Глава XXXIII.

      На следующий день утром, когда Александра Николаевна уже ушла, Ольга собралась и дошла до четырнадцатого дома, где жил Иван Петрович Пущин.       На входе её встретил симпатичный русоволосый юноша лет двадцати — по-видимому, камердинер кого-то из Пущиных. Он почему-то очень напомнил Оле Ивана Ивановича — настолько был похож, хотя и был небольшого роста, в отличие от своего господина.       — Здравствуйте, — произнёс он, поклонившись. — Кто вы и к кому?       — Княгиня Ольга Сергеевна Волконская. Я пришла к Ивану Петровичу, он ведь здесь?       — Да, Ваше сиятельство, проходите пока, — камердинер отошёл в сторону, освобождая княгине дорогу. — Я сейчас скажу господину, что вы хотите увидеться с ним.       — Скажи, что я по важному делу к нему — это очень срочный вопрос.       Крестьянин ещё раз поклонился и скрылся.       Ольга прошла в дом. Она сразу же попала в светлый широкий коридор с большими окнами, сквозь которые в помещение проходил солнечный свет.       «Как же этот крестьянин похож на Ивана… Только ростом маленький и моложе. Хотя может быть это уже мне кажется?..» — подумала Оля, оглядывая помещение.       Скоро вернулся камердинер.       — Ольга Сергеевна, Иван Петрович примет вас. Идёмте, я вас провожу.       Он привёл её в кабинет старшего Пущина. Ольга прошла туда.       Иван Петрович Пущин на тот момент был стариком семидесяти лет, однако для своих лет он выглядел очень даже хорошо, исключая то, что волосы его были все седые. В силу возраста он спокойно годился Оле в дедушки.       Он стоял лицом к окну, соединив руки за спиной.       — Здравствуйте, Иван Петрович, — громко произнесла Оля.       — Здравствуй, Ольга. Зачем пришла? — спросил Иван Петрович, повернувшись. Голос его был низок и очень груб, гораздо грубее, чем у Сергея Григорьевича и тем более Ивана Ивановича.       — Я по поводу вашего сына… — в этот раз она заговорила гораздо тише. — Вы ведь знаете, что мы с ним помолвлены.       — Знаю. Всё знаю, — он пристально оглядел её. — И тебя знаю, и твоего отца князя, и мать его.       — Стало быть вы уже знаете и то, что Ивана Ивановича должны казнить. Вы ведь такой влиятельный человек, разве вы не можете как-то аккуратно попросить, дабы его помиловали? Простите меня, конечно, за такую дерзость, однако мне больше не к кому обратиться, кроме вас.       — Ко мнению Статс-дамы Александры Николаевны уже не прислушиваются?       — Она не будет просить за него… Потому я и пришла к вам.       — Иван не единственный из моих детей, принявший участие в восстании. Что касается просьбы, это, увы, не в моих силах.       — Совсем ничего нельзя сделать?.. — спросила Оля.       Иван Петрович, покачав головой, ответил:       — Я бессилен в просьбах, также, как и Александра, и генерал Раевский относительно своего зятя, то есть твоего отца.       — Он просил за него?       — Просил ради дочери, да без толку.       Оля, тяжело вздохнув, опустила голову.       — Не печалься, ты молодая, найдёшь кого-нибудь и получше моего сына.       — Вы все так говорите, однако зачем же? — гораздо уверенно заговорила Ольга. — Может быть вечной любви и не существует, но буду верна вашему сыну и до последнего буду бороться за то, чтобы его помиловали. Хотите — верьте, а коли не хотите — дело ваше.       — За свою жизнь я ещё не встречал таких женщин, как ты… — старший Пущин задумался. — Иван не ошибся в тебе, однако сильно опоздал.       — Что, простите?..       — Ты сильная. У тебя чистая душа, молись, и Бог тебя услышит! — Иван Петрович отвернулся. — Совсем забыл. Подожди здесь, — он подошёл к двери и, приоткрыв её, крикнул: — Николка! А ну подь сюда! — Пущин зашёл обратно.       «Почему имя Николай встречается так часто?.. В двадцать первом веке ни одного не знала, а тут их сколько уже…» — подумала Ольга, накручивая на палец завитую прядь волос.       В комнату вошёл камердинер Николай — тот самый русоволосый юноша, который встретил Волконскую на входе.       — Чего изволите, Ваше благородие? — спросил он, поклонившись.       — Возьми у Светки письмо Ивана и мне принеси.       Николка вышел и скоро вернулся с письмом.       — Иди, Николаш, пока, — Иван Петрович махнул рукой в его сторону и, отдав Ольге письмо, обратился к ней: — Иван оставил для тебя это письмо. Я не читал, но здесь подписано, что тебе.       — Благодарю вас.       Старший Пущин одобрительно кивнул и, ещё раз оглядев Ольгу, разочарованно молвил:       — Ты такая молодая, такая красивая… — он тяжело вздохнул. — Однако такая несчастная. Ну да ладно, ступай.       — До свидания, Иван Петрович.       — Прощай, княжна Ольга.       Она вышла в коридор.       — Постойте, Коля, — княгиня подошла к камердинеру.       — Что-то нужно, Ваше сиятельство? — спросил он, подбежав к ней.       — Ты ведь камердинер Ивана Петровича?       — Вообще-то нет, Ваше сиятельство, я камердинер Ивана Ивановича.       — В самом деле?.. — Оля подошла к Николке ближе и взяла его под руку. — Отойдём на пару слов.       Они отошли к ближайшему окну.       — Иван Иванович был с тобой откровенен? Рассказывал ли он что-то о своих чувствах и переживаниях?       — Господин обычно мне ни о чём не рассказывал, однако в последние две недели перед тем, как его арестовали, Иван Иванович всегда был не в духе. Такое же было в прошлом году. Тогда господин не мог даже спать ночами и постоянно просил меня достать для него снотворное.       — Вот как… А что же ты?       — Я выполнял все его приказания. Мне очень жаль Их благородие, я ничем не мог помочь. Кажется, Иван Иванович о чём-то очень сильно переживал…       — Я даже знаю о чём… Впрочем, какое это сейчас имеет значение?.. Кстати, Коля, а о дуэли прошлой осенью не ты ли нашему Тихону доложил?       — Я, Ваше сиятельство.       — Ммм… Спасибо тебе за это, Николай.       — Рад служить, Ваше сиятельство, — Николка поклонился.       — Знаешь, ты так на Ивана Ивановича похож…       — Говорят, что слуги похожи на своих господ.       — Быть может, я не знаю, не обращала внимания. Ну да ладно, можешь быть свободен. Прощай.       Оля вернулась домой с мыслями о том, что упадёт перед Александрой Николаевной на колени и будет умолять, чтобы она все-таки попросила за Ивана Ивановича. Как-никак, ко мнению Статс-дамы должны были прислушаться. И если даже Николай Раевский просил за своего зятя, которого не очень-то жаловал, то Оля точно смогла бы уговорить бабушку попросить за Ивана Ивановича.       Княгиня Ольга вошла в пустую гостиную и, закрыв лицо руками, опустилась на диван. К ней сразу же подбежали Аксинья и Дарья.       — Где Александра Николаевна? — спросила она.       — В Москву уехала-с, Ваше сиятельство, — ответила Аксинья.       «Это конец…» — подумала она. Оставалось лишь одно.       — Я иду к Императору.       — Зачем же, моя госпожа? — вмешалась в разговор Даша. — Он ведь казнит-с вас.       — Ну и пусть!       — Зачем же вы так? Ежели ещё вас не будет-с, куда же мы?       — «Куда же вы?..» — с иронией переспросила Ольга, оглядев обеих служанок. — Почему я должна думать о других, когда все думают только о себе? Кто обо мне подумает?       — Простите-с меня за мою дерзость, Ваше сиятельство! Однако этим решением вы в первую очередь о себе не думаете-с…       — Ты ещё будешь указывать мне, что делать? Какие крестьяне дерзкие пошли! Пошли вон с глаз моих обе! — со злостью закричала Ольга.       Обе крестьянки быстро удалились.       «Почему меня окружают такие люди?..»       Оля поднялась на второй этаж и закрылась у себя в комнате. Она села на пол, прислонившись к двери, и развернула письмо.       «Какъ бы прискорбно это не звучало, возстаніе было провалено. Я сейчасъ пишу это письмо сидя за своимъ столомъ, но въ ​любой​ моментъ меня могутъ арестовать… Мнѣ предлагали уѣхать за границу, однако какъ я могу бросить своихъ товарищей и подло бѣжать какъ послѣдній трусъ? Я виноватъ въ той же мѣрѣ, что и ​они​, и понесу наказаніе.       Скорѣе всего это моё послѣднее письмо Тебѣ, Ольга. Я знаю, всё это предательски по отношенію къ Тебѣ, но это мой долгъ. Не знаю, увидимся ли мы ещё когда-нибудь, но знай, что я очень люблю Тебя. Каждую ночь я вижу во снѣ Твой прекрасный ликъ. Порою мнѣ кажется, что я живу во снѣ и Ты не человѣкъ, а ангелъ, который является ко мнѣ и заставляетъ ​все​ волненія покинуть мои разумъ и ​сердце! Я боюсь того, что всё зримое — лишь грёзы и небытіе, и, рано или поздно, я проснусь… Я проснусь, и Ты исчезнешь изъ сущаго. Я больше не смѣю мечтать о томъ, что Ты станешь моей женою, ибо теперь это невозможно — я государственный преступникъ, а Ты выше всего этого.       Кажется, близокъ мой конецъ. Я прошу у Господа лишь одного, дабы Онъ позволилъ мнѣ ещё разъ увидѣть Тебя наяву, однако я очень боюсь нашей встрѣчи… Боюсь оттого, что я не смогу разстаться съ Тобою и отпустить.       Множество сомнѣній разрываетъ мою душу на мелкіе части, одна лишь Ты знаешь это и понимаешь меня, но мнѣ отъ этого не легче​. ​Я самъ разрушилъ наше съ Тобою ​счастье​; я одинъ виноватъ во всёмъ. Прости меня, моя Оленька. За всё прости. Но знай, что сердце​ моё до моего послѣдняго вздоха будетъ биться лишь ради Тебя одной. Будь счастлива.

Твой И.И. Пущин».

      Оля отложила письмо и закрыла лицо руками. Наконец она просто заплакала.       «Я держалась… Я не плакала. Но я не могу больше так. Я правда пыталась. Я была сильной. Но я так больше не могу. Я тоже человек, и у меня есть чувства! Не могу. Хватит! Довольно!» — шептала она, всхлипывая. «Что со мной происходит?.. Я стала срываться на людей… Дарья — чем она виновата? А Аксинья? И бабушке ведь тоже плохо… А они все ведь хотят как лучше. Но мне это не нужно… Господи, прости ты меня!»       Ольга плакала недолго. Вскоре она, стерев слёзы, встала и ещё раз прочла письмо.       В комнату тихо вошла Даша.       — Ваше сиятельство, я знаю-с, вы не хотите-с меня видеть, однако простите-с меня, пожалуйста, за мои слова.       — Это ты меня прости, — ответила Оля, подойдя к крестьянке и погладив её по плечу. — Прости меня. Я не должна была, ты ведь ничего дурного не сказала.       — Как же, моя госпожа?.. Я не могу-с держать на вас зла.       — Да-да, конечно… — Оля, убрав руку, отвернулась. — Я к тебе сейчас не как к прислуге, а как к человеку, — она вновь повернулась. — Прошу, прости меня, Даша.       — Хорошо-с, Ольга Сергеевна. Я правда не обиделась-с.       — И Аксинье передай, чтобы тоже простила меня. Я ни на кого из вас зла не держу, ибо не за что. Иди, скажи ей.       — Как прикажете-с, — Дарья поклонилась и вышла.       «Они видят во мне лишь госпожу и никогда не увидят человека…» — подумала Оля. «Остаётся лишь одно — ждать дня казни. Я сделала всё, что только могла… Как же я бессильна!»       Она находилась в полном отчаянии, ведь все концы действительно были обрублены — все надежды разлетелись в прах.