой и обходительностью. Ими же привлекал наивных женщин, а потом делал из них лишь жертв, которых полиция позже вносила в свой список. Всё, что от них оставалось после, — имя в чёртовом списке невинных душ. Всего лишь имя.       Эти мысли отрезвили, открыли глаза и второе дыхание.       Три дня, прошедшие в напряжении, постоянной паранойи и волнения за собственную жизнь, сильно ударили по нервной системе. Она так больше не могла и бездействовать, чтобы однажды пополнить чьё-то дело, не собиралась. Чтобы определить убийцу, ей хватало интеллекта посмотреть на человека перед ней и смахнуть туманное наваждение.       Грейнджер ударила раз, затем ещё один. Она избивала его со всей силы, на которую только была способна, и даже не замечала, как одиноко скатывающиеся слёзы постепенно перерастали в спадающие с век на щёки ливни. Мышцы работали до изнеможения. Гермиона чувствовала, как ноги от усталости вот-вот подогнутся, а руки обмякнут.       Она кричала, задыхалась и становилась всё слабее, но продолжала бороться, пока он в ответ вдавливал её в стену всё сильнее и агрессивнее.       Злость бурлила в каждом. В нём — за её неподчинение, а в ней — скопившаяся за дни ненависть переросла в откровенную ярость.       Гермиона замахивалась, но он перехватывал её руки, и она повторяла всё снова. Брыкалась, пиналась, выбиралась и снова отбрасывалась всей его силой к стене.       Грейнджер готовилась нанести повторный удар, когда он резко развернул. Теперь она была вдавлена лицом в стену, а он прижат к её спине. Она вздрогнула, когда его дыхание скользнуло по щеке, и он плотнее вжался в её тело. Задницей, прикрытой лишь несчастным лоскутком хлопкового белья, Гермиона ощутила, как член выпирал из ткани джинсов. Будто умолял выпустить и дать уже свершить то, ради чего всё началось.              Резкий щелчок чего-то звякнувшего в его руках заставил замереть. Гермиона только слегка склонила голову, как лезвие охотничьего ножа снова оказалось у её глотки. Ему даже не нужно было разбрасываться угрозами, одни действия кричали о большей опасности, исходящей от него.       — Ты собираешься причинить мне боль? — тихо спросила Гермиона, тяжело дыша.       — Ещё не решил, — проворковал он ей на ушко и спустил лезвие ножа чуть ниже.       Он поддел им сначала одну тонкую лямку спальной майки, затем перерезал другую, и ткань соскользнула на талию. Оголившейся груди коснулась бетонная стена, отчего тёмно-розовые соски тут же затвердели. Грейнджер почти не дышала, ожидая, когда его рука опустится и начнёт лапать. А от того, что он всё ещё продолжая окутывать её всем своим телом, она даже не могла лишний раз дёрнуться.       — Но ты хочешь?       — Больше, чем ты можешь себе представить.       — Почему?       — Даже у здоровых людей имеются одержимости, а для психопата вроде меня, как ты любишь говорить, — зациклиться на ком-то, всё равно что подписать на этом человеке смертный приговор.       Холодный металл коснулся тёплой кожи бёдер. Он просунул его внутрь, подцепив острым концом боковой шов трусов, и треск рвущейся ткани присоединился к звукам этой симфонии насилия. Когда бельё соскользнуло на пол, он коснулся языком шеи и, оставив мокрый след на коже, произнёс:       — Я блядски одержим тобой, Гермиона Грейнджер, и это не вытравить из меня. Пока я жив, тебе от меня не сбежать.       — Пока жив? — зацепилась она за слова. — То есть мне нужно убить тебя?       Его весёлый смешок задел перепонки.       — Попытайся как-нибудь на досуге. Я бы даже посмотрел на это.       — Организую тебе место в первом ряду.       — Уж постарайся.       Он сунул нож обратно в карман своих джинсов и его тёплая рука снова опустилась ей на ягодицу.       Он водил ладонью по коже, где на местах собственнически-метящих прикосновений тут же образовывались мурашки. Действовал так неторопливо, словно смаковал торжественный момент.       — Чертовски красивая, — пробормотал он, пробегаясь взглядом по плавным изгибам фигуры.       Гермиона прикрыла глаза и стала отсчитывать секунды.       Интересно, если она будет дышать медленнее, он расслабится, приняв отсутствие борьбы за согласие, и тогда у неё получится вырваться?       А, может, ей наоборот стоит продолжать бороться, чтобы в какой-то момент он передавил ей горло, и она рухнула на пол безжизненным телом?       «Всё это происходило не с ней», — мысленно повторяла себе Грейнджер. — «Она лишь наблюдала со стороны».       — Твоя киска всегда такая гладкая или ты подготовилась специально для меня?       — В твоих фантазиях, ублюдок, — огрызнулась Грейнджер и туго свела бёдра. Он надавил ей на талию, вынудив изо рта болезненный скулёж, и протиснул между них свою ногу.       Гермиона захныкала от подступившей к горлу тошноты, когда ощутила его руку между бёдер и то, как насильно он надавил на них, раскрывая её для себя.       Не с ней.       Это всё происходило не с ней.       Это не её лобка коснулись чужие руки и слегка погладили в фальшивой нежности, которая, наверное, задумалась, как способ успокоить. Вынудить довериться. Не ей на ухо шептали грязные пошлости, которые мозг даже не успевал анализировать, фокусируясь лишь на том, как горячие и тугие стенки плотно обхватывали вонзившиеся в неё жилистые пальцы.       Гермиона всхлипнула от его сокрушительной безжалостности, ощущающейся в каждом грубом толчке. Он вдавливал в неё свои пальцы, игнорируя протест стенок, не привыкших к такому обращению.       Не с ней.       — Ты так хорошо принимаешь меня, — вновь заговорил голос, от которого страх затягивал её своими крепкими путами и безвольно подвешивал над землёй. — Борьба со мной была прелюдий, да? Наша игра в догонялки возбудила тебя? Или тебя так впечатлил мой нож?       Он ритмично входил в нее, чуть сгибая фаланги. Большой палец лежал на пульсирующем клиторе, но бездействовал. Ублюдок делал это специально. Распалял, доводил до грани, чтобы она сама попросила облегчить муки удовольствия.       Он яростно пожирал каждый кусочек кожи, предоставленной ему в полное распоряжение. Лизал, посасывал, кусал. Влажно было не только внизу, где хлюпающие звуки издавались складками каждый раз, когда мужчина выходил из неё и входил резче и грубее, будто был намерен разорвать одними лишь пальцами. Мокрой, грязной и… испорченной Грейнджер ощущала себя везде, где он только посмел её коснуться.       Грейнджер тошнило.       Головой она понимала — происходящее сейчас было антонимом слова «нормально», а тело будто вышло из правила исключением и прилагало все силы, чтобы показать… Её возбуждало происходящее.       Полная грудь раскраснелась от полыхающего под кожей огня, моля о прикосновениях. Соски болели от того, как им хотелось, чтобы чьи-то руки позаботились о налитых пиках. Клитор пульсировал, требуя внимания, каждый раз, когда кончики пальцев оказывались близко, но… недостаточно для унятия лихорадки, охватившей низ живота.       Он то ускорялся, то снова замедлялся, когда по усиленному давлению на фаланги определял, что она была на грани, и в то же мгновение отступал, растягивая свою изощрённую пытку под звуки её разочарованного хныканья, удовлетворяющего бесов в его груди. Сначала нежно пропускал между пальцев складки, горячие и влажные настолько, что щеки Грейнджер заливало стыдом от ощущения стекающего по ногам доказательства собственного же наслаждения, а затем пальцами играл на струнах её нервных окончаний, натягивая до предела.       И всё-таки разум выходил победителем в этой бесполезной борьбе с телом, давно передавшего белый флаг в руки её личного палача.       В голове набатом звучало одно и то же.       Не с ней, не с ней, не с ней.       Это происходило не с ней.       Он задал твёрдый ровный темп, при котором кончики его пальцев каждый раз добирались до тех краев, куда не позволял себе заходить Кормак, боясь причинить ей боль. Ублюдок же плевать хотел, нравилось ей или нет — его целью было не её удовольствие, а боль. Он протиснулся глубже, добавив третий палец, и влагалище протестующе затрепетало.       — Я знаю, тебе нравится,— хрипотца взбудоражила Грейнджер. — Я слышу это. Твоя киска издаёт для меня такие горячие звуки, прекрати быть сучкой и присоединись к ней.       — Я лучше сдохну, — прошипела Гермиона, резанув по нему ненавистным взглядом.       — Не сегодня, ангел мой, я с тобой ещё не наигрался, — мурлыканьем взбудоражил он её кожу и вцепился в шею зубами, оставляя очередной кровавый засос.       — А потом… — сдавленно выдохнула Гермиона, когда кончик его языка вновь вынырнул и зализал оставленные отметины. — Потом ты убьёшь меня?       — Мне казалось, я уже ясно дал понять, что не собираюсь этого делать, — огрызнулся он в ответ.       Каждая клеточка тела молила о высвобождении. Тело просило перестать притворяться, расслабиться и получать удовольствие. Но Грейнджер держала плотно закрытыми губы, проглатывая каждый стон, не слетевший от более сильного, чем предыдущее проникновения. Сжимала мышцы, запрещая даже думать о сладостной неге, которая, может, расплылась под мышцами ещё пару минут назад, если бы она не была такой упрямой.       А разум продолжал твердить всё то же.       Не. С. Ней.       Она зажмурилась, проглотив жалобный стон, когда он опустил её посиневшие кисти и вынудил упереться ладонями в стену. Гермиона попыталась максимально близко приклеиться к бетону, чтобы он не смог к ней прикоснуться, но ублюдок опередил её, когда просунул свободную руку в свободное пространство и захватил набухшую грудь.       Ей было так плохо и хорошо одновременно.       Жадная ласка обхватившей грудь ладони усиливала интенсивность ощущений, а ловкая игра со скручиванием и без того чувствительных сосков подводила Гермиону к состоянию эйфории, когда граница между удовольствием и болью становилось совсем размытой.       Грейнджер рефлекторно выгнула позвоночник, ощутив, как по венам пробежали наэлектризованные притоки наступающего на пятки оргазма. Но разум снова одержал верх и подбросил девушке утешительную мысль: может, происходящее оставит на ней менее травмирующей след, если она позволит нарисовать фантазии желанный образ?       Она прикрыла глаза и, наконец, сдалась, обмякнув в объятиях, когда в голове воссоздался образ не бывшего любящего парня, а…       — Драко.       …её чёртового соседа.       Протянув стоном имя, Гермиона закатила глаза от удовольствия и, сама того не заметив, шире развела бёдра, однако… движение пальцев прекратились, а рука, теребившая соски, повисла в воздухе.       — Драко?       Грейнджер распахнула глаза, осознав, что озвучила имя вслух.       — Мне уже начинать затачивать лезвие для ублюдка, о котором ты мечтаешь, пока тебя трахаю я?       От былой игривости не осталось ни следа. С каждым слетевшим с губ словом голос звучал всё натянутее.       — Н-нет, он всего лишь…       — Кто он такой, Грейнджер? — угрожающе. — Он тот, кого ты хочешь, да? Из-за него твоя киска намокает по ночам от фантазий?       Гермиона молчала, боясь сделать даже вздох.       — Говори!       — Из-за него.       — Как мило, — недобрый смешок опалил кожу на затылке, когда он уткнулся лбом ей в макушку, а затем угрожающе выдохнул: — Надеюсь, он даст мне достойный повод расправиться с ним так же, как это произошло с Маклаггеном.       — Даже не станешь отрицать свою причастность?       — Отрицать? — усмехнувшись, переспросил он. — Ангел мой, я горжусь тем, что поставил младшего Маклаггена на колени и заставил выхаркивать кровью скулёж о пощаде.              — Ты чудовище, — прохрипела Гермиона, содрогаясь в его руках всем телом.       — А ты красавица, — почти ласково пролепетал он, поддев пальцем подбородок. Она взглянула на него и ужаснулась от ненормального обожания, застывшего в его глазах, пока он разглядывал её лицо. — Ну не идеальный ли сюжет для сказки?       — В сказках красавицы выбирают принцев, а не монстров.       — Герои жертвуют той единственной ради спасения мира, а злодеи — заставляют полыхать этот чёртов мир адским пламенем ради своей единственной.       — Но мы не в сказке.       — Да, потому что в реальности, такие, как ты, — обхватил он большим и указательными пальцами её губу, кровоточащую в местах, где она прикусила сильнее, чем следовало, и растёр кровь по коже, — выбирают плохих парней в надежде однажды «сделать хорошими». Но вот только есть один нюанс: я не плохой парень, детка, я — плохой человек.       Он отошёл от неё и развернул, удерживая на месте одним лишь своим взглядом, молча говорящим: «дёрнешься — пожалеешь». Гермиона проследила за движением его рук, когда он снял с себя толстовку, бросая ей. Грейнджер поймала руками мягкую ткань, проигнорировав порыв порвать вещь, как жалкую подачку, но вместо этого только быстро натянула на себя, засунув гордость в одно место.       — Ты думала о другом мужчине, пока с тобой был я, — он понизил громкость своего голоса и угрожающей оскалился: — Можем считать, что сегодня я тебя простил, но, знай, в следующий раз я сначала заставлю тебя смотреть на то, как его убиваю, а затем трахну в луже его крови.       Он снова приблизился к Гермионе, заставив тело уже по инерции вздрогнуть, и склонился ко лбу невесомыми поцелуем.       — Сладких снов, моя девочка.       Грейнджер прикрыла веки и почувствовала, как он потянулся к её руке. Что-то было вложено мужчиной напоследок, прежде чем он аккуратно отпустил ладонь и тихо скрылся в полумраке помещения.       Она не открывала глаза до тех пор, пока его шаги не превратились в отдалённое эхо — боялась снова погрузится в настигший её ночной кошмар. Сильно сжав руку, Грейнджер ахнула, ощутив, как колючий шип розы больно уколол кожу.       Чёрная, как и в прошлый раз.       Сама стабильность, чёрт возьми.       Грейнджер обессилено скатилась по стене, оседая на полу, и до хруста сжала стебель цветка.       Всхлип ошпарил горло. За ним последовал ещё один, обжегший разодранную от криков и рыданий гортань. Тихий плач превращался в истерику.       Она запустила пальцы в волосы и оттянула со всей силы пряди. Натяжение у корней становилось невыносимым, но Гермиона не прекращала до тех пор, пока клочок волос не оказался в ладони.       Она уронила руки на пол и только спустя пару секунд почувствовала боль от шипов, проколовших ладонь. Кровавые ручьи окрасили кожу в насыщенно-красный цвет. Грейнджер прижала грязную ладонь к толстовке и растёрла по ней.       Мир был окрашен в разные цвета, а его виденье зависело лишь от ракурса, выбранного человеком. Дай сейчас Гермионе краску и холст — она бы превратила это в буйство красных мазков, уничтоженных всем чёрным.       Она молча смотрела в стену напротив и видела только одно, как монохромная палитра перекрашивала её когда-то наполненный красками мир, оставляя ярким акцентом единственный цвет, имевший очертания мужских рук. Больше в красном не было ни любви, ни страсти, ни обожания — не было ничего. Одно только насилие, оставившее по всему телу свои грязные отпечатки, которые сохранятся с ней на всю жизнь, как горькое воспоминание о случившемся. Это не смыть, не стереть, не вытравить из себя — это останется в ней навсегда.       Это случилось с ней.       Он действительно сделал это с ней.