Глава 2. Гнев и Отрицание.

      21 сентября 1999       Я даже не знала, что такое возможно. Болезнь отвергнутого сердца — так назвали ее врачи, когда я наконец дошла до магической клиники в Сиднее. Ханахаки, такое название я нашла в одной из книг, где упоминались такие же симптомы.       Неразделенная любовь… Я даже знаю из-за кого.       Боль в груди периодически напоминает о себе резкими покалываниями. Но врачи прогнозируют, что я смогу прожить еще пару месяцев. То, что вначале я подозревала за обычный туберкулез оказалось почти неизлечимой болезнью.       Мне дали два варианта: я могу лишить себя чувств, удалив обширную часть воспоминаний о нем, либо найти его и сделать так, чтобы он влюбился в меня.       Второе просто невозможно. Он никогда не полюбит меня так, чтобы болезнь отступила. Он может проявить сочувствие к моей ситуации, но каждое воспоминание о нем отдает болью, не то, что его присутствие в моей жизни.       А первое…       Я не хочу быть как мои родители. Не хочу забыть свою жизнь, начав все сначала. Не хочу быть той, кем я не являюсь.              НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ!       Бокал с огневиски выскальзывает из его руки, падая на пол с небольшим звоном, ударяясь о твердую поверхность. В нем почти нет жидкости, лишь немного янтаря теперь красуется внутри бокала, собравшись на плоской стороне, но не выливаясь. Из дневника вылетает пару белых лепестков, но это скрывается от его взгляда.       Драко опирается лицом о руку. Делает глубокий вдох, прикрывая на секунду глаза. Ханахаки… Это болезнь что-то на грани выдумки. Потому что такая любовь, что способна ее спровоцировать — почти нереальна. Это неправильное стечение обстоятельств, нарушение в магической ауре, что связана с самим объектом любви.       Небольшой толчок, который в итоге приводит к смерти.       Он не дышит, замирая во времени и понимании. Одинокая слеза спадает с серых глаз, словно дождь, потому что его глаза всегда цвета пасмурного неба. Особенно сейчас.              10 октября 1999       Я вновь встретилась со своими родителями. Они конечно так и не вспомнили меня. Чертова магия, которая не дала вернуть им память обратно.       Они решили завести ребенка. Я старалась не плакать, когда они об этом говорили. Но не смогла. Моя мама обнимала меня, пока я плакала и улыбалась, радуясь за них.       Они так и не поняли, почему у меня была такая реакция. Что их дочь сидит здесь, рядом с ними, а они хотят завести новую, не зная об этом. Не помня. Но я знала на что шла...              20 декабря 1999       Мне кажется, Гарри знает, что что-то не так. Я отказалась приезжать в Лондон. Он сказал, что приедет сам. Ну и пусть.       Пускай приезжает.       Меня посадили на специальные зелья, которые временно останавливают развитие болезни. Они на удивление приятные на вкус. Что-то ягодное.       Боли в груди почти терпимы, и пока не было никаких других симптомов. Главное просто не спровоцировать болезнь дальше. Она временно затихла, пока он там, а я здесь.       Поэтому я не вернусь в Лондон. В Англию.              1 января 2000       Возможно это последнее первое января в моей жизни. Даже писать эти строчки странно. Два года назад все ощущалось почти так же. Я тоже не знала, доживем ли мы до следующего года или нет.       Тогда мы выжили. Сейчас? Я не так уверена в этом.       В любом случае с Новым Годом!              15 января 2000       Он действительно приехал. Гарри. Мой Гарри.       Даже сейчас он смешно спит на моем диване, перекинув голую ногу через плед, потому что внутри слишком жарко, и похрапывает. Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.       Мне кажется, я теперь записываю сюда каждый свой день. Когда-нибудь я отдам его Гарри, как воспоминание о сестре, что у него никогда не было.       Ты, Гарри, что-то бормочешь во сне, и мне приходится перестать писать здесь. Ты мог бы быть потише? ...              14 марта 2000       Сегодня я впервые откашливалась кровью. Это было страшно, но врачи меня предупреждали.       Салазар, Гермиона. Что же ты… Почему…       Я хотя бы больше не чувствую металлического привкуса во рту и на том спасибо. Порой я начинаю задумываться над тем, чтобы сказать ему. В любом случае я умираю, рано или поздно это произойдет.       Да, Грейнджер, ты должна была сказать, Салазар тебя дери. Плевать кто он. Любой смог бы полюбить тебя…              29 апреля 2000       Так вот оно как, когда твою душу выдирают из тела наживую, без наркоза и обезболивающих. Белые лепестки моих любимых роз еще никогда не были так уродливы, измазаны в моей крови.       Теперь я понимаю, о чем они говорили, когда рассказывали про то, что я буду отхаркивать чертовы цветы из легких. Я смотрю на эти лепестки, на которых все еще моя кровь, и плачу.       Плачу, потому что когда-то они представляли собой самое светлое и любимое в моей жизни. Я никогда не забуду букеты, что порой появлялись на моей тумбе от кого бы они ни были.       От меня, Грейнджер. Они были от меня.       А знаете, почему это случилось?       Потому что Гарри, мой любимый Гарри, подумал, что обязан вместе со своим письмом с приглашением на вечер в честь победы положить недавние газеты Ежедневного Пророка.       Я никогда не скажу ему, что именно из-за этих газет моя болезнь стала прогрессировать. Это разобьет его.       — Ебаный Поттер.       Но суть не в этом. Суть в том, что было в одной из газет. То, что действительно разбило мне сердце.       Ее почерк обрывается, ручка оставляет неправильную линию, которую Гермиона оставила случайно.       Чертов кашель. Пришлось пить двойную порцию зелий, чтобы успокоить его. Видимо даже думать об этом теперь мне запрещено. Но да ладно.       Они объявили о помолвке. Видимо у них действительно что-то было, а я, как дура, просто ничего не замечала. Кроме того поцелуя на выпускном конечно. Я ведь искала его. Специально оставила это на последний танец, чтобы все, как по волшебству. Но когда я пришла, его уже не было на месте. Я обыскала весь зал, а потом начала искать в замке, не хотя сдаваться. Сейчас я думаю, что лучше бы не делала этого, тогда бы я может и не сидела здесь, выхаркивая лепестки некогда любимых цветов.       Я нашла его.       Нашла его, целующегося с Гринграсс в атриуме двора.       — Нет, — тихо срывается с его губ, и он перечитывает строчку несколько раз подряд. — Нет, не может быть. Грейнджер, ты… Т-ты…       Минута тишины, а затем крик вырывается из его горла. Хриплый, больной, такой, что поглощает в себя все. Лицо краснеет, вены на шее вздуваются, когда он кричит еще, еще и еще, пока голос не исчезает, заменяясь протяжным воем. А потом переходит в плач.       Его трясет. Ноги не слушаются, дрожат, так же, как и пальцы, если бы он не сжимал с такой силой этот дневник.       Он понимает, что это Он.       Он во всех ее замысловатых Он. Почти в каждом ее сообщении в этом чертовом дневнике. Она пишет о нем, а он даже не догадывался об этом, пока она буквально не ткнула его носом.       Он никогда не хотел этой свадьбы. Никогда не был за.       Но родители заключили контракт, и он смирился с этим. Ему было глубоко наплевать на все остальное. Ее здесь не было. А он в жизни, а не Раю, чтобы мечтать о Гермионе с его кольцом на безымянном пальце.       Драко смирился, потому что ему было наплевать. Он не хотел этого. Он даже почти не спал с Асторией после свадьбы. Пробовал пару раз, представляя, что это она, но так и не смог закончить. Скорпиус был зачат в магловской клинике, потому что они должны были родить ребенка. По договору должны были это сделать.       Ему ничего этого не нужно было.       Не надо.       Лишь бы она была рядом.        15 июля 2000       Он сразу узнает день своей свадьбы.       Я надеюсь, что он будет счастлив. Я правда на это надеюсь. Он должен быть счастлив. Хотя бы без меня. Это было глупым. Глупым вообще когда-то в него влюбляться.       Но я никогда не хотела бы об этом забывать. О небольших переглядках, единичных касаниях и множества перепалок. Я никогда бы не хотела забывать все то, что он пробуждал во мне все эти годы.       Это было трагичной, но красивой историей. Историей с плохим концом для меня, и я надеюсь с хорошим для него. Я буду умирать с надеждой, что он обрел свое счастье хоть и не со мной. Когда-нибудь у него появятся дети, только пусть он будет хорошим отцом. Я верю в него.       Я всегда буду верить в него. У него все получится.              17 июля 2000       Мне кажется, что осталось немного. Я чувствую это где-то внутри, выплевывая очередные бело-красные лепестки любимых роз.       Это была интересная жизнь. Это правда.       И я ни о чем не жалею.       Кто-то может подумать, что это не так, но это правда. Самая настоящая истина. Я не жалею ни о чем.       Некоторые люди верят, что когда мы умираем, мы попадем в Рай или в Ад. Я не верю в это. Но мне греет душу, что где-то там, возможно, есть Райское место, где я буду потом. Я бы написала, что буду ждать его. Но он никогда не придет ко мне.              20 июля 2000       Сегодня я отдала Гарри письмо, в котором просила отдать этот дневник ему тебе Драко. Твое имя высветится только спустя девять лет. Я не знаю, может ты просто выкинешь этот дневник. Даже не знаю зачем пишу все это.       Но мне кажется это должно быть у тебя.       Гарри еще не понимает, что передача этого дневника мое предсмертное желание для него. Оно одно.       Я хочу признаться тебе, Драко. Сказать то, что мне никогда не хватало смелости сказать раньше.       Ты мне нравился. Нравился еще с первого курса. И я… Я влюбилась в тебя. И умирая, я все еще люблю тебя. Ты не сможешь сделать мне больно, отказавшись от моей любви, потому что меня уже нет, поэтому я со спокойствием пишу все это.       Когда мне было плохо, я всегда смотрела на небо и искала твое созвездие на нем, разговаривала с ним будто это ты. Ты спасал меня, даже не зная об этом.       Я люблю тебя, Драко Малфой.       Будь счастлив. Я была. Каждый раз с тобой.       Он исполняет ее последнее желание, читая этот дневник, даже не догадываясь об этом. Это не то, что она написала или говорила кому-то, а то, что проскользнуло между строк.       

***

20 июля 2009              Его рука не дрожит, сжимая черенок волшебной палочки, кончик которой приставлен к виску. Его глаза прикрыты, а сердце размеренно бьется в груди. На улице идет дождь, скрывая звезды за пасмурными облаками, покрывая ночное небо привычной темнотой.       — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер, — спокойно произносит он, делая вдох воздуха, улавливая едва заметный аромат белых роз, что стоят позади дивана. Он никому так и не сказал почему в его доме так много белых роз, а сад усажен лишь ими. Как воспоминание и напоминание. Как последний фрагмент ради чего стоит жить. — Авада Кедавра! — уверено слетает с его губ, и зеленый луч проходит пару миллиметров, что разделяют кончик палочки и висок, попадая прямо внутрь, останавливая жизнь в его теле.       Вот так. Просто. Без боли в отличие от нее. Но с агонией в душе и сердце. Потому что такая жизнь ему не нужна, особенно когда ее нет даже на расстоянии.       Он был бы счастлив за нее, будь она жива. Без разницы будь у нее муж и дети или нет. Она должна была быть жива.       А теперь их нет.       И это хорошо.