Глава XXVIII.

      Время шло, хотя, правильнее будет сказать, тянулось, подобно очень медленному течению реки. Близился новый 1826 год, хотя ощущения праздника, как и радости не было вообще.       В саму Новогоднюю ночь Раевские устроили в своём доме светский приём.       У Ольги не было никакого желания идти туда, она хотела лечь спать, но спать, как назло, не хотелось совсем, и, для приличия, она всё-таки решила выйти, ведь Мария Николаевна наверняка была там. Сильно прихорашиваться княжна не стала, даже платье специально надела не очень приметное, с причёской тоже особо не заморачивалась.       Часов в одиннадцать вечера Волконская спустилась вниз.       В большой зале, на первом этаже, стояла большая украшенная ёлка. Вокруг было много народу — местное светское общество, которое ничем не отличалось от высшего света Москвы и Петербурга.       — Доброго вам вечера, Николай Николаевич, — учтиво произнесла Ольга, увидев генерала Раевского.       — И тебе того же, — ответил он.       — Ах, Оленька, entre. Entre, ma cheré, — произнесла Софья Раевская, которая сразу бросилась к княжне.       — Не унижайся сильно. Разбалуешь её, с нас же спросят потом.       — Об этом извольте не беспокоиться, Николай Николаевич, — весело начала Оля, — меня воспитывали по-иному, и я не падкая на такие вещи — всегда остаюсь такой, какая я есть.       — Какую нахалку Сергей воспитал… — бросил Раевский и отвернулся.       Отношения княжны Ольги и генерала Раевского не задались сразу, ещё с самой первой встречи они отчего-то испытывали друг к другу какое-то отвращение.       — Софья Алексеевна, а где же Мария Николаевна? — Оля, не найдя глазами княгиню, обратилась к её матери.       — Marie нездоровится. А ты проходи, проходи.       «И зачем я тогда пришла сюда?» — подумала Оля.       — Merci, однако я лучше проведаю Марию Николаевну.       — Не надо её беспокоить, laisse-le se reposer, — вмешался Раевский.       «Может сказать ему, что он не в армии, чтобы указывать мне тут?.. Ладно, не стоит, я и так слишком много наговорила».       — Хорошо, я тогда пойду к себе, ежели вы позволите.       Раевский одобрительно кивнул.       Княжна Оля поднялась наверх, в комнату княгини. Разве она будет слушать какого-то генерала Раевского? Он ей никто, и она вольна поступать как знает.       — Мария Николаевна, можно к вам? — спросила Оля, приоткрыв дверь.       — Заходи, милая, — ответила княгиня, не отрываясь от вышивания.       Оля вошла. Комната Марии была очень большая, гораздо больше комнаты княжны. Княгиня сидела на диване и вышивала. Около неё на столе горела свеча.       — Я слышала, что вам нездоровится… — княжна присела рядом.       — Да, что-то нехорошо мне сегодня. Я бы очень хотела пойти туда, но, боюсь, там слишком шумно и мне станет хуже. К тому же батюшка сказал не выходить.       «Не осуждаю, но почему они все такие нежные и зависимые от родителей? Хотя воспитание, видно, такое. Вот вспомнить, как бабушка меня опекала и как эта Софья Алексеевна ко мне относится… А ежели так с самого детства, как же тут не разбалуешься? Однако я всё равно не пойму, как можно видеть удовольствие в том, чтобы подчиняться? Конечно, оно удобно, не надо ничего самой выдумывать, только много ли радости от такой жизни?.. А тут сам решил, сам виноват, сам отвечаешь. Вот нашли себе удовольствие — в молодости беспрекословно родителям подчиняться, а потом детьми также командовать. Кажется, все они боятся остаться одни, ведь независимость рано или поздно приведёт к одиночеству. Однако лучше уж так, чем выслуживаться перед кем попало».       — А ты отчего же не там? — вдруг спросила княгиня.       — А я… А я за вас беспокоюсь, вот и пришла проведать, — в этом была доля правды, однако, даже если бы княгиня сидела здесь в добром здравии, Оля всё равно не осталась бы там. Не переносила она мероприятий подобного рода.       — Благодарю тебя, — ответила Мария, отложив вышивание.       — Я вижу, вам грустно. Вы скучаете по Сергею Григорьевичу?       — Да, не скрою. Как он там, интересно… Узнать бы как-нибудь.       — Я всё спросить хотела, а как вы с ним вообще познакомились?       — Мои родители давали вечер, там был и князь Сергей Григорьевич Волконский. Он сначала долго на меня смотрел, а после пригласил меня на танец. С этого всё и началось.       1824 год. Киев. Дом Раевских. Светское мероприятие.       Мария Волконская в белом кружевном платье играет на клавикордах и при этом поёт. Она в тот день была в бежевом платье с прозрачным кружевными рукавами. В её тёмные кудри, слегка закрывавшие её прекрасное лицо, были вплетены белые розы — такие же прекрасные, как она сама.       Князь Сергей Волконский среди всех гостей восхищённо смотрел на Марию и слушал её дивный голос. Она казалась ему хрупким цветком — чистой и невинной белой розой — одним из тех, что были на её волосах.       Она закончила петь и играть и подбежала к отцу — Николаю Раевскому, который вошёл в залу, пока она музицировала.       — Добрый вечер, mon père! — с восторгом произнесла она, обнимая отца.       — Bonne soirée, Marie.       Мария выпустила отца из объятий и оглядела залу.       Князь Сергей наконец решился и подошёл к ней.       — Не откажите мне в танце, Marie Николаевна? — вежливо произнёс он.       Генерал Раевский одобрительно кивнул.       Удивлённая Мария с ног до головы оглядела князя и, подав ему руку тихо произнесла:       — Не откажу, князь.       Волконский осторожно, будто боясь сломать, взял одной рукой её маленькую руку, а другую положил на её талию.       Музыка заиграла. Они стали танцевать. Весь танец князь Сергей не сводил глаз с этой прекрасной утончённой девушки. Мысленно он восхищался ею, глядя на её блестящие тёмные кудри, свисавшие словно серпантин, милое румяное лицо и счастливые карие глаза.       Князь сравнивал Марию Раевскую с белой розой — хрупкой и утончённой. Тогда он понял для себя, что обязательно женится на ней.       — Вот как, оказывается, всё было…       — Потом он сделал мне предложение. Мой отец говорил, что я обязательно должна выйти замуж за князя Волконского. Я вышла по настоянию батюшки, однако потом я поняла, что он был прав… Я полюбила Сергея Григорьевича. Но отец наоборот отчего-то стал хуже к нему относиться.       «Хуже относиться… Оно и видно по его отношению ко мне. А может быть Раевский узнал о его тайных делах?..»       — Знаешь, я никому не говорю, однако меня очень беспокоит то, как Serge тогда, ночью, приехал и сжигал какие-то бумаги. Я до сих пор думаю об этом, не знаешь, что это могло быть?..       «Так. Отец поехал на восстание в Петербург. После он приехал в Умань, сжёг бумаги, отвёз нас сюда и сам куда-то уехал. Что ж сказать-то ей?..»       — Не волнуйтесь. Я не думаю, что случилось что-то такое серьёзное, ибо нам бы сразу обо всём сказали, — конечно, это звучало не так уж убедительно, но Оля пыталась.       — После Андрей отдал мне вот это письмо, сказав, что оно от Сергея Григорьевича. Я не знаю, он ли… Однако почерк Сергея.       — Разрешите? — это весьма заинтересовало Ольгу.       Княгиня протянула ей письмо. Оно было полностью на французском.       — Может быть вы прочитаете мне его по-русски?.. Боюсь, я долго буду читать его и переводить, у меня немного проблемы с французским чтением.       Княгиня перевела письмо на русский. Из него Оля узнала, что князь Сергей сейчас в Молдавии и у него всё хорошо.       «Хм, что-то тут не то… Почерк, вроде, и правда его. Только не вяжется как-то, что ему делать в Молдавии? Неужели всё-таки случилось что-то и восстание не увенчалось успехом… Может быть он скрывается в Молдавии?.. Что-то тут явно не то…»       — Раз он пишет, значит, всё хорошо, — Оля натянуто улыбнулась. — Не думайте об этом, — у неё не было никакого желания продолжать этот диалог, ей хотелось поразмышлять и попытаться найти ответы на все вопросы, что касались тайного общества и восстания.       — Наверное, ты права, — Мария Николаевна отложила письмо на стол. — А Иван Иванович ничего не писал тебе? Они ведь, кажется, дружны с Serge.       — Он не писал. Я недавно отправила ему письмо, он пока не ответил, хотя, скорее всего, его ответ ещё просто не дошёл, — и это тоже не было правдой, ведь письмо Оля отправила достаточно давно, и ежели ответ был бы, он давно бы уже пришёл.       Ольга подошла к окну и аккуратно отдёрнула белую занавеску. За окном шёл снег — большие пушистые хлопья медленно падали на землю. Ветра не было совсем. Заснеженные деревья волшебно блестели под лунным светом, словно кто-то обсыпал их серебром. Картина природы была умиротворённой и очень успокаивающей.       Снизу послышалась громкие голоса. Видимо, пробила полночь.       — С Новым годом, Olie, — тихо произнесла Мария Николаевна.       — И вас тоже, Мария Николаевна, — ответила Оля, взглянув на княгиню, и снова обратила взор в окно.       «Пусть Иван будет счастлив», — прошептала княжна, закрыв глаза. «…а я сделаю всё для этого. Господи, только дай мне сил!» — уже додумала она.       Ольга знала, что есть примета — желание, которое загадаешь в новогоднюю полночь, обязательно сбудется. Она не была человеком суеверным, однако если все эти поверья сущая чепуха, то, загадав это желание, Оля ничего не потеряет.       Отчего-то ей было тошно и от себя, и от окружающих людей. На душе будто лежал очень тяжёлый камень и его нельзя было никак сбросить. У неё в груди собрался какой-то комок подавленных чувств, сомнений и надежд — в общем эмоций различного рода, о которых она никому не рассказывала и которые, словно яд, медленно разъедали её душу изнутри.       «Я ведь совсем чужая в этом доме…» — неожиданно в её голове промелькнула эта мысль.       Отчего-то Оля почувствовала себя так ничтожно от осознания этого ужасного, но очень даже правдивого факта. И вновь она ощутила себя на каких-то разных уровнях с Марией Николаевной. Морально ей стало ещё хуже.       — У тебя всё хорошо? Кажется, ты очень грустна… — заметила Мария Николаевна. — Ежели тебя что-то тревожит — расскажи мне, станет легче.       — Не волнуйтесь, всё хорошо, я просто очень устала и хочу спать, — ответила Оля. Ей не хотелось делиться ни с кем своими переживаниями, ведь она, во-первых, находила это слабостью со своей стороны, а во-вторых, считала весьма эгоистичным делом, ведь дурные мысли, как известно, вещь «заразная» — она не хотела, чтобы кто-то ещё (в частности Мария Николаевна) переживал из-за неё.       — Тогда тебе нужно как следует отдохнуть, — княгиня, поправляя кружева на подоле своего платья, встала с места и подошла к ней. — Ты очень бледна, — она приложила руку к её щеке. — А ещё ты так похудела за последнее время… Ты не заболела?       — Нет, Мария Николаевна, у меня правда всё хорошо, — чуть с нажимом ответила Ольга. — Я ценю вашу заботу обо мне, но я не маленький ребёнок. Я пойду спать; спокойной вам ночи, княгиня.       Княжна развернулась и вышла из комнаты. Она вернулась в свою маленькую комнату, где её точно никто не побеспокоит. Оля закрыла дверь изнутри и присела на кровать.       Она не понимала, отчего это, но морально ей с каждым днём становилось всё хуже и хуже, будто кто-то намеренно высасывал из неё все её духовные силы. Скорее всего, это было из-за неопределённости с восстанием и судьбой Пущина и её отца. Она действительно мучилась — постоянно об этом думала и не знала, как рассеять мрак неизвестности.       «Отчего же Иван до сих пор не ответил на моё письмо? Дошло ли оно вообще?»       Оля взяла перо с чернилами и листок. Она написала не письмо, а скорее короткую записку.       «Здравствуй, дорогой Иванъ!       Получилъ ли Ты моё письмо? Ежели да, то отчего же Ты не отвѣчаешь мнѣ? У Тебя что-то случилось? Или Ты за что-то обиженъ на меня? Коли такъ, прости меня. Очень жду Твоего отвѣта.

Нѣжно любящая Тебя и ожидающая О.С. Волконская».

      Письмо было отправлено следующим днём, первого января уже 1826 года. Неизвестно, дошло ли оно и предыдущее, однако Пущин не мог ответить на них, так как был арестован, но Оля об этом не знала. Пока не знала.