Глава XXXI.

      Лишь спустя месяц княжне Ольге разрешили встретиться с Пущиным.       Несмотря на то, что по календарю всё ещё была зима, снег уже растаял совсем, но холодно было не меньше. Небо в тот день с самого утра было затянуто мрачными тучами. Казалось, в любой момент разразится страшный ливень, но отчего-то не было даже мелкого дождя, лишь то и дело среди туч сверкали молнии и вдалеке были слышны слабые раскаты грома.       Ближе к вечеру Ольга и Александра Николаевна приехали на окраину Петербурга, к одной старой избе.       — Я останусь здесь, ибо меня всё равно не пустят, — сразу сказала княгиня.       — Я пойду одна?       — Тихон тебя проводит.       Крестьянин помог ей выйти, и они вместе подошли ко входу, где их встретил какой-то человек не очень приятной наружности. Лица его видно не было, ибо было темно.       — Кто такие? Зачем пришли? — грубо спросил он.       — Княжна Ольга Сергеевна Волконская изволит посетить арестованного Пущина.       Человек поклонился и учтиво произнёс:       — Проходите-с, Ваше сиятельство.       — Тихон Платонович, возвращайся к княгине, — сказала Ольга и прошла в дом.       В узких сенях было очень темно и холодно, всюду валялись какие-то вещи.       — У вас есть-с двадцать минут, Ваше сиятельство, я оставлю-с вас наедине.       — Всего двадцать?.. Хотя… И на том спасибо.       Человек открыл какую-то дверь и указал рукой. На что Оля прошла внутрь, и за ней сразу же закрыли дверь.       Она попала в маленькую комнатку, где было ещё более холодно, чем в сенях. Около маленького окошка стоял обшарпанный столик, на нём горела одна жалкая худая свеча. Рядом стоял какой-то как будто диванчик, на котором сидел он — тот, ради кого княжна Оля пришла сюда.       Иван Иванович, заключённый в кандалы с толстыми цепями, сидел, опустив взгляд вниз и явно о чём-то размышляя. Внешний вид его оставлял желать лучшего: левая бровь была рассечена, нижняя губа тоже, запястья были истёрты кандалами до крови.       Сначала он не видел её.       В один момент, видимо, почувствовав её присутствие, Пущин поднял свой усталый взгляд на Олю и как-то зло усмехнулся. Кажется, больше всего на свете он желал, и одновременно боялся, видеть её здесь и сейчас. Она всегда была для него чем-то недосягаемым, тем самым человеком, с которым он хотел быть рядом, однако чем дольше они находились вместе, тем больше он желал этого, посему стал бояться видеть её.       Оля, заметив его взгляд на себе, на какое-то время замерла на месте, а придя в чувство, упала перед ним на одно колено и склонила голову.       Иван Иванович, с жадностью впиваясь в Волконскую своим взглядом, тихо, охрипшим голосом, произнёс:       — Оленька… Зачем ты пришла?       — Ты не рад видеть меня?.. — спросила она, не поднимая головы.       — Я разве что-то подобное говорил? Я лишь спросил «зачем?» — Пущин осторожно приподнял её лицо и взглянул в её стеклянные от навернувшихся слёз глаза. — Поднимись, дорогая, — добавил он, легонько погладив её по волосам.       Ольга послушно встала и присела рядом с ним.       — Я очень хотела увидеть тебя, — ответила она и, достав белый платок, стала аккуратно стирать им с его виска свежую, только что проступившую, кровь. — Что же они сделали с тобою…       — Не нужно, моя дорогая, — Пущин резко убрал её руку, так, что даже кандалы на его руках громко звякнули.       — Тебе больно?.. Ежели так, я буду осторожнее.       — Не нужно видеться нам с тобою.       — Ты всегда говоришь мне такие вещи, которые меня огорчают. Зачем ты так? Что плохого я тебе сделала? Что я делаю неправильно? Я знаю, что виновата лишь в том, что люблю тебя.       — Ты всё делаешь правильно, это я не прав… При каждом таком случае я надеюсь, что ты разозлишься на меня, поймёшь, что я не достоин тебя, и разлюбишь. Однако, видно, не быть этому.       — Значит, ты делаешь это специально…       — Прости меня, пожалуйста, моя милая Оленька. За то, что испортил тебе жизнь ещё тогда, когда признался в своих чувствах. Прости. За всё прости. Я знаю, что не достоин прощения, но прости меня, милая.       Оля видела, как по его правой щеке покатилась одна слеза.       — Я ни за что не держу обиды на тебя и всё прощаю.       Тяжело вздохнув, Пущин продолжил:       — Больше я не обижу тебя, ты свободна. Будь счастлива.       — Ежели ты так хочешь, я уйду ради тебя, однако… — она, не договорив, взглянула на него и ласково погладила его по его мягким шелковистым волосам. — Милый мой Иванушка… Неужели ты больше не любишь меня? — она взяла его правую руку, на запястье которой была красная нить, и легонько сжала.       — Очень люблю, душа моя. Радость моя и моя печаль, — Иван Иванович вытащил руку из её ладоней и слегка дотронулся до её щеки. — Когда-то я поклялся себе, что буду оберегать тебя от всего и всех, даже от себя. Потому я не хочу, чтобы ты связывала судьбу с государственным преступником.       — Ты ведь не убивал графа Милорадовича. Зачем ты так говоришь о себе?       — Не убивал… — он иронически усмехнулся. — Все мы преступники, даже те, кто не убивали и не собирались, ибо мы пошли против государства.       — Значит, я дочь государственного преступника и то, что ты тоже им являешься, не имеет значения, — она, зажмурившись, чтобы не заплакать, уткнулась головой в его плечо.       — Как же я хочу растянуть этот прекрасный миг на вечность, — прошептал Пущин. — Знаешь, скорее всего мы видимся последний раз…       — Хватит, я прошу тебя, — прервала его Оля, подняв голову. — Довольно!       — Я пытаюсь забыть эти прекрасные очи… Эти ямочки на щеках. Эти нежные губы, — он осторожно провёл пальцами по её побелевшему лицу. — Но никак не могу этого сделать. С каждым днём это становится всё невозможнее…       Оля всхлипнула и закрыла глаза; одна слеза побежала по её щеке, но Иван Иванович сразу вытер её.       Послышался стук в дверь и слова: «Ваше сиятельство, время вышло».       — Мы не можем быть вместе, ma chère. Мы с тобой стали слишком разные, понимаешь?       — Нет, не понимаю.       — Мы как параллельные прямые — никогда не пересечёмся.       — Значит, мы всегда будем идти вместе в одну сторону.       — Прощай, милая, — Пущин, с нежностью, поцеловал её руку.       — Можно обнять тебя? — тихо спросила она.       Пущин не ответил ничего, он просто крепко обнял её, так неожиданно, что Оля даже не сразу поняла это. Она в ответ обняла его обеими руками, положив голову ему на плечо, и просто закрыла глаза, полностью отдаваясь его объятиям и забывая обо всём. Она хотела заплакать, но сдержалась. В его объятиях ей было так хорошо, что она готова быть в них хоть целую вечность. Это были секунды забвения. Однако лишь секунды, и это закончилось очень скоро.       Оля, не оглядываясь, вышла в сени и взглянула на платок в крови. В его крови. Возможно это единственное, что у неё осталось от него. От него живого. Ведь кровь эта была пролита при жизни Пущина. В этот момент княжна осознала и то, что, скорее всего, эти нежные объятия были последними.       В какой-то момент ей отчего-то стало нехорошо. Признаться, она с самого утра чувствовала себя неважно, ведь не спала почти всю ночь. Оля, расстегнув воротник платья, прислонилась к стене и закрыла глаза.       «А ведь пока я была с ним — мне было хорошо…»       — У вас всё хорошо-с? — послышалось сзади. Это всё ещё был тот человек.       У Оли появилось резкое желание, не обращая внимание на всё и всех, оттолкнуть этого человека и вернуться, но она лишь взглянула на закрытую дверь и бросила краткое: «Да».       — Прошу-с вас, уходите.       — Прощайте.       Оля вышла из дома и протянула ладонь вверх. За это двадцать минут начался дождь, причём достаточно сильный. Она, взглянув на небо, упала за колени.       — Господи! Я знаю! Знаю, что он виноват, но он ведь никого там не убивал… Он просто был за площади… Господи, нет у него греха перед тобою! — прокричала она.       Небеса разорвала огромная молния, и послышался громовой раскат, от которого, казалось, содрогнулась земля. Неужели кто-то ответил на её слова?.. Но что значил этот своеобразный ответ?       — Что же это значит?.. — прошептала Ольга, подняв голову к небу, однако ответа больше было.       — Olie! Olie! Что же ты, милая?       Александра Николаевна подбежала к внучке и помогла ей подняться.       — Как он? — спросила она.       — Никак. Не хочет меня видеть, говорит, что не достоин меня, — Оля сжала платок в одной руке.       — Боже, что это?.. Чья это кровь?       — Его. Ему при пытках рассекли бровь и губу. Я не понимаю… Да, они все виноваты, очень виноваты, но он ведь и пальцем никого не тронул.       — Они всех пытают.       — И отца?.. Мария Николаевна ведь ни о чём не знает, даже о том, что он состоял в этом обществе…       — Она не знает?..       — Сергей Григорьевич не говорил ей, а Николай Николаевич держит её взаперти и ничего не сообщает. Я понимаю, что он делает это из добрых побуждений, но ведь лучше знать правду, какой бы она ни была, чем жить в неведении, и постоянно думать об этом, без конца мучаясь.       — А ты знала с самого начала?       — Я знала всё, точнее почти всё. Я давно знаю о том, где отец состоял, куда ездил и чем занимался, до подробностей. Об Иване Ивановиче я тоже всё знала, как и о других. Однако, когда я уехала в Умань, я перестала получать сведения.       — Ты тоже состояла там?.. — с ужасом прошептала Александра Николаевна.       — Нет, даже не думайте. А вообще… — Оля тяжело вздохнула, — …что было — то прошло.       — Не думай об этом, ma chère. А Marie я напишу письмо.       — Бесполезно. Раевские сделают так, чтобы оно не дошло до неё.       — А что же тогда делать?..       — Я не знаю. Я просто ничего не понимаю уже, — ответила княжна, разочарованно махнув рукой.       Княгиня заботливо обняла её.       — Поплачь, ma chère. Станет легче!       — Нет. Я не стану плакать, как бы мне ни хотелось этого. Слёзы — это слабость, а я не слабая.       — Ах, ты так несчастна! Что же натворил этот Пущин!       — Не обвиняйте его и не жалейте меня, ибо это самое ужасное чувство.       — Но разве ж ты виновата?..       — Да. Я сама виновата во всех своих бедах… А именно мой постоянный конфликт между разумом и чувствами. Жить нужно чем-то одним, а не метаться от одного к другому, как я.       «Может быть это мне в наказание за то, как я вела себя в двадцать первом веке?.. Только чем же виноват Иван? Хотя… Я ведь истории не знала, скорее всего это всё было исторически, а меня просто поместили в такую обстановку. Однако разве мои мелкие поступки там равносильны моим здесь? Кажется, всё это не связано совсем. Хотя кто знает… Говорят, что за всё надо платить, но за что именно плачу я? За счастье в будущем? И когда же наступит это самое «будущее»? Слишком много вопросов».       Вновь прогремел гром — кажется, даже сама Вселенная была согласна с её словами и мыслями.       — Так странно — гроза в феврале… — Оля вновь подняла голову на небо.       — На моей памяти такое в первый раз, — ответила княгиня. — Ах, ты ведь вся промокла!       — Поедемте домой, бабушка.       На этом разговор был окончен, и они вместе сели в крытую повозку.       Диалог продолжился и там.       — Вы не могли бы сделать так, чтобы хоть условия его содержания были лучше… — начала Оля, но княгиня перебила её:       — Нет. Я не собираюсь унижаться из-за какого-то… Даже не думай о таком! Тебе нужно отвлечься сейчас.       — Я их не оправдываю, мне неясно одно, зачем же они Милорадовича-то убили?..       — Это Каховский стрелял…       — Значит, эту подлую крысу зовут Каховский… Из-за него это.       — Не думай об этом. Иди сюда, Olie.       Княгиня, приобняв внучку, уложила её голову себе на колени и стала легонько поглаживать её.       — Пытка сомнений и надежд — самая ужасная вещь в мире. Лучше уж отчаяние, чем всё это.       — Ах, не говори так. Всё ещё образумится, ma chère.       — Когда же всё это закончится… — прошептала Оля, закрывая глаза.       «Когда же мы вновь увидимся? И увидимся ли вообще?..» — подумала она.       Ольга почти сразу заснула, ведь сил у неё уже практически не было.       «Ровно семь дней» — сказал какой-то голос.       Повозка резко остановилась, отчего Оля, чуть не упав с колен бабушки, проснулась.       — Мы уже приехали? — спросила княжна, поднявшись.       — Да, Olie.       «Семь дней — это ведь неделя. Неужто мы через неделю встретимся? Так скоро? Но разве такое вообще возможно?.. А может быть это относится не к этому? Однако к чему тогда? Стало ещё больше вопросов…»       Тихон Платонович открыл дверь кареты.       — Прошу, Ваше сиятельство, — произнёс он и протянул княгине руку.       После неё вышла и Ольга.       — Проходите, Ваше сиятельство, — Тихон открыл зонт и протянул его Александре Николаевне.       У дома княжну и княгиню встретил Андрей.       — Ваше сиятельство, — обратился он к Александре Николаевне, — вас уже ожидают.       — Кто ожидает? — удивилась она.       — Княгиня Мария Николаевна.