Глава 3. Кровавые слёзы

      — И финальный штрих! — воскликнул Теодор, подходя к холодильнику. Он достал напиток в жестяной бутылке и, потянув за ушко, выпустил шипящее скопление газов. — Грейпфрутовый биттер!       Нотт поставил перед Гермионой бокал на изящной тонкой ножке, где уже плескалось ранее налитое мартини. Продолжая небрежно пританцовывать под гремящую из стереосистемы музыку, Тео озорно поиграл бровями и добавил немного газировки к содержимому. На аккуратные края бокала он прикрепил дольки карамелизированного апельсина и протянул Грейнджер для пробы… кажется, седьмой за вечер коктейль.       Гермиона пригубила напиток, сделав небольшой осторожный глоток. Мартини в дуэте с дольками апельсина распространило по рецепторам сладость, а приятная горечь от биттера перебила эту взрывоопасную для диабетиков концентрацию сахарозы. Грейнджер неторопливо пробовала каждую нотку коктейля под выжидающим взглядом Теодора, и, решив не томить друга долгим ожиданием, огласила:       — Это самый вкусный коктейль за вечер, и он абсолютно точно лучше того пойла, из-за которого Дафна уже час валяется в отключке.       Она указала большим пальцем за спину, где на диване Нотта развалилась Гринграсс. Тео посмотрел в указанном направлении и мягко улыбнулся. Музыка под ухом, казалось, нисколько не мешала подруге храпеть с разинутым ртом порой даже громче, чем они болтали. Гермиона перевела взгляд на Дафну и тоже не смогла сдержать улыбки от того, как невинно она выглядела, свернувшись калачиком.       — Может, это было моим хитроумным планом? — загадочно протянул Нотт. — Усыпить Дафну и выведать у тебя все секреты.       Грейнджер слегка нахмурилась, вновь взглянув на друга, на лице которого больше не читалась былая беззаботность.       — Ты знаешь всё и даже больше, Тео, — попыталась она придать голосу естественности, чтобы не выдать, как на самом деле напряглась.       Теодор снова пытался завести разговор, от которого Гермионе удавалось успешно увиливать уже несколько дней. Друг явно почувствовал, что с ней стряслось нечто неладное ещё в тот день, когда посреди ночи она завалилась к нему с сумкой, наспех набитой вещами, и попросила приютить, но не стал заваливать лишними вопросами. Не стал пытаться разговорить, когда она скормила ему ложь о проводимом в доме ремонте, а сделал вид, будто поверил. Она ценила понимание друга и его терпение, но догадывалась — рано или поздно Нотт потребует ответов, а карточек с заготовленной ложью с каждым днём становилось всё меньше. Гермионе не хотелось врать своему, пожалуй, единственному близкому другу, но и как правильнее рассказать о случившемся попросту не знала.       «Эй, Тео, представляешь, в ту ночь, когда я приехала к тебе, меня изнасиловал какой-то больной ублюдок».       «Хотя я даже сама не до конца считаю это насилием. В конце концов, я была, чёрт возьми, мокрой насквозь ещё до того, как он засунул руку мне в трусы».       «Отправил бы ты меня в психушку, узнай, что я уже неделю прячусь от него в твоей квартире, но почему-то желаю, чтобы он всё-таки меня нашёл? Будто это какая-то только наша с ним мазохистская прелюдия. Я убегаю, а он вновь и вновь догоняет».       Каждый день Гермиона прокручивала в своей голове сотни доводов и оправданий. Но те сокрушались в тот же миг, когда она выходила на улицу и оглядывалась не потому, что боялась увидеть его, а потому что хотела. Хотела посмотреть на другую сторону пешеходного перехода и в толпе найти его одержимый взгляд, а после каждую секунду возвращения домой чувствовать его эфемерную близость, всегда тихо крадущуюся в тени.       А может, она просто сходила с ума?       Может, вот почему мать столько лет терпела и каждый день находила новое оправдание отцу? Просто так было проще изображать, что ничего ненормального не происходило за закрытыми дверями дома «примерной семьи». Ни криков, ни окровавленных рук, ни бездушного «Извини меня» на следующее утро, на которое мама лишь жалко выдавливала из себя «Всё в порядке». Было проще притворяться ослеплённой, чем показаться жалкой и потерянной.       — Действительно? — саркастично спросил Теодор, делая взгляд до непривычного тяжёлым. Она по пальцам могла посчитать эпизоды, когда видела друга настолько серьёзным. — А мне кажется, я не знаю, почему ты отсиживаешься в моей квартире уже какой день подряд и не выходишь одна на улицу.       — Я же говорила тебе, в доме ремонт.       — Консьерж понятия не имеет о ремонте, про который я его сегодня спрашивал.       — Это соседи сверху, — начала она в моменте пытаться составить правдоподобную историю. — Они затопили меня и предложили…       — Ты завралась, Гермиона.       — Тео, я клянусь, всё так и есть.       — Скажи мне правду! — крикнул он, теряя терпение. Гермиона вздрогнула, среагировав на повышенный голос. Теодор шумно втянул воздух и бессвязно залепетал: — Извини, я… Я не против, что ты тусуешься у меня. Да пожалуйста — живи, сколько посчитаешь нужным. Но я всего лишь хочу понять, что с тобой, блин, происходит?       — Со мной всё в порядке, Тео. Я просто хотела провести с тобой время. Правда.       — Это из-за Кормака? — всё не унимался Нотт.       — Нет-нет, я не думаю, что он как-то связан с…       Грейнджер резко прервалась.       — Связан с чем? — настаивал Теодор.       Она втянула воздух и, оторвав взгляд от стола, посмотрела на хмурившегося парня.       — Ну же, поделись со мной, — чуть ли не умоляюще говорил он. Тео протянул руку к её ладони через стол и заботливо погладил кожу. — Почему ты вздрагиваешь от шорохов? Почему прогуливаешь лекции, которые ни разу не пропускала за всю учёбу? Это из-за… теракта Мертвецов?       Грейнджер ощутимо вздрогнула от упоминания. Этим же и выдала себя. В глазах друга отразилось, как догадка в голове наконец-то сложилась правильной картиной пазла, которому не хватало всего-то одной недостающей детали.       — В этом всё дело.       Гермиона отрицательно помотала головой.       — Тогда расскажи мне, — всё твердил Теодор. — Грейнджер, я устал гадать, но не успокоюсь, пока ты мне не расскажешь.       Грейнджер сделала глубокий успокоительный вдох и медленно выдохнула, всё ещё крепко сжимая ножку бокала. Возьмись она за него чуть крепче, и стекло тут же лопнуло бы на сотни мелких осколков, как рушилось и без того шаткое душевное равновесие Гермионы.       — Я расскажу, — твёрдо ответила она, видя, как Тео от облегчения расслабился. — Но думаю нам понадобится кое-что покрепче мартини. У тебя есть водка?       Теодор хмыкнул.       — Посмотри в кладовке, а я пока разогрею остатки пиццы.       Она кивнула и спрыгнула с барного стула. Выйдя в коридор из небольшой, но достаточно уютной по меркам «мужской берлоги» гостиной, Гермиона прошмыгнула в гардеробную, которую друг лестно называл «кладовкой» из-за постоянно образовывающегося там бардака. Грейнджер подошла к стеллажу, где Тео обычно хранил выпивку, но не обнаружила её на привычном месте.       — Нашла? — донёсся приглушённый крик Теодора.       — В процессе! — отозвалась Гермиона. — У тебя тут чёрт ногу сломает!       — Ну извините, не ко всем раз в неделю приходит клининг.       Грейнджер фыркнула в ответ на его насмешку и продолжила поиски, обводя взглядом каждую полочку. Чем дольше она рылась в вещах, тем больше удивлялась, как в этой маленькой каморке ему удавалось хранить одновременно и одежду, и продукты, и прочий хлам.       Боже, это что, коробка презервативов?       Гермиона прищурилась, заметив внизу полураспакованную коробку, и спустилась к ней, оперевшись на колени. Она вытащила её с нижней полки, сбросив лежавшие сверху футболки, и открыла.       Грейнджер замерла, ощутив каждой клеточкой кожи, как температура вокруг неестественно быстро понизилась. Увиденное нанесло последний удар молотком по хрустальному самообладанию, что рассыпалось осколками в подрагивающих руках, которыми она сжимала маску со знакомым изображением.       Маску Мертвеца.       — Ну ты чего тут застряла? — от прогремевшего позади голоса Теодора сжались внутренности. — Гермиона? Всё в порядке?       — Это ты, — выдавила она из себя со вздохом. — Всё это время э-это был т-ты.       — Чего? Я совсем не понимаю, что ты там бормочешь себе под нос, мелкая.       Периферийным зрением Гермиона увидела, как он сделал шаг в её сторону, и тут же оттолкнулась ногами от пола. Она резко развернулась, метнув в Нотта уничижительный взгляд, заставивший его остановиться. Теодор уставился на неё, заметив в руках сжатую маску, и в его глаза отразилось то, что она действительно боялась увидеть. Осознание.       Гнев, шок и боль от предательства смешались внутри ядовитой смесью. Как же чертовски сильно ей хотелось, чтобы друг сейчас принял непонимающий вид и пролепетал что-то о маске, купленной ради Хэллоуина. Но нет. Он настороженно смотрел на неё… нет, даже не так. Он смотрел так, как преступник смотрит на свою последнюю жертву, когда полиция уже висит «на хвосте» и единственное, что остаётся — просчитывать ходы отступления.       Воздух в маленькой комнатушке сгустился настолько, что Гермионе было физически тяжело дышать, выдерживая взгляд… незнакомца? Вот кем теперь был человек, о котором она, оказывается, ни черта не знала?       Она смотрела в его глаза и чувствовала, как нить былой близости медленно натягивалась между ними до треска, а вместо доверия кирпичик за кирпичиком возрастала толстенная стена презрения. Они в прямом и переносном смысле оказались по разные стороны баррикады. Клетки.       Преступник и жертва.       Хищник и добыча.       Коллекционер и трофей.       Убийца и имя на надгробье.       Насильник и…       — Ты изнасиловал меня.       — Чего?       — Ты. Меня. Изнасиловал.       — Тебе алкоголь в голову ударил? — испустил невесёлый смешок Нотт. На ничтожно разделяющем их расстоянии Гермиона отметила, как затвердели его мышцы. — Слушай, я всё могу объяснить. То, что ты держишь в руках, это…       — Доказательство, с которым я собираюсь пойти в полицию! — прорычала она. Секундное помутнение от обиды на предательство быстро заменил собой чистый, ни с чем не сравнимый гнев. — Преследование, угрозы, насилие. И я уже не говорю о том, что творила все эти месяцы ваша ненормальная… компашка. Кто ты вообще такой?!       — Твой друг.       — Мой друг?! — поразилась она его наглостью. — Мой друг изнасиловал меня и в тот же вечер как ни в чём не бывало с распростёртыми объятиями принял у себя в квартире!       — Ты хоть понимаешь, насколько абсурдно это звучит? — вскинул бровь Теодор, смотря на неё, как на сумасшедшую. — То есть, по-твоему, я сначала тебя изнасиловал, а после спокойно спал с тобой в одной постели? Мы дружим три года, Грейнджер! — твёрдо говорил он, почти по слогам, пытаясь убедить в своей правде. — И сейчас ты действительно думаешь, что я способен на такое?              — Я даже не думала, что ты способен на такое! — ответила она его же словами и показательно вскинула маску перед лицом Теодора, имея в виду всё, что он совершал месяцами со своими больными дружками.       — Я могу тебе всё объяснить.       — Не нужны мне твои лживые объяснения! — закричала она и бросила ткань ему в лицо.       Лишь от одного соприкосновения пальцев с ней кожа стала грязной. Господи… как же ей хотелось оттереться от следов, оставленных прошедшими днями. Той ночью Гермиона просидела в ванной до тех пор, пока вода не стала ледяной, а кожа не стёрлась до красных пятен от силы, с которой она натирала своё тело губкой, отчаянно пытаясь смыть с себя его касания.       — Тебя изнасиловали, — с такой неподдельной ошарашенностью озвучил ранее услышанное Теодор, отчего ей даже на секунду захотелось поверить, что он действительно был ни при чём.       — Ты. Это сделал ты, — выплюнула она обвинение и толкнула его в плечи, выталкивая их обоих из кладовки в коридор. Медленно отступая к входной двери, Грейнджер едко спросила: — Или уже память отшибло и хочешь повторить? Могу даже не сопротивляться в этот раз, ты же этого тогда хотел. Ну, или наоборот, постараюсь, раз тебя возбуждают женские крики и слёзы.       — Я этого не делал. Клянусь, я бы не смог так поступить с тобой, Гермиона, — голос Тео дрогнул, а сам он весь осунулся, становясь правдоподобно опечаленным. Гермиона нахмурилась, ощущая, как в ней боролись две стороны: одна пыталась вразумить, что язык его тела выдавал правду, а другая, поддавшись эмоциям, убеждала, что это очередная хорошо разыгрываемая фальшь. — Но я знаю только, что… Блядь.       Теодор смотрел сквозь неё пустым взглядом и выглядел со стороны как проводивший дни и ночи на работе детектив в компании сигарет, кофеина и одного неразгаданного дела, главная подсказка к раскрытию которого всё это время лежала перед глазами.       — Господи, я убью его, — буркнул себе под нос Тео, запустив пальцы в растрепавшиеся волосы. Он вскинул голову и на этот раз посмотрел на неё: — Я знаю, сейчас все мои слова для тебя — пустой звук. Но если ты всё-таки доверишься мне и позволишь отвести в собственный же дом, я докажу тебе, что это сделал не я.       — Единственное место, в которое я с тобой поеду, Нотт, — это полицейский участок.       Тео безвольно свесил руки, изобразив полный раскаяния взгляд.       — Ты должна мне поверить.       — Прямо должна? — язвительно произнесла Гермиона. — А мне кажется, из нас двоих только ты должен…       Дверь позади неё с громким ударом об стену распахнулась, прервав слова Гермионы, и заставила обернуться.              Господи.       Грейнджер казалось, она вновь ощутила тот животный страх, оказавшись один на один в комнате со своим бывшим-другом-потенциальным-насильником? Ни черта. То мимолётное ощущение и близко не стояло с чувством, просочившимся в лёгкие вместо кислорода, когда Гермиона подняла взгляд на две мрачно возвышающиеся над ней фигуры.       Она открывала и вновь закрывала рот, наверняка глупо выглядя со стороны. Вот что имелось в виду людьми, когда те придумали фразу «проглотить язык»? Гермиона не то что язык проглотила, а весь словарный запас. Ни одно слово не описывало достаточно ёмко ад, в который медленно превращалась её жизнь.       Или она всегда была такой, а Гермионе просто удавалось быть хорошей притворщицей?       — Какого хрена вы сюда припёрлись, придурки?       Вопрос Теодора прозвучал так глухо и отстранённо, будто Гермиона была накрыта незримым куполом, единственный вид из которого задумывался как способ довести заключённого до ещё большего безумия, чем то, в котором он уже пребывал. Снова тот самый блеск помешательства в глазах, преследовавших в пугающих своей реалистичностью снах. Снова жуткие очертания маски на лице. Гермиона была настолько ею запугана, что лишь от одного её вида ощущала, как внутренности дрожали. Или дрожала она? Снова его голова была чуть склонена набок, заинтересованно, а губы изогнуты в самой злой, садистской улыбке, которую она когда-либо видела.       — Не знали, что у тебя гости, Нотт.       Раздавшийся над ухом голос незнакомого ей мулата, которого она разглядела ещё в первую секунду их появления, вывел Грейнджер из транса. Только сейчас она заметила, что практически не дышала все эти бесконечные секунды, пока смотрела в насмешливые глаза своего обидчика. Он лениво опирался о косяк двери и наблюдал, как его… напарник подкрадывался к ней. Ублюдку хватило терпения всего на пару мгновений. Мулату нужно было только начать распускать руки, игриво накручивая на пальцы кудри, как он тут же оттолкнулся и вновь так тихо, по-кошачьи грациозно подобрался к ней. Так незаметно, что только ощутив кожей ткань чёрной толстовки, Гермиона поняла: со всех сторон её зажали сильные мужские тела.       — А вот и пропажа нашлась, — чуть ли не промурлыкал он довольно.       Он прижался указательным пальцем к её шее, в том самом месте, где всё ещё заживал оставленный им порез, и провёл вниз линию, цепляясь за горловину белой футболки Теодора. Грейнджер пришлось одолжить у друга одежду, когда её сушилась после стирки, а ранее надетая майка пострадала во время выпивания с Дафной на брудершафт.       — Как умно спрятаться у меня перед носом. Хвалю, — одобрительно кивнул мужчина головой, когда она подняла на него взгляд, и изогнул губы в ухмылке, больше напоминающей звериный оскал.       Опасность, исходящая от него, ещё никогда не ощущалась Гермионой настолько сильной концентрацией раскалённого его зловещностью воздуха.       Он склонился к ней и прошептал на ухо мягким завлекающим баритоном:       — Я соскучился по тебе, ангелочек, а ты по мне?       Мелкие волоски на теле встали дыбом. Грейнджер испустила испуганный выдох, всё ещё смотря ему в глаза. Это была их первая встреча, когда в комнате было достаточно света, поэтому Гермиона не упустила возможность рассмотреть часть лица, не спрятанную маской. Его глаза. Искры сумасшествия вспыхивали в белёсом зрачке правого глаза, завораживая контрастностью в дуэте с левым, налитым чёрным свинцом. Захватывающее, опасное и неотразимое ощущение охватывало тело лишь от одного его пронзительного взгляда.       Она нервно сглотнула, осторожно переведя взгляд на его губы, а после на шею. Бесстыдно Гермиона разглядывала его, давая ублюдку возможность довольствоваться собой, пока момент не был прерван.       — Отойдите от неё, — потребовал Теодор. — Оба. Сейчас же.       — А то что? — очевидная угроза читалась в тоне ублюдка, продолжающего прижиматься к её телу, равнодушно пропустив слова Нотта мимо ушей.       — Гермиона, давай, иди ко мне, — проигнорировал его слова Теодор и переключить своё внимание на неё.       Грейнджер вздрогнула, когда спины коснулась его рука и притворно нежно погладила голую кожу под футболкой. В каждом действии таилась частичка зла. И когда он склонился к её уху, заговорив так тихо, чтобы услышала только она, ублюдок даже не пытался скрывать зловещих намерений.       — Да, Гермиона, — издевательски протянул он имя. — Иди к нему, если тебе так плевать на жизнь дружка. Дай мне повод доказать, что мои угрозы не пустой звук.       Она дёрнулась в его цепкой хватке, инстинктивно почувствовав угрозу, исходящую вибрирующими в пространстве волнами.       Каждой клеточкой кожи Грейнджер ощущала на себе сразу три пары взглядов. Непонимающий от Теодора, заинтригованный от мулата и, как всегда, его — плотоядный, почти по-животному пронизывающий насквозь.       — Ты не тронешь его, если я пообещаю кое-что сделать для тебя? — также тихо спросила Гермиона, облизнув пересохшие от волнения губы. Этот жест был цепко запримечен его глазами, внимательно проследившими за движением розового кончика языка.       — Смотря, чего ты хочешь, ангелочек.       — Ну, например…       И тут чьей-то незримой рукой из закромов сознания была извлечена и вставлена в потёртый проигрыватель кассета с запыленным воспоминанием, уже почти забытым девушкой.       Её отец был плохим человеком, но всё же порой находились эпизоды, в ностальгию по которым Грейнджер могла впасть, ощущая благодарность за бесценные воспоминания. Одним из таких был давний случай из детства, когда соседские мальчишки дразнили её, а отец, узнав об этом, не вступился, не отчитал тех хулиганов или пожаловался их родителям, как сделали бы другие, — он научил Гермиону защищаться.       В эту секунду Гермиона как никогда раньше была благодарна отцу за привитый навык.       В глазах ублюдка замелькал похотливый интерес. Его невнимательность сыграла на руку Гермионе, когда она сжала ладошку в кулачок и со всей силы замахнулась ему в челюсть, откидывая от себя тело как минимум на пару сантиметров. От неожиданности он даже пошатнулся, а Грейнджер, не теряя попусту время, воспользовалась форой.       Она подлетела к комоду у входа, выхватив с полки ключи от пикапа Теодора вместе со своими кедами, и выбежала на лестничную площадку. На ходу Гермиона натянула обувь и ринулась к лестнице. Перепрыгивая ступени, порой даже сразу несколько, Грейнджер мысленно благодарила всех Богов и Нотта за то, что тот жил всего лишь на втором этаже.       Она не оглядывалась, чтобы лишний раз не терять времени, хоть и не слышала позади шагов. Пока.       Холодный вечерний воздух обдул её разгорячённое лицо, когда Гермиона выскочила на улицу.       Внутренности стягивало костяным корсетом, а участившемуся от паники и бега сердцу стало чертовски мало места в грудной клетке. Ей казалось, словно тысячи микротоков протекали одновременно по телу к солнечному сплетению и выпускали в него мощный заряд. Нестерпимая боль растекалась под мышцами. Грейнджер была готова разрыдаться почти по-детски и вольно сдаться в руки монстру от режущей боли в боку, усиливающейся с каждым новым шагом.       Чёрт возьми.       Она никогда в жизни столько не бегала, как за последнюю неделю.       Организм протестовал, как противный ребёнок, устроивший родителю в магазине истерику из-за некупленной игрушки, и показывал это всевозможными мерзкими способами.       Грёбаный предатель.       Грейнджер теперь не только не чувствовала себя хозяйкой положения — она даже своё тело перестала контролировать. Сначала оно возбуждается в руках насильника, а потом атакует её же болями. Чудесно. Всё и все играли против Гермионы в игре, правила которой решили утаить.       Грейнджер оглянулась назад, уже дойдя до пикапа, и искренне пожалела, что сделала это.       Он стоял всего в паре метров от неё, лениво навалившись на капот чёрного мустанга…       Такой чертовски расслабленный.       Довольный собой.       …Пока она со стороны была похожа на оленя в свете фар — возбуждённая, но в то же время совершенно напуганная.       Гермиона взвизгнула, когда ублюдок сделал шаг в её сторону и сразу же запрыгнула в машину, запираясь на замки. Для большего эффекта ему не хватало сказать «Бу!».       Незримое напряжение, наколённое до недопустимых значений, повисло в отделяющем их пространстве. Грейнджер не понимала, куда делась в этот момент паника, но, когда через лобовое стекло машины она смотрела на его лицо, пытаясь разглядеть в узких щелках глаза, чувствовала только любопытство.       Она пыталась найти зацепку. Понять. Откопать ответ на волнующий вопрос, любезно наградивший бессонницей.       Кто же… Что ты такое?       Каждая клеточка кожи, каждый волосок на теле наэлектризовались от сказанного им одними губами слова, заставившего кровь в жилах застыть.       Беги.       Угроза яснее некуда.       Берущая своё начало в потаённых животных глубинах души зловещая тьма плескалась в его глазах. Попробовать ступить в те мрачные подземелья — всё равно что поставить размашистую подпись в сделке с Дьяволом.       Обратного пути в его мире не существовало.       Видя, как его губы изогнулись в жестокой, обещающей, ухмылке, Грейнджер только сейчас смогла отчётливо увидеть, что во все их предыдущие «встречи» он был скорее наблюдающим со стороны котом, стратегически изучающим повадки мыши. Сегодня же мышеловки были расставлены, а коту оставалось лишь ждать, когда неосторожная лапка наступит не туда.       Нет, чёрт возьми.       Не сегодня, ублюдок.              Ей понадобилось меньше десяти секунд, чтобы завести мотор и с пронзительным визгом стирающихся об асфальт шин выехать с парковки.       Шоссе пустовало, лишь несколько машин проезжали мимо на средней скорости, пока Грейнджер вдавливала педаль в пол на максимум и уезжала как можно дальше от этого проклятого места.       Сотни мыслей кружили в голове одновременно, перебивая друг друга.       Ехать в полицейский участок? Сочтут сумасшедшей.       Возвращаться к себе в квартиру? Он уже будет поджидать там.       Гермиона обогнала неторопливо плетущийся ряд машин и свернула за поворот. Границы города заканчивались, а табличка с надписью «Будем ждать вашего возвращения!» печально провожала уезжающих.       Она потянулась к заднему карману шорт, пытаясь достать телефон, чтобы ввести в навигатор адрес родительского дома, когда через зеркало заднего вида её ослепило фарами чёрного мустанга. Грейнджер дёрнулась, потеряв управление, но уже спустя секунду крепче вцепилась в руль руками из-за посигналившей сбоку машины. Водитель агрессивно прокричал что-то неразборчивое и покрутил у виска указательным пальцем. Гермиона лишь фыркнула и сильнее вдавила по газам. Датчики на приборах показывали запредельные цифры, к которым эта развалюха Теодора была попросту не приспособлена, но Грейнджер игнорировала жалкие звуки, издаваемые машиной, и без оглядки ехала вперёд.       Фары встречной машины снова ослепили и только в тот момент Грейнджер поняла: она снова, чёрт возьми, плакала. За эту неделю девушка выплакала слёз больше, чем за всю жизнь, чувствуя по отношению к себе одновременно и ненависть за слабость, и много-много жалости.       Ей на шею будто повесили невидимый поводок, отныне контролирующий жизнь. Делала что-то неправильно — дёргали, как непослушную собаку, наказывали, правильно — вознаграждали никчёмными секундами шаткого умиротворения.       Господи, она так больше не могла.       Гермиона как раз подумала о том, что ей всё-таки стоит развернуть машину и поехать в полицию, когда вдали мелькнула знакомая табличка.       Она прищурилась заплаканными глазами, убеждаясь, что ей не показалось. В зеркалах снова мелькнули фары. Уехать от него она не сможет — ублюдок перекроет шоссе, сожжёт его к чёртовой матери, но доберётся до неё, однако… Она бы могла спрятаться от него в месте, которое знала, как свои пять пальцев.       Поместье Забини.       О заброшенной овдовевшей женщиной резиденции в городе ходило много слухов.       Кто-то говорил, что женщина сама убила своего мужа, когда-то влиятельного человека в городе, в стенах их же «семейного гнёздышка», а после, откупившись от местной полиции, рванула на юг начинать новую жизнь. Некоторые шептались, что поместье проклято, ведь сразу после того, как вдова покинула дом, ещё ни один человек не возвращался из него живым.       Гермиона не верила в эту чепуху попросту потому, что не раз бывала в поместье и постоянно возвращалась оттуда целой и невредимой.       Теодор впервые привёл её туда в свой день рождения, когда за их плечами было всего пару месяцев дружбы. Сначала Грейнджер не понимала, почему из всех мест в городе Нотт притащил их с Дафной в это жуткое место, пропитанное запахом гнилого бездушья, овеянное угрожающей аурой и олицетворяющее скрытое от чужих глаз логово чудовища из детских сказок, но потом… Потом он рассказал им всё.       О проведённом в стенах этого поместья детстве, о связанных с давними друзьями тёплых воспоминаниях и грёзах, что однажды он воссоединится с теми, дружбу которых ценил больше жизни.       Часть рассказанной им истории пропитала язык чувством недосказанности. Гермиона ещё тогда почувствовала, что Нотт что-то недоговаривал, когда ловко маневрировал в своём откровении, делясь им, точно зазубренным текстом, но оправдала его умалчивание нежеланием ворошить болезненное прошлое.       Пазл в голове медленно складывался.       Недосказанные отрывки заполнились предположениями.       Слова Теодора обрастали теориями.       — Они помогли мне выбраться из Сиэтла и вернуться сюда, когда я… Скажем так, перешёл дорогу не тем людям. Чёрт возьми, я всё ещё жив только благодаря им.       Гермиона яростно зарычала, злясь на себя и собственную глупость. Она импульсивно ударила по рулю раз, затем ещё один и резко свернула на вторую полосу, обгоняя грузовик. Снова скапливающиеся в уголках глаз слёзы жгли слизистую, скатывались с ресниц и ошпаривали нежную кожу лица.       Никогда ранее она не чувствовала себя такой беспомощной, жалкой и наивной… Как она могла быть такой слепой?       Изменившееся поведения Теодора, его «внезапные» дела, пропажи в те же дни, когда Мертвецы совершали преступления — достаточно было лишь провести красную нить между странностями Нотта, и правильный вывод напросился бы на «доску преступления» сам собой.       Вдалеке Грейнджер заметила поворот. Разросшиеся ветви деревьев бросали тени на одинокий фонарь, почти не освещающий старую дорогу, отчего видимости практически не было. Случайный путник, не знающий местность, вряд ли бы заметил указатель, поэтому Гермионе оставалось только молиться, что сталкеру не было известно об этом месте.       Справа перестраивался на вторую полосу пикап. Чем дальше они отъезжали от города, тем меньше фонарей освещали дорогу. Тогда Гермиона и поняла… это её, пожалуй, единственный шанс спутать ублюдка.       Она заглянула в зеркало заднего вида, и отсутствующий «на хвосте» мустанг только добавил уверенности: если она не совершит запланированное сейчас, другой возможности уже не будет.       Грейнджер увеличила скорость, дав возможность водителю пикапа перестроиться на её место, а сама в этот же миг заняла свободную полосу.       Непроизвольная улыбка от слабого чувства ликования расползлась по лицу.       — Получилось, — пробормотала она себе под нос, но всё же заглянула в зеркало заднего вида, перепроверяя. За ней ехала только громадная и медленная фура, практическая закрывающая её пикап собой. И никакого грёбаного мустанга.       Гермиона резко свернула на знакомую извилистую дорогу. Ветки деревьев ударили по лобовому стеклу, заставив и без того напряжённую до предела девушку вздрогнуть от неожиданности. Асфальтированную дорогу сменила просёлочная, машину раскачивало во все стороны. Неплотный грунт, попадающиеся под шины камни и склизкие корни деревьев делали все попытки Грейнджер разогнаться тщетными.       Она то и дело нервно оглядывалась назад, боясь увидеть отблеск фар преследующей машины.       Почему-то сейчас идея уехать одной в Богом забытое поместье в самой гуще леса Гермионе казалась уже не такой привлекательной.       Поздравляю, Грейнджер, ты стала той самой героиней ужасов, которая вместо того, чтобы убегать, идёт прямиком к маньяку в подвал.       Гермиона смахнула тревожные мысли и продолжила ехать, стараясь отвлекаться на разговоры радиоведущих, пока не заметила возвышающиеся над лесной местностью пики особняка, словно тянувшиеся к нависшими над ними мрачными тучами. Она резко остановилась, надавив по тормозам, заглушила мотор. Засунув в карман шорт телефон, предусмотрительно открытый на вкладке экстренного вызова 911, Грейнджер вышла из машины, бросив её в паре метров от густо разросшейся живой изгороди.       Поместье Забини, как и всегда, встречало зловещей тишиной, но сегодня Грейнджер не обращала на эту пугающую особенность дома, больше напоминающего готический собор, ни малейшего внимания. Наоборот, только в этом жутком месте она почувствовала утерянное ощущение уединения. Возможно потому, что окружающая особняк местность создавала ощущение, будто дом изолирован от остального мира и ты действительно один.       Гермиона торопливо шла по выложенной чёрно-белой плитке, уже расколотой временем и непогодой в некоторых местах.       Дом начал разрушаться, и об этом красноречиво говорил скрипящими половицами. Словно жаловался на одиночество и заброшенность. Она даже всем весом не успела наступить на лестницу, как та своими звуками спугнула, пожалуй, всю живность в округе. Грейнджер, поседевшая за эти дни на пару лет вперёд, относилась к их числу.       Оглянувшись в последний раз назад, где на неё смотрели только дремучие заросли деревьев и их ветки, напоминающие взбудораженной фантазии выпущенные когти, Гермиона наконец успокоилась и вошла в дом.       Холодный воздух обнял тело дуновеньем. Она поёжилась от пробежавшей под кожей дрожи.       Полумрак поглотил весь свет в доме, и только пробивающаяся через щели тусклая тень луны падала на пространство. Гермиона достала телефон из кармана и включила фонарик. Аккуратно шагая по треснувшему в некоторых местах покрытию, Грейнджер пробиралась к лестнице.       Она пересекла просторную гостиную и остановилась у чёрной мраморной лестницы, погрязшей под толстенным слоем пыли и паутины. Каждый раз, когда Гермиона приходила в особняк, воображением представлялось, как когда-то хозяйка этого дома, статная и величественная, спускалась по ней в своих роскошных одеяниях. В потёртых джинсовых шортах и безразмерной футболке Грейнджер одним своим видом оскорбляла это место.       Она преодолела всего пару ступеней, когда услышала звук, до боли напомнивший рёв заглушённого мотора.       Нет.       Это не то, чем кажется.       Внутреннюю часть ладони жгло от силы, с которой в нее впились ногти, оставляющей на нежной коже окровавленные полумесяцы. Гермиону трясло… но отнюдь не от холода. Она остановилась, прислушиваясь. И, когда на улице раздался звук закрывшейся от брелка машины, бросилась наверх к первому попавшемуся окну.       Второй этаж в сравнении с первым выглядел подозрительно убранным, будто… Будто кто-то здесь жил.       Грейнджер окаменела, когда, осторожно заглянув в окно, выглядывающее на парадную лестницу дома, увидела припаркованный почти у самого входа чёрный мустанг.       — Господи, — всхлипнула Гермиона, прижавшись к стене.       Она задрожала то ли из-за ветра, внезапно подувшего от распахнувшегося вслед за дверью окна, то ли снова от страха, то ли от всего и сразу, то ли от его…       — Ангел мой, тебе не кажется, что наша игра в прятки немного затянулась?       Гермиона не двигалась. Практически не дышала, мысленно просчитывая пути отступления. Их не было. Не загони она себя на второй этаж, могла бы выпрыгнуть хотя бы в окно, а сейчас… Она в любом случае пострадает. Или от последствий прыжка со второго этажа, или от чужих рук. Одно из двух.       Его охота началась, а она в ней — загнанный зверёк.       — Теперь мы играем в молчанку? — донеслась до неё эхом насмешка. Он всё ещё был внизу и почему-то не спешил подниматься наверх. Вряд ли он искал её там, Грейнджер была уверена, что ублюдок уже знал, где она прячется. — Ну, как скажешь. Люблю немного поиграть с едой, перед тем, как ею полакомиться.       Грейнджер сделала лишь один неосторожный шаг, как пол под ней издал скрип. Она сморщилась. Желание ударить себя за такую неосмотрительную ошибку никогда ещё не было таким сильным. Единственный звук в затаившемся доме только что выдал её с потрохами. Не думая даже единожды, Гермиона рванула к самой дальней комнате.       Органы слуха работали на максимуме. Все чувства обострились. Даже в тот ненавистный вечер в доме, когда она верила, что всё-таки сможет убежать от него, Гермиона не ощущала настолько необузданной паники. Паранойи. Тогда она надеялась, что кто-то услышит её, кто-то спасёт или она в любом случае сможет вырваться, а сейчас…       Она была заперта в доме со своим насильником.       Один на один.       В его руках была её жизнь.       Он или надругается над ней, а после запрёт где-нибудь прикованную до следующего рандеву, или убьёт, и никто из родных, друзей никогда не узнает, что случилось с Гермионой Грейнджер в последнюю ночь её жизни.       Они даже не смогут её найти.       Если, конечно, будет что искать… Может, уже через пару часов её расчленённое тело будет погребено под землей на съедение насекомым, а в качестве трофея это жалкое подобие коллекционера оставит себе лишь прядь волос.       Нет.       Хватит.       Она не умрёт сегодня. Только не от рук больного садиста.       Полная решимости, Гермиона влетела в самую последнюю комнату и сразу же заперлась. Петли скрипели так, словно едва держали дверь, не говоря уже о замке. Но слёзы облегчения потекли по щекам, когда Грейнджер, оглянувшись, поняла, в какую комнату судьба привела девушку, решив, что её время сыграть в ящик ещё не наступило.              Однажды, решив переночевать в этом месте, они с Дафной и Тео напились так сильно, что предложение сыграть в «русскую рулетку» показалось весёлой авантюрой, а вопрос, откуда Нотт знает, где в этом доме лежит револьвер, не посетил ни пьяную голову ночью, ни похмельную утром.       Она обошла старый диван в пыльной библиотеке, на ходу смахнув с полки стеллажа грязь. Последний раз, когда Гермиона приезжала сюда одна, она даже немного прибиралась здесь и забрала с собой парочку редких изданий.       Облегчённый вздох сорвался с губ, когда Гермиона увидела ту самую половицу, не прибитую к полу гвоздями, как остальные.       Ветер пригнал к ней звук его неторопливых шагов, приближающихся к последней комнате, и Грейнджер без капли сомнения достала револьвер.       Они с Дафной и Тео использовали вместо настоящих пуль оливки, но ублюдку не обязательно было знать, что оружие не заряжено.       Эффект — вот что имело значение.       Если желаемое будет достигнуто, она хотя бы выберется отсюда, а дальше… Остановимся пока на том, что ей нужно хотя бы выжить сегодня.       — Ты же знаешь, что я тебя найду, — его голос звучал скучающе.       Гермиона крепче перехватила оружие и снова вернулась к стене у двери. Когда ублюдок выбьет её — она даже не сомневалась, что он это сделает, — Грейнджер окажется у него за спиной, и тогда-то дело будет сделано.       — Выходи сама, и я обещаю не причинять тебе боли… Много.       Гермиона зажмурилась, услышав его голос за стеной. Одно лишь яростное сердцебиение выдавало её нахождение, не говоря уже о скрипящих даже при малейшем движении половицах. Она вцепилась в револьвер мёртвой хваткой, словно в нём был заточён источник жизни, и приняла выжидающую позицию.       Всё вокруг затаилось.       Время замедлилось.       Казалось, будто даже дом ожил и с интересом наблюдал за происходящим в его стенах.       — Не говори потом, что я не предупреждал, — сказал он небрежно и жестоко разбил хрупкую тишину на осколки, когда мощным ударом вынес дверь.       Гермиона зажмурилась от хлопка и притаилась. Он прошёл в комнату, самонадеянно не оглядываясь. Напыщенный индюк. У Грейнджер был всего один шанс, прежде чем он поймёт по дыханию, что она сзади. Психопаты, как правило, острее реагируют на мир, а органы их чувств часто улавливают такие звуки и ощущения, на которые не обратил бы внимание ни один здравомыслящий человек.       Его привычная чёрная толстовка отсутствовала, — хотя она точно помнила, что у Нотта он был в ней — вместо неё сейчас только футболка. Недостаточно прилегающая к телу, чтобы обтянуть все крепкие мышцы, но достаточно для подчеркивания красивого рельефа его сильной спины и татуировок на руках. Чернила, окрасившие оба рукава едва различимыми в темноте рисунками, делали его вид ещё мрачнее и… мужественнее.       Действительно? Ты об этом сейчас будешь думать?       Словно услышав её мысли, ублюдок резко развернулся. Только не учёл, что Гермиона была быстрее и проворнее, отчего к тому моменту, как он смотрел на неё с сардонической ухмылкой, дуло пистолета уже было наведено на его грудь.       — Дерзко.       — Я умею удивлять.       — Поэтому я тебя и выбрал.       — Если это была попытка сделать комплимент, то очень дерьмовая.       Ублюдок издал смешок и сделал к ней шаг, будто это не его жизни угрожали холодным оружием.       — Отойди от меня.       — Тебе бы поработать немного над техникой запугивания и правильно научиться держать пистолет, — говорил он беззаботно, продолжая приближаться к ней, пока Гермиона, сама того не замечая, загоняла себя в угол. — Тогда бы я поставил тебе твёрдое «превосходно», а пока… Уж прости, детка, но только натянутое «удовлетворительно».       — Отойди, — процедила Грейнджер, всё ещё держа дуло пистолета у его груди, но уже не так уверенно, как минутой ранее. Руки тряслись вместе с зажатым в них револьвером, а тело всё меньше поддавалось контролю. — Или я выстрелю.       — Стреляй.       И для пущего драматизма, будто они участвовали в постановке школьного театра, ублюдок поднял руки ладонями наружу. Он чуть склонил к левому плечу голову, заинтригованно взглянув на неё. Сдерживал улыбку. Грейнджер была готова дать руку на отсечение, что все её сомнения и переживания писались субтитрами на лице. Его расслабленная, даже ленивая поза и блеск любопытства в глазах показательнее любых слов говорили, что он был абсолютно уверен: её угрозы — пустое разбрасывание лживыми обещаниями. Он чувствовал, как подавить одним своим видом таких, как она, знал: она слабая и, в отличие от него, никогда не сможет причинить боль другому человеку, насколько сильно бы её не ранили.       — Только потом придётся немного помучиться с оттиранием моих мозгов со стен, искать место, где спрятать труп, тебе это надо? — небрежно рассуждал он. — Как минимум две недели тебе будет казаться, что все видят кровь на твоих руках, а ты будешь смывать её с себя до мозолей. Всё дойдёт до такой паранойи, что ты сама пойдешь в полицию и сдашься. А дальше девять лет в заключении, если повезёт, и угробленный остаток жизни. Так что давай, ангелочек, — он подошёл в упор к дулу, — стреляй в меня.       — Не приближайся.       Голосовые связки тряслись. Маска фальшивой храбрости тлела на лице под его испытующим взглядом.       — Он хоть заряжен?       — Хочешь проверить? — впилась в него злобным взглядом Гермиона.       — Умираю от любопытства.       Грейнджер отступила назад. Он сделал ещё один шаг ей навстречу. Выглядел при этом как хищник, что уже загнал добычу в ловушку и готовился в трапезе. Паника накрыла Гермионе рот своей невидимой ледяной рукой, когда она отступила снова и уткнулась спиной в стену позади.       — П-пожалуйста, не подходи ко мне, — всхлипнула Гермиона.       В глазах снова запекло от собравшихся в очереди друг за другом слёз.       — Всё? Храбрость закончилась?       Ублюдок издевался над ней. Мерзко и глумливо. Он подошёл практически вплотную, и только револьвер, который Грейнджер ослабленными руками всё ещё держала при себе, мешал ему снова полностью накрыть её своим телом. Гермиона переместила пальцы на курок, когда его ладонь накрыла дуло пистолета и резко вырвала из её рук. Всхлип зародился в груди, но, храня достоинство при себе, Гермиона проглотила его и смахнула с век слёзы.       — Разве родители тебе не говорили? — провёл он холодным металлом пистолета по её щеке. Она дрожала похлеще осинового листа на ветру, когда помимо оружия ощутила проникнувшие под её футболку холодные руки. — Оружие деткам не игрушки.       Грейнджер резко отвернулась к противоположной стене, предоставляя ему доступ только на разглядывание своего профиля, и упрямо уставилась вперёд.       — И к чему сегодня ты меня принудишь?       — Сегодня ты сделаешь всё сама, — довольно протянул он, проведя дулом по линии челюсти.       Он молча достал что-то блеснувшее в кармане его джинсов. Чувство любопытства пересилило Гермиону. И лучше бы она туда всё-таки не смотрела… Ногой ублюдок развёл ей бёдра, пресекая любые попытки Грейнджер ретироваться, и, смотря в глаза, один за одним заряжал барабан пулями.       Секунда, вторая… Господи.       Он собирался сыграть с жизнью Гермионы в «русскую рулетку».       Тело забилось в панических конвульсиях. Ни о какой гордости больше не было и речи. Если это спасёт ей жизнь — она решительно была готова пойти на самые отвратительные унижения, лишь бы избежать страшного.       — Отпусти! — взмолила она, вцепившись в его плечи. — Отпусти меня!       Душный, сухой и затхлый запах смерти поглотил всё пространство.       Сука с косой стояла за её спиной.       Похоже, сегодня она всё-таки сыграет в ящик. Только вершить её судьбу будет не Бог, а возомнившее себя подражателем его создание.       Отверстия заполнялись один за одним, а звук прокрученного барабана знаменовал утерянную Грейнджер веру в удачу и приближающийся марш победителя.       Он резко дёрнул её на себя, явно сделав это специально, чтобы от невозможности среагировать она практически рухнула ему в руки. Как безвольная кукла. Гермиона неуклюже боролась с ним, пытаясь вырваться из захвата, но единственными результатами её попыток вновь и вновь становились быстро забивающиеся мышцы и его усиливающаяся хватка.       — Тебе самой ещё не надоело со мной бороться?       — Смирись с этим! — яростно выкрикнула она ему в лицо, сморгнув застывшие в глазах слёзы. — Я никогда, слышишь, никогда не перестану сопротивляться тебе! Ты можешь насиловать меня, продолжать унижать и пытаться манипулировать, но знай, я никогда добровольно не подчинюсь тебе!              — А мне казалось, ты уже должна была усвоить, — он приблизился к ней и крепко обхватил горло рукой, перекрывая доступ кислорода лёгким. — Чем больше ты сопротивляешься, тем твёрже я становлюсь.       Гермиона зарычала от гнева на него, но гораздо больше на себя, оттого как явно ощутила пульсацию между бёдрами.       Тело словно подавало ответные реакции на его слова.       Он не имел права оказывать на неё такой эффект. Он был психопатом, насильником и грёбаным убийцей, а её физические реакции реагировали на него так, будто он был её любовником.       — Я хотел быть хорошим с тобой, Гермиона, — вновь заговорил он угрожающим шёпотом, фокусируя взгляд лишь на движении собственного пальца. Можно было бы даже сказать, что он заботливо поглаживал её шею, если бы периодически не надавливал на адамово яблоко так, словно представлял, как то хрустнет. — Но раз ты продолжаешь упорно мне сопротивляться, значит, у меня не остаётся другого выбора.       Он схватил края её футболки и резко потянул в стороны. Гермиона вскрикнула от потрясения, когда звук треснувшей ткани резанул по перепонкам. Ублюдок, не церемонясь, сдёрнул с неё лоскутки и бросил на пол.       — На колени.       Он приставил дуло пистолета к её виску и приказал холодным, беспристрастным голосом, показывая всем своим видом — игры закончились.       На его губах больше не красовалась наглая ухмылка, к которой, как оказалось, Гермиона уже даже успела привыкнуть, а глаза… Вот теперь-то они действительно были чёрными. Полностью лишение цвета, чувств и души. Там было настолько пусто и бесчеловечно, что она физически ощущала, как от его взгляда стыли внутренности.       Гермиона сморгнула слезу, задевшую нижний ряд дрогнувших ресниц, и повиновалась приказу. Половицы заскрипели, пустив по дому устрашающее эхо, и царапнули нежную кожу коленей. Грейнджер сморщилась, ощутив противное жжение от ряда ссадин, оставленных гниющим деревом.       Она подняла на него взгляд, уставившись в терпеливом ожидании, пока колени краснели от положения в самой жалкой и унизительной позе из всех, в которой Грейнджер только могла предстать перед ним. Он усмехнулся, явно довольствуясь её неудобством, и медленно повёл холодным дулом пистолета по линиям лица Гермионы, пока не достиг покрасневших губ.       — Открой, — потребовал он, надавив дулом на мягкую кожу. Гермиона пресекла бесконечное жалостное хныканье и, не решаясь играть с его выдержкой, приоткрыла рот. — Шире. Да, вот так.       Он положил руку на макушку и пригладил волосы ладонью, хваля её, как какую-то послушную собачонку.       — Умница. Я знал, что быстро научу тебя послушанию, маленькая сучка.       Да, и правда, как собачонку.       Он протолкнул ей в рот металл, задевая ребристое нёбо. Рвотный позыв от мерзкого привкуса на рецепторах зародился в груди. Гермиона попыталась отодвинуться, но он перехватил её за шею сзади, заставляя принять длину револьвера.       — Блядь, расслабься и просто соси его, — раздражённо шлёпнул он ладонью по её щеке, заставляя Грейнджер подавиться собственным возмущением. — Я не собираюсь простреливать твою глотку.       Пощёчина была слабой, едва ощутимой на лице, зато там внизу… влага медленно стекла с половых губ на хлопок нижнего белья. Гермиона поёрзала, попытавшись отвлечься от того, как всё тянуло между бёдрами в нужде быть заполненной.       Острые ощущения раскачивали на эмоциональных качелях. Если бы не сильные руки, контролирующие даже длину, до которой ей позволялось захватывать ствол царапающего нёба револьвера, она бы давно взлетела высоко к небесам, чтобы затем… разбиться о заманчивую тьму собственных пороков. Адреналин и ужас плели свои нити, готовя ловушку для запутавшейся в желаниях и страхах души.       Гермиона шумно втянула воздух, когда он вынул изо рта оружие. Тяжёлая одышка напала на лёгкие. Грейнджер подняла взгляд, встречаясь с его ответным. Ублюдок упивался своим положением, властью над ней и её мольбой.       Полуголая слабая девушка на коленях. Ну не идеальная ли мужская фантазия?       Внезапный пронзительный визг вместе с оглушительным звуком выстрела пронзил пространство библиотеки. Страх стянул колючей проволокой дрожащее сердце. Лишённая дара речи Гермиона медленно повернула голову по направлению его вытянутой руки. Пуля прошла сквозь дерево пустого книжного стеллажа, оставляя дыру.       — Хм-м, действительно работает, — хмыкнул он и покрутил револьвер в руках, словно ребёнок, в руках которого оказалась новая игрушка.       — Т-ты… Ты… ненормальный.       — А ты не первая, кто мне об этом говорит, — равнодушно отмахнулся он. — Но мы же не собираемся разбрасываться ярлыками, — приподнял он пистолетом голову Гермионы, возвращая к себе внимание.       Его представшее во всей красе порочное «Я» и пистолет сделали Грейнджер действительно податливой и кроткой.       — Я вижу, принуждать, — он хмыкнул, изобразив кавычки пальцами, — мне тебя больше не нужно, да?              — В твоих мечтах.       — В моих мечтах я делаю с тобой вещи и похуже.       Гермиона сглотнула.       — Хочешь, расскажу об одной из сотни? Твой ротик, мой член в нём и…       — Пошёл к чёрту, — огрызнулась Грейнджер и попыталась подняться, но он прокрутил барабан револьвера, щёлкнув курок. Предупреждение было ясным. Гермиона клацнула зубами, вновь встав на колени, и нагло спросила: — Не боишься, что откушу?       — Не боишься сдохнуть от пули между глаз? — небрежно парировал он и как ни в чём не бывало продолжил водить дулом по линиям лица и ниже.       Грейнджер была оголённым проводом. Достаточно лишь одного случайного нажатия, и тело пронзит током.       Гермиону нескончаемо трясло, словно кто-то раз за разом окатывал её ледяной водой. Не решаясь больше вступать с ним в словесную битву и унижаться поражением, Грейнджер дрожащими руками потянулась к ремню. Он внимательно наблюдал за неуклюжими движениями. Спустя пару попыток она наконец вытащила кончик, расстегнув ремень за металлическую пряжку. Неуверенно подняв на него взгляд, Гермиона встретилась с нетерпеливым, даже… раздражённым ожиданием и всё-таки не смогла удержаться от вопроса:       — Наверное, это будет странно звучать, учитывая, как бесчеловечно ты обращался со мной во все наши… встречи, но почему мне кажется, что сегодня ты на меня за что-то злишься?       — Ты убегаешь, прячешься от меня и продолжаешь мне сопротивляться, — к удивлению Грейнджер, ответил он откровенно, — когда я довольно-таки ясно выразил свои намерения на твой счёт.       — Ты принуждаешь меня.       — Скорее, подталкиваю к неизбежному, — исправил он её. — Детка, ты в любом случае будешь моей. И либо дальше ты миришься с этим, либо я буду продолжать принуждать тебя. Не люблю непослушание…       — Детская травма? — не сдержала саркастичный комментарий Грейнджер.       Уголок его губы лишь слегка дёрнулся в слабой улыбке. Он проигнорировал колкость и закончил сказанное:       — …Поэтому в твоих же интересах не пробуждать во мне то, что сегодня тебя явно не очень устраивает. Поверь, я бываю заботливым.       — Слабо верится.       — Вот увидишь.       Словно подтверждая свои слова, он мягко провёл большим пальцем по её подбородку. Возможно, это бы даже слегка расслабило Гермиону, если бы дуло грёбаного револьвера всё ещё не было плотно прижато ко лбу. Всеми своими действиями и словами ублюдок ярко показывал, каково это… быть с ним.       Всё равно что ходить по хлипкому мостику над обрывом, не зная, что именно тебя ждёт внизу: камни, тут же расколющие череп надвое, или мягкая гладь, точно любовница, принимающая в свои объятия. Прыгать с обрыва в воду, не думая, что внизу, вместо плещущихся волн, подводные валуны могут разодрать тело в клочья, а верить только в мягкое погружение. Лететь с парашютом, колечко которого заклинит в полёте и отпустит только в паре метров от земли.       Он — верхушка айсберга. Безопасная со стороны, смертоносная, если позволить себе заглянуть глубже.       Он — грех в человеческом обличье.       — А теперь будь послушной девочкой, прекрати занимать свой хорошенький ротик бессмысленной болтовней и займись уже, блядь, делом.       Вот оно.       То, о чём она говорила.       Абсолютное отсутствие стабильности.       Быть с ним — постоянно бродить по минному полю, когда достаточно одного неаккуратного действия, чтобы снести всё к чёртовой матери.       Быть с ним — это когда он язвительный и весёлый, а в следующую секунду смотрит так, будто готов прострелить тебе голову насквозь, а после с обожанием оставить на хладном теле немного финальных штрихов своей «картины любви» надрезами и брызгами крови.       Неуравновешенно, вспыльчиво, невменяемо и чертовски, блядь, болезненно… вот, каково это быть с психопатом.       Гермиона опустила взгляд и ухватилась пальчиками за пуговицу. Достаточно было лишь немного потянуть, чтобы следом разъехалась и молния. Она чуть приспустила ткань, предоставляя себе возможность увидеть выточенные косые мышцы и каллиграфично выбитое внизу торса: «Ад пуст. Все черти здесь».       Шекспир.       Оригинально.       — Если тебя так впечатлило это, уже предвкушаю твою реакцию на то, что чуть ниже, — от его напыщенного тона Гермиона вздрогнула, поняв, что минимум секунд десять неотрывно смотрела на татуировку.       — Тебе когда-нибудь говорили, что ты слишком самодоволен?       — А ты чрезмерно болтлива, но я же тактично молчу об этом, — звучал он так, будто был на пределе. — Клянусь твоим любимым Богом, Грейнджер, если, проверяя мою выдержку, ты решила поиграть со мной в свои игры, то сейчас ты не в самом выгодном положении для этого.       Барабан револьвера снова показательно щёлкнул.       Гермиона снова вздрогнула.       — Или ты делаешь так, чтобы хорошо было обоим, или я выебу твою глотку сам. Выбирай.       Предоставленный им «выбор» звучал так же убого, как если бы грешному в аду предоставляли варианты вечной пытки. Вариться в котле, быть замученными чертями, истязаться собственными фобиями… Все одинаково паршивы.       Грейнджер потянула вниз джинсы вместе с его боксёрами, и упругий член выпрыгнул из ткани, практически сразу задевая головкой её губы. Она едва не подавилась собственным вдохом, когда увидела блеснувший ампалланг и штангу, продетую через ствол чуть ниже.       ГосподиБоже.       Да, она была права.       Он — грех, сам Дьявол, а её участь отныне — гнить во втором круге ада, заточённой своим совратителем.       Налитая гладкая головка манила, а толстый член, вдоль которого плелась сине-зелёная венозная вышивка, делала половой орган до неприличия красивым. Он едва умещался в руке, когда Грейнджер, сама того не успев осознать, обхватила его, проведя ладонью по стволу. Сдержанный рык раздался над головой, когда она коснулась пальчиками уздечки, распределяя естественную смазку.       — М-м, я же говорил, что понравится, — протянул он, явно зная, что его члену было самое место перед камерами у порнооператоров. — Можешь попробовать. В отличие от меня, он не кусается.       Гермиона сдержала порыв закатить глаза и потянулась рукой к очкам, намереваясь их снять для удобства, когда он резко перехватил её кисть.       — Оставь их. Хочу, чтобы ты видела каждую каплю, когда я буду кончать на твоё лицо.       А вот теперь сдержаться не удалось. И, наверное, с её стороны это было слишком дерзкой смелостью — закатывать глаза перед тем, кто всё ещё держал пистолет наготове.       Прежде чем она успела вставить слово, он грубо толкнулся в рот, снова схватив её за волосы. Холодная штанга зацепилась за зубы, коснулась нёба и поцарапала горло. Металлический привкус крови вмиг стёр надежды Гермионы на то, что происходящее всё-таки будет приятным. А когда он продолжил погружаться всё глубже и глубже, игнорируя её рвотные откашливания и судорожные вдохи, Грейнджер поняла, что его предоставление выбора было пущенной в глаза пылью.       — Блядь, расслабь горло, — злился он на её попытки отпрянуть. — Ты делаешь хуже только себе.       Гермиона упёрлась ладонями в его бёдра, чтобы отодвинуться. Не получилось. Своим противостоянием ему она только пробудила оскалившегося монстра. Он толкнул Грейнджер, полностью прижав к стене. И будто этого было недостаточно, чтобы окончательно лишить её контроля над собственным телом, ублюдок резко отдёрнул обе её руки от себя и вытянул наверх, крепя свободной ладонью к стене.       Она практически не могла дышать, а он самым настоящим образом долбился о стенки горла. Не могла двигаться, пока он совершал всё возможное, чтобы окончательно надругаться над хрупким девичьим телом.       Каждый раз, когда Гермиона пыталась плотнее сомкнуть рот вокруг ствола, почти кусая, ублюдок изощрялся в своей пытке. Он вводил член так глубоко, насколько это позволяла её физиология, и задерживался в таком состоянии на пару секунд. Грёбаный психопат будто заделался целью добраться до трахеи. Лёгкие Грейнджер захлёбывались от недостаточности. Как бы сильно Гермиона не пыталась восстановить дыхание, он делал всё возможное, чтобы истязать её до крайнего бессилия, когда бороться с ним она будет просто не в состоянии.       Слёзы навернулись на глазах от ярости, отвращения и от того, как он заставлял давиться собственными вдохами и слюнями, доставляя удовольствия себе и в то же время абсолютно разрушая её.       Слюна, неконтролируемо вытекающая изо рта от интенсивности его толчков, капала на подбородок, делая происходящее до неприличия порочным. Её хлюпающие губы аккомпанировали его тяжёлому дыханию — два омерзительно пошлых звука наполняли этот дом жизнью. Челюсть немела, а уголки губ щипало от образовавшихся его толщиной растяжений. Руки всё сильнее затекали от неудобного положения. Больно было везде, но сильнее всего кололо в сердце, принявшее даже раньше разума, что происходящее её возбуждало.       Достаточно было лишь просунуть руку в трусы и увидеть — никогда ранее она не была настолько мокрой, как сейчас.       Гермиона наконец успокоила дыхание, делая короткие вдохи носом. И тогда сама же повела головой вперёд так, чтобы сделать приятную для него стимуляцию. Наконец ощутив… её смирение, ублюдок издал довольный смешок и отпустил руки Грейнджер, наверняка посиневшие в кистях. Она почувствовала его одобряющее поглаживание на макушке, когда самостоятельно насадилась на длину, по мере возможности, а рукой помогла себе обхватить оставшуюся часть.       — Вот видишь, я же говорил, что умею быть заботливым, — с обожанием, застывшим в глазах, смотрел он на неё, пока Гермиона собирала языком свою же слюну с головки, перемешанную с солоноватым вкусом предэякулята. — Давай, детка, пососи мой член, как послушная маленькая шлюшка.       Влажно причмокнув, Грейнджер выпустила член из горячего рта и провела языком линию по всему стволу. Он блаженно откинул голову, издав глубокий гортанный стон, когда кончиком языка Гермиона поласкала чувствительную уздечку. Приятное натяжение у корней вынудило из Грейнджер тихое хныканье, когда он намотал одной рукой кудри на кулак, снова полностью контролируя каждое поступательное движение, а другой — до сих пор крепко держал пистолет, но уже направляя не на голову, а куда-то в стену.       Она игнорировала нарастающее до взрывоопасного искупления напряжение внизу живота, когда снова вобрала его в рот. Приятная тяжесть члена давила на язык. Поджав бёдра, Гермиона едва не пискнула от чувствительности клитора, которому, казалось, достаточно было лишь одной стимуляции, чтобы подарить телу эйфорию. Попытавшись отвлечься от болезненных ощущений, Грейнджер полностью сосредоточилась на доставлении удовольствия ему и сама не заметила, как уже спустя пару минут постанывала в член каждый раз, когда головка задевала заднюю стенку горла.       — Блядь, да… — дышал он хрипло. Совсем немного он покачивал бёдрами, не так жестоко, как в начале, скорее больше помогал себе приблизить разрядку и сделать её… ярче. — Этот ротик был создан для того, чтобы его трахали.       Гермиона закатила глаза на его пошлый комментарий. Она двигала шеей взад-вперёд и с той же частотой водила рукой по стволу, когда он резко дёрнул Грейнджер за волосы, вынуждая выпустить член изо рта.       Густая ниточка из слюны и смазки тянулась от его уздечки до распухших и ноющих губ Гермионы. Она подняла на него взгляд, пытаясь понять, почему он остановил её. Омрачённые похотью глаза смотрели с вожделением, и Грейнджер даже не хотела думать, как извращённо выглядела в этом жалком положении перед ним.       Вся в слюне и смазке, с растёкшейся тушью и стонущая, как последняя проститутка.       Врата в рай только от этого уже стремительно закрывались перед ней, а они ещё даже не потрахались.       Прекрасно, ты уже думаешь о сексе с ним.       — Я заполню твоё горло и запачкаю это хорошенькое личико, — его голос сочился жуткой похотью. — Я, блядь, помечу всю тебя, и ты примешь каждую каплю.       Грейнджер собрала языком их вкус с губ и послушно приподняла грудь, когда дуло револьвера предостерегающе нависло в дюймах от макушки. Она обхватила ладонями грудь и, попытавшись его… задобрить, немного потеребила соски. Ублюдок ухмыльнулся, явно оставшись довольным её шлюшьим представлением.       Одной рукой он крепко обхватил себя, начав учащённо водить по стволу, а другой так же сильно сжимал рукоять пистолета.       Гермиона словно очнулась после сладкого сна, вновь ощутив себя с ним как на пороховой бочке. Когда дуло револьвера оказалось приставлено к её виску, вспомнила, почему все книги по психологии предупреждали, что в компании психопата нельзя ни на секунду позволять себе расслабиться.       Как хищник, он учует запах страха и тут же поспешит кинуться.       Гермиона прикрыла глаза, но он сразу же грубо потребовал:       — Смотри на меня.       Она взглянула на него влажными глазами. Сердце в груди как будто перестало биться, а дыхание стало таким ровным, словно тело уже чувствовало приближение неминуемого и готовилось.       — Умоляй меня.       — Ч-то?       — Теперь я — твой Бог, — от одного лишь ледяного тона, которым он говорил, можно было заработать ангину, а острым взглядом перерезать глотку. — Умоляй о пощаде, ангелочек, или встретишься со своим создателем.       Грейнджер хотелось быть верной своим принципам и едко ответить ему, но страх вселился в неё живой материей и полностью завладел механизмами тела. Дрожащим голосом она смогла только вымолвить:       — Пожалуйста.       — Не слышу.       — Прошу тебя.       — Будь конкретнее, — вовсю издевался он над ней, пока продолжал надрачивать свой грёбаный член, похлопывая головкой по её губам. — О чём именно ты просишь?       — Н-не убивай меня, — сморгнула слезу Гермиона, разбившуюся о пол, как в эти самые секунды окончательно разбивалась гордость. — Я сделаю всё, что угодно. Буду послушной, буду…       — Будь моей.       Она сглотнула комок нервов, вставший поперёк горла, услышав давление пальца на курок. Это не было предупреждением, угрозой — это было принуждением. Ни секунды на размышления, ни права выбора. Самой гадкой манипуляцией этот грёбаный психопат просто вынудил из неё:       — Я буду… Я буду твоей.       И всё.       Щелчок.       Выстрел.       Её имя вписано в сделке с Дьяволом.       — Паф, — изобразил он звук, только что раздавшийся в сантиметрах над головой.       Гермиона неверяще повернула голову вправо, где прямо в стене красовалась дыра от пули, а после снова медленно посмотрела на него как раз в тот момент, когда струя густой спермы осыпала каплями лицо. Кремовые разводы орошали стёкла очков, покрывали розовый язычок, даря рецепторам возможность распробовать его на вкус, и грязно стекали ниже по подбородку. Его семя растянулось в линии на приподнятой упругой груди, создавая грёбаное солёное месиво из слюны и разрядки на теле.       Она не успела опомниться от случившегося, как он резко дёрнул её на себя за руку, заставляя из-за затекших мышц неуклюже подняться, и вцепился в губы яростным поцелуем.       Его губы, мягкие и тёплые, на её, искусанных и холодных, не должны ощущаться как гармоничное сочетание оттенков на палитре кропотливого художника. Но почему-то ощущались. И это так чертовски неправильно, что ей бы стоило воспользоваться помутнением его сознания и сбежать, но непослушное сердце опутывало разум в колючую проволоку.       Грейнджер истязала его рот языком, пока своим он пробовал себя на вкус, и специально сильно кусала губу, пытаясь восполнить баланс в причинении вреда друг другу. Гермиона улыбалась в поцелуе, держа его за шею и продолжая свою грязную игру, оставляла ногтями алые полосы на коже. Капли крови на губах от силы её укусов и его низкий грудной стон, больше напоминающий животное рычание — стали финальной точкой в их симфонии обоюдного надругательства.       Желаемое достигнуто.       Оставалось только одно.       — Моя, — горячо выдохнул он ей в покалывающие от жаркого поцелуя губы. Грейнджер тяжело дышала, смотря в его глаза через отделяющую их друг от друга маску, и чувствовала, как бесстыдно его руки метили оголённые участки кожи. — Теперь ты моя.       Гермиона изобразила улыбку, чтобы ввести его в заблуждение.       — Твоя.       В тот же момент, когда ублюдок расслабился, ослабив на ней свою хватку, Грейнджер воспользовалась моментом.       Она вцепилась в маску и сорвала её с лица.       Отражающаяся бесовщина в знакомых гетерохроматических глазах парализовала шоком тело.       Секунда, вторая…       — Малфой.