Глава XXXII.

      Княжна и княгиня вместе вошли в дом.       В гостиной их ждала Мария Николаевна. Выглядела она очень усталой и встревоженной, каковой Оля ещё никогда её не видела. Сейчас она была уже не той разнеженной княгиней, которую опекают и отец, и муж. Она была такой же, как Ольга, — женой декабриста.       — Ах, Marie, tu es arrivé! Мы только о тебе говорили, — Александра Николаевна подошла к невестке и обняла её.       Ольга осталась в коридоре.       — Bonjour, Александра Николаевна, — сдержанно произнесла Мария. — Je t'attends depuis longtemps. J'ai rendu visite à Serge.       — Serge… Comment se porte-t-il?       Оля так до конца и не понимала французский, но, услышав в их разговоре «Serge», сразу поняла, что они что-то говорят о князе Сергее.       Мария Николаевна лишь махнула рукой и, отвернувшись, ответила:       — Духом падает. Il semblait se sentir mieux quand il me voyait.       Одна лишь фраза «духом падает» объяснила всё то большое количество французских слов. Ольга поняла, что княгиня виделась с князем, а он впал в отчаяние в связи с обстоятельствами и своим арестом. Больше ничего не нужно было объяснять.       — А где же Olie? — спросила Мария. — Я слышала, что Пущин тоже арестован…       — Мария Николаевна… — Оля вышла из-за стены и прошла в гостиную.       — Ах, Olie… — сказала Мария Николаевна и, быстро подойдя к Ольге, обняла её. Княжна же стояла неподвижно и не обнимала княгиню в ответ.       — Что с тобою? Скажи что-нибудь, ma chère, — Мария обеспокоенно взглянула на неё.       — Оставьте меня, прошу вас, — недовольно проговорила княжна и отвернулась, тем самым показывая, что собирается уходить.       — Я совсем забыла! Постой, — Мария достала какой-то свиток, обвязанный красной лентой, — вот это тебе передали от князя.       — Что это? — удивилась Оля, взяв свиток.       — Я не знаю, кажется, документ какой-то.       Ольга развернула свиток.       «Я князь Сергѣй Григорьевичъ ​Волконской​ повелѣваю присвоить моей дочери княжнѣ Ольгѣ Сергѣевнѣ ​Волконской​ титулъ княгини, передать ей во владѣніе и пользованіе мою усадьбу въ г. Москва по адресу Пречистенка тридцать шесть, а также пятьсотъ крестьянскихъ душъ и традцать тысячъ золотыхъ Рублей».       — Выходит, я теперь княгиня…       — Что? — переспросила Александра Николаевна.       — Взгляните, — Оля протянула бабушке документ.       Александра Николаевна быстро прочитала.       — Ах, Olie! Ты ведь теперь можешь управлять… Поезжай в Москву.       — Нет. Я никуда не поеду. Мне не нужно всё это.       — Однако ты теперь княгиня…       — Княжна или княгиня — какая разница? Это делу всё равно не поможет, — ответила она и обратилась к Марии: — Вы одна приехали, Мария Николаевна?       — Да, Olie.       — Как мой брат — здоров ли?       — Nicolas?.. Здоров. Он такой славный! Видела бы ты его!       — Значит, его зовут Николай… — с этими словами она поднялась к себе.       В тот день Оля больше никого не видела, а Мария Николаевна уехала следующим утром.

* * *

      С того дня прошло четыре месяца. Расследование по делу декабрьского восстания шло, со дня на день должны были вынести приговор восставшим. Оля более-менее успокоилась и привыкла к такой скучной жизни, она даже как-то и забыла о том, что процесс продолжал идти. За это время княгиня Ольга перечитала все книги на русском языке, что были в доме её бабушки. Однако в один прекрасный день всему спокойствию пришёл конец.       Оля и Александра Николаевна пили чай в гостиной, когда к ним пришёл обеспокоенный Андрей.       — Я принёс дурные вести, княгиня, — произнёс он, обращаясь к Александре Николаевне.       — Говори.       — Ваш сын, наш князь Сергей Григорьевич, он… — крестьянин говорил очень взволнованно, голос его заметно дрожал.       — И что же? Говори! Говори, как есть!       — Князь приговорён к казни через отсечение головы.       — Ах! — вскрикнула Оля.       — Я знала, что так будет… — ответила княгиня, тяжело вздохнув. — Marie знает?       — Не могу знать, Ваше сиятельство. Однако это ещё не всё… — Андрей замолчал, как бы указывая на то, что Ольга здесь лишняя, и ему нужно поговорить с Александрой Николаевной лично.       — Иди к себе, Olie.       — Вы опять что-то скрываете от меня?       — Иди к себе, я сказала! — повысила голос княгиня. — Тебя всё это не касается, — добавила она.       Оля не ответила ничего, она лишь послушно встала с места и направилась к себе.       — Рассказывай, что ещё, — проговорила Александра Николаевна, когда Оля поднялась наверх. — И побыстрее! У меня нет никакого желания выслушивать тебя, — с отвращением добавила она.       — Иван Иванович Пущин тоже приговорён к казни.       Ольга, услышав эти страшные слова, замерла на месте. Ей показалось, будто сердце её пропустило один удар и сжалось, внутри всё перевернулось, а мир вокруг разбился на мелкие части.       «Что?.. Мне послышалось?» — пронеслось в её голове.       Оле показалось, что она куда-то падает, но на самом деле она стояла на месте.       — И слышать не хочу об этом мерзавце! Прочь с глаз моих! — закричала Александра Николаевна. Эти слова вернули Ольгу в действительность.       «Как же? Как же это?..» — подумала она, облокотившись на ближайшую стену.       Княгиня Ольга никак не могла и не хотела поверить в это. Тот человек, которым Оля дорожила больше всех на свете, будет казнён. Иван Иванович — первый мужчина, которого она поняла ещё с первых встреч и которого уважала больше всех. Тот самый, что должен был стать её мужем. Тот, кому она доверила себя, то есть свою жизнь и душу.       Ольга прошла в свою комнату и, подойдя к зеркалу, взглянула на свою толстую косу, которая была почти до колена.       «Зачем мне эта красота, ежели не будет того, кто может ею любоваться? А коли ей будет любоваться другой — это уже предательство».       Она одной рукой взяла косу, другой — ножницы и поднесла их волосам. Оля не решалась сомкнуть ножницы. Она ещё раз взглянула на себя и, зажмурившись, срезала волосы. Когда Ольга открыла глаза, её прекрасные волосы лежали на её ладони уже отдельно от неё. Одно движение — и волосы уже не до колена, а до плеча.       — Я знаю, он не одобрил бы этого, но я так больше не могу! — проговорила она сама себе, с отвращением бросив на пол отрезанную косу. — Я теперь княгиня… Однако что мне от этого, ежели моего любимого казнят?..       Ольга ещё раз посмотрела в зеркало. С такой причёской она видела себя уже не той грациозной манерной дворянкой — дочерью князя Волконского и невестой Ивана Пущина, которую любит семья и о которой мечтает половина молодых дворян, теперь она вновь видела себя той грубой безнравственной девушкой — племянницей Александры Константиновны Николаевой, человеком, который не нужен никому и который ненавидит весь белый (и не только белый) свет, ту себя, которой она когда-то была и которую искренне ненавидела.       От осознания этого факта её охватила какая-то паника, и Оля, в ужасе отпрыгнув, со всей силы бросила в зеркало пустой подсвечник, подвернувшийся ей под руку. Подсвечник с грохотом ударился о стекло, отчего оно сразу же разбилось на несколько частей.       В разбитом зеркале так и осталась «та Оля» с отрезанными волосами… Та самая, которая жила в двадцать первом веке и которой на самом деле никогда не существовало.       «Нет! Нет! Нет! Это не я!» — вскрикнула Волконская, схватив лежащий рядом осколок и со всей силы резанув им по обратной стороне левой ладони. Брызнула кровь, такая же алая, как рубин на кольце, подаренном Пущиным.       В этот момент Оля явно не отдавала отчёт своим действиям и находилась в, так называемом, состоянии аффекта, отчего могла натворить всё что угодно. Она, выронив стекло и закрыв лицо руками, упала на колени.       «Что же я делаю?..» — подумала она и резко вскочила. «Нет… Нет… Нет…» — продолжала бормотать Оля, при том расхаживая туда-сюда по комнате.       Ей хотелось заплакать, но она себе этого не позволила и ударила себя по щеке.       «Нет! Тебе нельзя плакать!» — закричала Оля сама на себя и села на кровать. «Может быть я сошла с ума?» — подумала она.       В комнату вбежала перепуганная Аксинья.       — Госпожа, это ваше зеркало… — с ужасом, произнесла она.       — Бабушка не слышала?       — Нет-с, я думала-с, это у неё, пришла, а её вообще нет-с в комнате.       — Хорошо, — проговорила Оля, выдохнув.       — Будут-с какие-то приказания?       — Убери всё это и закрой все зеркала в доме, ибо я больше не хочу видеть себя.       — Как прикажете-с. А где же ваши волосы и что у вас с рукою? Неужели вы…       — Да, я отрезала волосы и сама себя порезала! Однако я не собиралась и не собираюсь убивать себя.       — Зачем же вы так? Это ведь грех, и ежели Александра Николаевна узнает-с… — начала крестьянка, но Ольга перебила её:       — Мои грехи на моей совести! А коли ты не скажешь, она ничего не узнает. Ты ведь не скажешь, так? Ежели, конечно, не хочешь вылететь отсюда.       — Ох… Как прикажете-с, княгиня, однако, я прошу-с вас, не делайте-с так больше, у вас ведь такие красивые руки!       — Я сама разберусь, что мне делать, а что — нет, ты мне не указ, — раздражённо проговорила княгиня. — Живо собирай осколки! — прикрикнула она.       Аксинья даже вздрогнула от этого и замерла на месте, не зная, что делать.       — Ну? Что стоишь? Я сказала, собирай!       — Простите-с меня, — виновато проговорила Аксинья.       Крестьянка быстро сгребла осколки и вместе с ними удалилась.       Лишь когда она ушла, Оля поняла, что явно делает не то, что нужно.       «Боже! Что же я натворила?..» — произнесла она, закрыв лицо руками. «Нет! Я не должна, не должна опускаться! Я должна держать достоинство. Какая же я эгоистка, жалею лишь себя, а каково сейчас Марии Николаевне и другим? Я больше не тот человек и никогда им не буду. Да, я здесь и не буду прежней. А ещё я буду бороться!»       Оля взглянула на свою левую руку, залитую кровью, и только сейчас она наконец почувствовала острую пронзающую боль. Порез был достаточно глубокий, наверняка, от него останется шрам на всю жизнь.       «И зачем я это сделала? Какая же я глупая…»       Оля встала и подошла к окну.       Через стекло в комнату проникали тёплые солнечные лучи. Они как будто нежно обнимали и говорили: «Всё хорошо», прямо в контраст всему происходящему. Конечно, природе не было никакого дела до того, что кого-то должны казнить и что кто-то от этого (и не только) страдает. Хотя это как посмотреть… Иногда ведь природа грустит и плачет вместе с нами, иногда злится или радуется, а что же сейчас? Возможно она хочет подать надежду и утешить, чтобы не усугублять положение.       «Нельзя продолжать так! Я уже обрезала волосы, отчего стала похожа на себя прежнюю, и изрезала руку… Нет, он не одобрит этого, даже если его и казнят, душа его не будет спокойна, ибо, причиняя физическую боль себе, я стану причинять душевную ему».       Ольга задёрнула шторы, чтобы солнце не проникало в комнату, и отошла от окна.       После Оля взяла платок и обмотала им руку.       «Может быть можно что-то сделать? А что, если я пойду к его отцу? Вдруг он сможет что-то сделать. Так и сделаю!» — с этой мыслью она подняла с пола подсвечник и поставила его на стол.