Глава 1, часть 2: Заряд тока

Секретное убежище N°537 — Святая София; центральная подземная лаборатория; 31 августа, 5:44. Что бы вы почувствовали, если после нескончаемого времени взаперти, когда кроме мелькающих суетливых людей в белых халатах вы ничего не видели, ваша жизнь взяла бы новое начало? Считали бы вы внезапное обретение свободы подарком? Это стало бы для вас облегчением? Спасением? Свобода — величайший дар для тех, кто о ней изо всех сил мечтает, но не для новых, только ступивших в осознание непросвещённых душ. Страх, паника, ужас, отчаяние, потерянность — эмоции, появившиеся на лице существа, который не знал другой жизни. Прямоугольная крышка капсулы открылась с противным лязгом, её производственный шум разнёсся по комнате вместе с густым белым дымом, аккуратно и медленно ложившимся туманом. Внутри, еле стоя, тяжело прерывисто дыша, дрожа всем телом, находился подопытный. Не сдерживаемый больше стальными оковами эксперимент номер «Сорок пять» с подкашивающимися ногами осел, сполз вниз по полукруглой пластине. В глазах всё было размыто, а голова раскалывалась надвое: никак не утихала пульсирующая боль. Он не мог встать, последние силы тратил на никчёмное чувство страха. «Сорок-Пятый» потерял сознание. Никто не смог бы сказать, как долго он находился в обмороке, — мёртвые тела, оцеплявшие периметр комнаты, говорить не могут — но за весь этот промежуток времени он не сдвинулся с места ни на миллиметр. Он был слаб. Сорок-Пятый пробуждался пару раз и пусто, с еле открытыми глазами, смотрел на расплывчатые края капсулы. Слабость в теле и неспособность сдвинуть свои конечности: в мышцах по всему телу сочилось это тянущее ощущение от онемения. Глухая тишина окружала его, а почти непробиваемая темень, в которой даже привыкшие глаза мало что могли рассмотреть, угнетала его. Слёзы, вызванные страхом, медленно от уголка глаза к переносице, по щекам скатывались к подбородку и падали на ключицы. Он не мог не прокручивать в мыслях, вспоминая до единой подробности, ту нестираемую минуту ада, когда заряд тысячи молний пронзил его тело, когда ток пробирался в каждый миллиметр плоти, прожигая. Любой предпочёл бы сразу умереть, нежели перенести такие муки, а после чувствовать, как эта молния всё ещё терзает тебя изнутри. Убежище N°1255 «Кёнигсбергское пристанище»; 31 августа, 5:30. — Так, что ты видишь? — В данный момент — пустоту. — безразлично ответила Хоуп; Она лежала на медицинском кресле в широких камуфляжных штанах, в бежево-серых берцах и плотном чёрном топе, который закрывал грудь, рёбра и шею. Закрыв глаза, пытаясь расслабиться в помещении с противным жёлто-зелёным освещением, с проводами у висков, под шум включения какого-то огромного стального аппарата, что был слева, справа и сзади Надежды. Его толстые кабели и провода занимали бóльшую часть пола и даже кое-где висели над девушкой. — Очень остроумно. —  пробормотал Разумовский. — Мне всё ещё кажется это плохой затеей. Пётр лишь недовольно вздохнул. — Ты сама согласилась. — клавиатура машины громко стучала под пальцами профессора. Не разворачиваясь, не отвлекаясь, он спросил. — Готова? — Не знаю. — Надежда поёрзала на кресле, пытаясь найти более удобное положение. — Как-то тяжело на душе. — Так и не избавилась от сомнений? Так и, — он прервался, вопросительно вглядываясь в монитор, один из датчиков показывал ошибку: его значение было слишком высоким, даже чересчур. — не смогла до конца решить? Обычно ты на все сто уверена в своих решениях, тебе так не кажется? — он нажал кнопку «обновить» и развернулся на кресле. — Скажи, а зачем ты тогда пришла? Зачем всё это устраивать? Если ты хочешь, то мы можем всё сейчас закончить и перенести это до тех пор, пока ты не станешь увереннее в себе. Хоуп не ответила, размышляя над его словами. — Давай договоримся. Раз ты не уверена, но и уходить не хочешь, то мы кое-что сейчас провернем. — мужчина был очень сух в интонации и серьёзен. — Я не хочу тратить ни своё, ни твоё время. Я проведу тебе опрос из нескольких вопросов, если ответов «да» будет больше — ты размышляешь над своим согласием и я начинаю, если их будет меньше, чем ответов «нет», то я всё отключаю, и ты идёшь наверх. Согласна? Хоуп неуверенно кивнула, потупив глаза. — Прекрасно. Начнём. — он достал ручку из своего нагрудного кармана, щёлкнул ею, стащил блокнот со стола, пролистывая его до пустой страницы. Комнату секунд на тридцать окутала неловкая тишина; док чертил небольшую таблицу в два вертикальных столбца, у каждого было своё название: «да» и «нет». — Первый вопрос: мешают ли они тебе спать? Надежда уверенно, без единого сомнения ответила. — Да. — в голове пробежали воспоминания о немых бесшумных прогулках по пустым коридорам посреди ночи: бессонница; усталость буквально в каждой части тела, но тревожность берёт верх над сознанием и организмом. Почти нигде нет света, нет и людей, лишь изредка можно было услышать скрип обуви патрульных. — Мешают ли они твоей работе? — Могу отвлекаться на них иногда. Но это несерьёзно. Я всегда внимательна. — Зачту как «да». — Пётр уверенно поставил галочку. — Третий вопрос: они вызывают у тебя негативные эмоции? Надежда опустила голову. Её глаза смотрели на подрагивающие руки; Хоуп уныло царапала ногтём кожу ладони. — Да. — И заключительный вопрос. После всех твоих ответов, — Пётр поправил очки на переносице. — ты всё ещё хочешь провести эту процедуру? Она вяло вздохнула, глядя на него. — Больше нет, чем да. Или нет? Я не уверена. Разумовский нагнулся вперёд, опустив локти на колени, перевернул блокнот. — Даже если я засчитаю это как нет, — он постучал пальцем по странице, в месте, где было больше галочек. — Ты всё равно на большинство из них ответила «да». Я не могу заставить тебя согласиться, финальное решение за тобой. Но прислушайся к своему организму. — А если я в последний момент передумаю? — Я это услышу и приму. — Пётр нерезко встал со стула, откинул блокнот на сидушку, взял фиксаторы из-под кресла и поочерёдно начал закреплять ей конечности сразу в нескольких местах. — Это не должно казаться тебе чем-то ужасным. Расставаться с чем-то и в правду может быть нелегко, но, — он стянул бандажный бинт вокруг её кисти, ткань сдавила кожу так, что Надежда почувствовала пульс в запястье. — посмотри на это с другой стороны. Ты получишь свободу от мыслей, покой, умиротворение. — Пётр потянул на себя крепления, проверил их прочность. — Но разве пустота внутри — свобода? Мужчина помедлил, встал ровно, смотря куда-то в пустоту, роясь в закоулках сознания, размышляя на уже давно обдуманные темы. — Свобода есть противоречие, — Пётр прикрепил ко лбу Хоуп пару кабелей. — если на неё посмотреть с этой точки зрения, то в этом противоречии можно найти себя. — профессор поправил халат, — Пойду всё настрою, подготовлюсь. — и направился в соседнюю комнату. — Подождите! — Хоуп тревожно окрикнула его; помолчав, взглянув на мужчину, на его слегка морщинистое, но умеренно припухлое овальное лицо с щетиной и усталыми глазами, она продолжила. — Я же могу вам довериться? Да? Пётр опёрся на ручку двери, издавая еле заметный грустный выдох. — Ты можешь мне довериться. — Разумовский зашёл за дверь. — Я ненадолго. — он крепко закрыл за собой стальную дверь, попутно включив защитную систему… В помещении осталась лишь Хоуп и гробовая тишина. Надежда беспокойно оглядывалась по сторонам, бросая взгляд на отдельные предметы. Расслабиться не получалось. Она уже нервно хрустела пальцами, думая: остаться или всё же уйти? — «Если мне станет легче, — разговор с самой собой. — всё будет намного лучше, чем сейчас». Лампы над её головой поочерёдно зажглись, индикаторы на машинных дисплеях запищали, высветилась частота пульса, давление, сатурация, кардиограмма с линией сердцебиения, монитор активности мозга и время — 5:42. — Надя, аппарат разогревается, ему нужно ещё секунд тридцать. После того как я нажму кнопку, загорятся лампы. Ты отключишься, а дальше начнётся сама процедура. — передал Пётр через микрофон. — Только глаза закрой. Можешь ослепнуть. — Знаете, — недовольно прокомментировала Хоуп. — это не та информация, которую я рассчитывала услышать. — нахмурив брови, она зажмурила глаза. Аппарат разогрелся, ритм звуков его программы ускорялся; эти короткие уведомления разгонялись, пока не слились в единый продолжительный звук. Лампы накалились, их свет стал невыносимо ярким, а по проводам пошла лёгкая волна тока, она не являлась приятной, но и не была болезненной. — А нельзя ли снотворного выпить? — Нельзя. Потому что… Скажем так, нам нужно немного шокировать твою нервную систему. Разумовский нажал кнопку старт, был дан обратный отсчёт. Мужчина тихо проговаривал. — Готовность через пять… четыре… три… Что за?.. — связь оборвалась. Разумовский был неприятно удивлён, даже приведён в смятение. Свет начал гаснуть, экран компьютера тоже. Комната погрузилась в темень. Ничего не произошло. — Пётр, что случилось? — Надя была несколько сконфужена, но всё же намного спокойнее мужчины; аппарат начал остывать, издавая характерные звуки гудения, что по звучанию с каждой секундой становились всё ниже и тише, пока не пропали окончательно. — Вы меня слышите? — в комнате осталось лишь эхо. Последующего ответа она так и не дождалась. Ручка двери начала безостановочно дёргаться, дверь не поддавалась учёному, и, видимо, система дала сбой — Пётр теперь не мог выйти. Из-за стальной двери раздались громкие крики, похожие на предложения и отдельные слова, и череда стука кулака. Сердце Надежды тревожно билось всё чаще и сильнее. Этот стук она чувствовала в своих висках, в руках, и тело её начал окутывать страх, живот немного стянуло, дыхание участилось. Она нахмурила брови и приподняла голову в сторону звуков. Из всего, что пытался докричать до неё Пётр, Надежда услышала лишь своё имя; пальцы рук дрожали. — «Это не к добру. — она дёрнулась, попыталась освободиться от тканевых фиксаторов, — Это не к добру!» — у неё не получалось. Машина начала дымиться, из проводов, из щелей аппарата посыпались искры, лампы накалились, между их железными ободками можно было заметить короткую вспышку электрического заряда. Хоуп растягивала фиксаторы в попытках выбраться. Машина вела себя всё безумнее. Ток начал бить и по креслу, и голые участки тела охватывали судороги и резкая боль, не утихающая со временем, но усиливающаяся. Началась тяжёлая отдышка, вдыхать с каждым разом становилось всё труднее и труднее. Глаза бегали по комнате, тело ослабевало. Воздух был полностью наэлектризован, ток буквально ложился на стены, на пол, потолок — на все поверхности комнаты. Из-за железной двери доносился периодичный стук, с каждым ударом он становился сильнее, громче. Дым охватил комнату, ничего не было видно. Гарь, исходившая от машин, душила. — Давай же! — ткань слабо поддавалась; времени оставалось немного. Хоуп напряглась всем телом, спиной вжалась в кресло, получив очередную порцию пронизывающего, прожигающего тока, с резким оглушающим криком вырвала фиксатор, откинула его и принялась освобождать вторую руку. Но она не успела. Электричество ударило с новой силой в ту же секунду, охватив всё пространство вокруг, принося Надежде не только боль, но и жар, напряжение по всему телу: внутри и снаружи. Раздался отчаянный вопль. Хоуп потеряла сознание… Воспоминания 2127 года, 3 июля. … Отовсюду был слышен звонкий детский смех. Семья Хоуп отдыхала на улице. Родители сидели на качелях, а дети резвились на траве, стреляя друг в друга водяными бластерами. Вокруг царила идиллия! Жаль только, счастье не могло длиться вечно… — Мама, кто это? — спросил старший брат маленькой Надежды. Повернув голову в сторону кустов душистой сирени, она воскликнула. — О, Боже! — В машину, быстрее! — воскликнул отец; его громкий голос привлёк внимание мертвеца, устойчиво и быстро ползущего на руках. Вся семья бросилась бежать в сторону транспорта. Надя не особо понимала, что происходит. Она не понимала, почему они срочно уезжают, кто вышел из кустов и почему ему так плохо. — Мама, а как же наш пёсик? — грустно прошептала младшая Хоуп. Родители не стали отвечать, кажется, они были сосредоточены на других более важных вещах, например: как выжить без оружия, в каких странах ещё нет заражённых, чем запасаться во время апокалипсиса и на прочих бытовых вопросах. Не поняв и этого, Надя посмотрела в окно и обомлела. Её любимый пёс Фокс с лаем кидается на заражённого, пытаясь его убить. Но это лишь приблизило его к смерти. Существо замахнулось своими уродливыми когтями, вонзило свои зубы в глотку бедному животному и прижало собаку к земле. Кровь разливалась на блестящей, золотой шерсти ретривера. Секунду спустя, пёс перестал дышать. Девочка замерла, из глаз посыпались слёзы. Брат хотел бы её успокоить, но сам не мог прийти в себя из-за увиденного. Машина выехала с территории бывшего дома, оставляя на участке свою прошлую более-менее мирную жизнь…                    

***

                     Глубокий вдох — панический кашель на выдохе. Пробуждение было не из самых лучших. В груди всё болело, на лбу холодный пот, шея будто в огне, а на лице наворачивалась гримаса ужаса. — Всё хорошо, Надя. Всё в порядке. Ты здесь, ты вернулась. — Пётр начал успокаивать девушку. — Как ты? Ты что-то помнишь? Что ты видела? Что ты чувствуешь? — Я, — Хоуп, дрожа от боли, прошептала сухим голосом. — я видела их всех. Мне было так страшно. Мне так больно. — Всё кончилось. — Пётр аккуратно взял её дрожащую руку, всю в красных разветвленных линиях. Он проверил пульс, посмотрел в измотанные красные глаза. — Что произошло? — взгляд расплывался, в ушах звенит ускоренное пиликанье кардиографа. — Магнитная буря, очень свирепая и аномальная. Она сбила все потоки электричества. — Мне больно. — она приложила вторую руку к груди. — Тебе нужен отдых. — Разумовский взял шприц из аптечки, вколол ибупрофен, поглаживая девушку по голове. Хоуп повторила, ещё тише и более жалко, с комом в горле и полных слёз глазами. — Мне очень больно. Святая София; 3 сентября; 6:02. Прошло несколько дней с момента катастрофы. Сорок-Пятый уже не ощущал боли, он вполне мог двигаться. Парень начинал с лёгких движений: пальцами рук ухватывался за проём крышки, ногами подталкивал себя к порогу капсулы, и переваливался через выступ туловищем. Он всё ещё был изнеможен, поэтому после сразу засыпал. Но с новым пробуждением приходили и новые попытки. Сорок-Пятый засыпал и просыпался по двадцать раз на дню, пытаясь встать, привыкнуть к нагрузкам. Слегка окрепнув, он даже поднялся на ноги, ходил по помещению, но продолжалось это недолго — тело ещё не привыкло к длительным прогулкам. Волнение сменилось любопытством, он не мог остановиться изучать новое пространство. Каждая прогулка после очередного сна начиналась с обхода химического цеха, где треснутые склянки с радужными растворами привлекали его внимание. С детским интересом он изучал дымящиеся зелёные пятна на полу, но никогда не трогал их — опасался. Порой брал лёгкие пробирки с каким-нибудь порошком или оставшейся на дне жидкостью и добавлял на какую-нибудь химическую лужу. Соединение различных веществ бурлило, пенилось, порой даже искрилось, восхищая Сорок-Пятого. С каждым днём его интерес к внекапсульному пространству разрастался всё больше и больше. Сорок-Пятый не стоял на одном месте. Он решил выйти за пределы лаборатории, за территорию ярко освещённого прохода, и посмотреть, что ждёт его дальше. Решительно направившись к выходу, шаг за шагом он приближался к слепившему глаза свету — постоянно мигающей лампы, вокруг которой лежали осколки стекла. Не останавливаясь, сузив и опустив глаза, он прошёл сквозь белый туннель, остановившись в комнате без рабочего освещения, у лифта, рядом с которым мигала красным подсветка. С вопросительным взглядом он коснулся её — никакой реакции. Его глаза скользнули вниз по алой стрелке, указывающей на рычаг. Пальцы опустились к железной ручке незамысловатого механизма. Немного ощупав, он положил всю ладонь на рычаг, и, понемногу надавливая, опустил его. Испугавшись звука открытия дверей лифта, он отскочил к ближайшей стене и сполз вниз. Он смотрел на лифт, но металлическая прямоугольная комната не выдавала какой-либо реакции. Лишь спустя секунд двадцать двери машины тихо закрылись, а удивлённые глаза Сорок-Пятого наполнились любопытством и непониманием. Он подошёл к лифту во второй раз, снова опустил рычаг и стал наблюдать. Двери открылись. Секунду поразмышляв, им было решено войти внутрь. Оглянувшись по сторонам, он обнаружил табло с цифрами. Не задумываясь, он нажал на первую попавшуюся кнопку. Лифт начал подниматься вверх, Сорок-Пятый немного смутился такой реакции машины. Спустя пару секунд, механизм уже открывал двери. Он перешагнул через порог лифта и перед ним открылась ужасающая картина: трупы людей валялись чуть ли не на каждом метре пола, а заражённые, не упустив возможность полакомиться человеческой плотью, разрывали кривыми почерневшими когтями кожный покров и доставали оттуда уже холодные сердца, легкие и прочие внутренности; они съедали всё до последнего куска, до самых костей. Абсолютно безобразно они подносили их ко рту, откусывая. Кровь стекала с их нечеловеческих рук, капая на тела, на пол. Один из них заметил испуганного смотрящего, который только вышел из лифта. Он издал глухой рёв, сразу начал стремительно приближаться к нему, ковыляя на одну разорванную ногу, что-то попутно рыча. Сорок-Пятый обомлел, он не смог сдвинуться с места. Зомби плотно приблизился к нему, а его «сородичи» оторвались от трапезы, глянули в его сторону. Отвратный мертвец смотрел, принюхивался к нему, порыкивал рядом с его ухом. Он был слишком близко. Глаза у него болотного цвета с лопнувшими сосудами, нет радужек — только чёрные узкие зрачки. Они выпучены так, словно сейчас выпадут, из одного глаза просачивалась гнойная жидкость. Кожа на носу и левой половине лица полностью отсутствовала — был виден череп и грязные жёлто-зелёные, местами красноватые зубы. По всему лицу отвратно размазаны отдельные тёмные волоски, приклеившиеся из-за грязи и крови. Взгляд его будто остался с момента укуса, увековечился в нём: гримаса шока и ужаса. Одежды почти не было, остались лишь небольшие куски ткани, державшиеся буквально на ниточке, что лишь слегка закрывали истощенное разлагающееся тело; были видны рёбра, кожа буквально натянута на них. Мертвец, ничего особенного не обнаружив, резко развернул голову и поковылял в обратную сторону. Нервно выдохнув, Сорок-Пятый, ещё раз оглянув помещение, пошёл в сторону лестницы, но остановился, когда увидел у одного из мёртвых тел, уже полностью разорванного, пустого внутри, в руках папку с знакомыми ему символами. На титульном листе было написано «G-45». Он аккуратно подобрал её, вопросительно повертел в руках и продолжил идти вперёд.