Глава XXVII.

      Сенатская площадь. Много людей, в частности военных. Над ними серое мутное небо, а на земле такой же серый грязный снег. Медный всадник зловеще возвышается в середине. Кажется, будто сам Пётр I вместе с декабристами восстал против нынешней власти. Атмосфера очень напряжённая и давящая.       В первых рядах, среди военных, стоит Иван Иванович рядом с каким-то человеком, который, как и Пущин, одет не по форме. Иван Иванович обеспокоенно смотрит в даль, его мантия развевается на ветру, вместе с тем этот самый ветер беспощадно треплет и его русые волосы. Человек, стоящий рядом с ним, резко направляет пистолет в генерала в центре площади, который был никто иной, как Михаил Милорадович. Раздаётся выстрел. Генерал падает с лошади.        Напыщенное спокойствие и без того встревоженного Пущина сменяется его порывистым движением в сторону стрелявшего.       — Что ты сделал?! Зачем? — вскрикнул он и схватил стрелявшего за грудки.       — Он сказал! — оправдывался тот.       — И что?! Зачем же убивать? Зачем мараться в крови? — Иван Иванович злостно ударил его и отбросил на землю.       — А ты, что же, думал, мы здесь вышли хороводы водить? Мы пришли свергать власть!       — Мы пришли менять её… — Пущин достал пистолет и направил на него. — Вот уж не думал, что ты способен лишь на то, чтобы выстрелить в спину.       — А ты стреляй! Стреляй, глядя мне в глаза, раз такой честный!       — Иван Иванович! — из толпы показался князь Волконский. — Успокойся!       — Мы теперь станем убивать каждого, кто не понравился, да? Ежели б так можно было, все уже давно бы друг друга перестреляли и перерезали, — Пущин убрал пистолет обратно и обратился непосредственно к князю: — Разве для этого мы сюда вышли, Сергей Григорьевич?       — Нет, — князь Сергей подошёл к Ивану Ивановичу и положил руку ему на плечо. — Прошу, успокойся, милый друг. Трубецкой здесь?       — Испугался Трубецкой. Трус! — вставил откуда-то появившийся Кондратий Фёдорович.       — Думаю, он просто разочаровался, — ответил Пущин. Рылеев хотел что-то возразить, однако он резко продолжил: — Я не защищаю его. Он не прав, ибо это не дело. Совсем не дело.       Раздалось ещё несколько выстрелов.       «Встанет всё на места, раз, два, три…»       Оля проснулась и резко открыла глаза. Она, сбивчиво дыша, лихорадочно оглядела тёмную комнату. В один момент княжна вскочила и распахнула окно. Она прислонилась головой к оконной раме и вдохнула ледяной воздух. Холод немного приводил её в себя и помогал упорядочить мысли.       «Что же это было?..» — думала Ольга, глядя на заснеженный мёртвый сад.       Деревья, укутанные в снежное, блестящее от лунного света, покрывало, напоминали приведений. Общую картину дополняла звенящая тишина, отчего казалось, будто всё вокруг заснуло вечным ледяным сном и никогда уже не проснётся.       Княжна взяла с карниза снег и умылась им, после чего отошла от окна, не в силах дальше смотреть на эту безжизненную картину природы, и, скрестив руки на груди, прислонилась спиной к ближайшей стене.       Впрочем, зачем же думать над тем, что это был за сон? Это был очередной кошмар, один из тех, что несколько ночей подряд снились Оле после восстания. Однако этот был особенным… Он был уж слишком реалистичен, в отличие от предыдущих, где она просто бегала и кого-то (если точнее, Пущина) искала. К тому же, в этом сне её будто и не было вовсе, Оля видела всё откуда-то со стороны.       «Какой ужасный сон! Что же он может значить?.. Прямо, как и не сон, а по-настоящему… А вдруг с Иваном что-то случилось?»       Оля взглянула на кольцо. Рубин жутко блестел в темноте, словно капля свежей крови.       Ольга закрыла окно и легла обратно на кровать, укрывшись одеялом. Она закрыла глаза и попыталась отбросить все дурные мысли и заснуть, однако всё было тщетно. Сон не шёл никак, у неё перед глазами так и стояла картина восстания и убийства какого-то генерала.       «Невыносимо…» — подумала княжна и перевернулась на живот, уткнувшись головой в подушку.       Казалось, это был вовсе и не страшный сон, а сам фрагмент декабристского восстания, который Оля увидела во сне каким-то странным образом, причём спустя несколько дней после того, как это произошло.       Где-то за стеной послышались шаги и какое-то шуршание. Волконская вновь открыла глаза и подняла голову. Взгляд её сразу бросился на приоткрытую дверь, из которой струился тусклый свет.       «Кто это не спит?» — подумала Оля.       Княжна, отбросив одеяло в сторону, без промедления встала с кровати. В этот раз, когда Ольга босиком ступила на пол, он показался ей таким холодным, будто она ступила на голый лёд. Она на носочках прошла к двери и, приоткрыв её аккуратным движением, тихо вышла из комнаты.       В гостиной, около разожжённого камина, стоял князь Сергей и быстро бросал в огонь какие-то бумаги. Рядом стояла Мария Николаевна и подавала ему другие.       — Собирайся, — сказал жене Волконский, бросив последние бумаги в огонь, и присел на диван, закрыв глаза. — И Ольгу разбуди, — добавил он.       Княгиня быстро направилась к выходу. Столкнувшись с Олей, она лишь молча, но с какой-то явной тревогой и боязнью, взглянула ей прямо в глаза и убежала. Её взгляд так и говорил: «Что-то случилось».       «В её глазах был страх… Что же произошло?..»       Оля прошла в комнату и бесшумно подошла к князю.       — Батюшка, отчего вы здесь? Что случилось? — спросила она, присев рядом и осторожно положив руку на плечо отца.       Князь Сергей разомкнул веки и, окинув дочь усталым взглядом, сухо ответил:       — Ничего, ma cheré.       — Куда нам нужно ехать и зачем?       — В Киев, к родителям Marie. Это временно, очень скоро я заберу вас оттуда, и мы поедем в Москву.       — Что-то случилось… — Ольга тяжело вздохнула и с разочарованием опустила глаза. — Я ведь вижу! — с небольшим надрывом, добавила она.       — Всё хорошо, Olie, не волнуйся, так нужно, — князь аккуратно взял её маленькую руку со своего плеча и сжал. — Я ведь сказал, что это временно.       Оля вытащила руку из ладоней отца и сложила руки на своих коленях.       — Вы ведь в Петербурге были, так?..       Волконский одобрительно кивнул.       — Как там Иван? Всё ли у него хорошо?.. — с нескрываемым волнением, спросила она.       — Я не видел его, — отрезал князь. Отчего-то в его голосе прозвучало какое-то раздражение.       Княжна не посмела сказать что-либо ещё.       В комнате было как-то промозгло, холод прямо охватывал всё тело снаружи и, казалось, медленно, но верно, пробирался в душу. Гробовая тишина нарушалась лишь потрескиванием тлеющих остатков каких-то документов и тяжёлым дыханием Волконского. Князь Сергей явно хотел что-то сказать дочери, а ей хотелось что-то спросить, однако оба не решались и не собирались этого делать. Ольга чувствовала это и понимала, почему он не говорит, она предполагала, — это связано с тайным обществом и восстанием, но не спрашивала, ведь была уверена — её отец не знает, что она в известности о его тайных делах. Сам князь действительно не догадывался о том, что княжна всё знает, потому и не говорил.       Тишину нарушила Мария Николаевна, которая неожиданно вошла в комнату. Она была уже не в беленькой ситцевой ночнушке, как несколько минут назад, а в платье, поверх которого была надета шуба.       — У слуг всё готово, — произнесла она.       Волконский встал с места и подошёл к жене.       — Идём, Marie, — мягко произнёс князь и взял княгиню под руку. — Собирайся, Olie, мы подождём тебя снаружи, — обратился он уже к дочери.       В данной ситуации Ольге ничего не оставалось делать, как повиноваться. Она собралась достаточно быстро, и они поехали.       Ехали они долго, ибо погода кругом была неутешительна — снег, ветер и холод — зима всё-таки, хоть и юг. В Киев Волконские прибыли к вечеру следующего дня. Князь Сергей оставил жену и дочь на попечение тестя и тёщи, а сам уехал куда-то.       Софья Раевская радушно встретила дочь и названную внучку. Николай Раевский же не одарил приехавших теплотой, он лишь молча, без какого-то особого энтузиазма, обнял свою любимую дочь — Марию, а после каким-то презрительно-оценивающим взглядом окинул Ольгу.       Когда Оля и Мария Николаевна остались одни, княжна наконец решила спросить у неё то, что не решалась спросить при князе Сергее и тем более Раевских:       — Мария Николаевна, отец, когда приехал, говорил вам что-то? Скажите мне всё, я должна знать правду, какой бы она ни была.       — Нет. Он просто пришёл и стал жечь бумаги. Я проснулась от этого, — данная фраза звучала неубедительно, казалось, будто княгиня что-то недоговаривала. Она явно не умела скрывать что-либо.       «Может быть рассказать ей обо всём? Или не стоит… Она ведь беременна, мало ли что, а то ещё Раевские обвинят меня в чём-нибудь потом… Лучше как-то отвести тему и поддержать».       — Странно, конечно… Однако отец сказал мне, что это временно. Он скоро заберёт нас, и мы поедем в Москву.       — В самом деле?       — Да, Мария Николаевна. Вы, главное, успокойтесь, вам ведь нельзя волноваться. Отдохните.       «Она в самом деле что-то не договаривает!.. Но что же? О чём она думает? Насколько сильно беспокоится?»       — И ты отдохни, милая, — Мария Николаевна слегка улыбнулась и, погладив Олю по плечу, ушла в свою комнату.       Княжна сделала то же самое. Она вошла в маленькую комнату, что отвели ей, и закрыла дверь изнутри.       Оля присела на кресло и задумалась:       «Это явно связанно с восстанием, и Иван ничего не пишет… Ещё и сон этот… Ужасно! Надо как-то разузнать всё. Обязательно!»       Оля зевнула, прикрыв рот ладонью, и откинулась на спинку. Ей очень хотелось спать, ведь она не смыкала глаз с той самой ночи, когда князь Сергей забрал их из Умани. Тревожное чувство ни на миг не покидало её сердце и не оставляло её в покое. Какой уж тут сон? Однако в какой-то момент усталость всё-таки взяла верх, и Оля ненадолго заснула.       Ольга бежит куда-то по петербургской улице, вокруг темно, дело к вечеру. Всюду много людей.       — Иван! Иван, ты здесь? — она огляделась по сторонам, но Пущина нигде не было.       Оля остановилась около какого-то человека в чёрной одежде и спросила:       — Вы не видели случайно Ивана Ивановича Пущина?       — Туда пошёл, — человек указал в сторону моста.       Княжна побежала дальше, она прошла мост, однако Ивана Ивановича так нигде и не было.       — Иван, где ты? — крикнула она.       Неожиданно княжна увидела его среди людей, на той стороне, с которой она только пришла.       — Иван, постой! — она побежала за ним, но догнать так и не смогла, ведь Пущин скрылся где-то.       Оля пробежала, как минимум, один квартал, как заметила, что люди куда-то исчезли, и она одна на пустой улице.       «Где же он может быть? А куда все делись?..» — подумала Ольга.       В один момент она почувствовала, что куда-то падает. Улица исчезла.       Оля, чуть не упав с кресла, вздрогнула и открыла глаза.       «Боже мой, это был сон…» — она облегчённо выдохнула.       Ольга встала и прошлась по комнате.       «Что всё это значит? Когда эти кошмары перестанут мучить меня?.. Быть может это всё лишь мои гнусные мысли и переживания… Именно так! Эта неопределённость… Оттого я сама придумала всё это — оно и снится мне. Да! Стоит непременно всё выяснить! Нужно написать ему письмо».       Княжна взяла бумагу и чернила и быстро начертала письмо.       «Здравствуй, милый Иванъ. Какъ твои дѣла? Ты совсѣмъ не пишешь мнѣ, хотя и обѣщал. Ежели что-то случилось, расскажи мнѣ, ибо я хочу знать, что происходитъ.       Отецъ перевезъ насъ къ ​Раевскимъ​, ничего не объяснилъ и уѣхалъ. Спѣшу сообщить, что у меня всё хорошо, однако не стану напрасно растрачивать слова.       Очень жду Твоего отвѣта.

О.С. Волконская».

      Письмо данное было отправлено в тот же день — двадцать второго декабря.