Глава 1, часть 5: «Когда мы встанем друг против друга на разных концах моста — каждый из нас проявит по-своему, готовы ли мы идти до конца»

2138 год, 29 сентября, 6:59. Комната во мраке. Ни один луч не проходил сквозь плотные железные жалюзи-плиссе. Не видно ни размеров комнаты, ни её интерьера, ни Надежды. В комнате тишина. Ни один звук не прерывал покой, ни один шорох не пролетал сквозь пространство комнаты. Не было слышно ни движений одеяла, ни движений тела под ним, ни дыхания Надежды. Будильник отзвенел семь часов. Сонная фигура медленно зашуршала одеялом, выползая из кокона тепла и плотной толстой ткани. Надежда привычно села на край довольно неширокой кровати, глаза во мраке слипались, она потерла их пальцами от переносицы к вискам, продолжила нажимать, опускаясь вниз по щекам, закончила на шее; по всему лицу остались розово-красные следы-полосы от рук. Хоуп дотянулась до стены и машинально нажала на кнопку, открывающую жалюзи. В комнате с каждой секундой становилось всё светлее и светлее. Надя склонила голову, зажмурила глаза, ещё даже толком не успев открыть их. Механический звук крепежа — жалюзи зафиксированы. Глубокий тяжёлый вдох — лёгкие во сне словно скукожились; она расправила плечи. Руки упали на колени, глаза мало-помалу открывались, ещё не в состоянии фокусироваться на объектах. — «Ещё одно утро». — казалось бы, первые слова разума, но в голове с первой секунды будильника бесконечный поток ментального шума замкнуто прокручивался: Город, вопли, ветер, огонь — взрыв, буря — песок, выстрелы, опечаленный шёпот; город, вопли, ветер, огонь — взрыв, буря — песок, выстрелы, опечаленный шёпот; крик; город, вопли, ветер, огонь — взрыв, буря — песок, выстрелы, шёпот; крик; визги; плач; скрежет; грохот; город, вопли, ветер, огонь — взрыв, буря — песок, выстрелы, и снова шёпот… Эти мысли угнетают; неизбежно начинаешь чувствовать себя хуже, словно твоё тело, голова в особенности, становятся в два раза тяжелее. Ты становишься раздражительней — в разуме всё вертится «я ничего не хочу» — каждое твоё телодвижение воспринимается как непосильный труд, не хочешь ничего делать, но знаешь, что и бездельничество доканает; не хочешь есть, не хочешь выходить из комнаты в общество. Не хочешь ни о чём и ни с кем говорить, но и оставаться в полном одиночестве наедине с собой и мыслями невыносимо. Сплошной замкнутый круг. Всё, о чём ты искренне мечтаешь — умиротворение. Умиротворение! Такое прекрасное мелодичное слово! Сразу представляешь пастельно-голубое небо с пушистыми большими белыми облаками, тёплую погоду и зелёное колосистое поле, нежный освежающий ветерок, обдувающий лицо, проходящий сквозь каждую прядь волос, и ты сидишь среди всей этой зелёной массы на холмике, мирно наблюдая за ходом времени: за тем, как Солнце встаёт, как оно медленно «слоняется» с Востока на Запад, как оно заходит, и как начинает светить полумесяц. Это всего лишь одно слово из сотни тысяч других, но именно оно звучит как мечта. Такая далёкая, но всё же мечта! Мечта! Такое громкое и обнадёживающее слово! Оно движет людьми, и Надеждой в том числе. Она надеется однажды проснуться с осознанием, что мечта воплотилась в реальность. До этого чувства ещё как до Луны пешком, но именно оно заставляет каждый раз вставать с постели, брать на себя тяжелый груз ответственности, работать и возвращаться домой живой: измученной, покалеченной, обессиленной, но живой. Надежда, оперевшись ладонями на матрас, встала с кровати, пошатнулась вперёд-назад, запрокинула голову вверх, вздохнула, опустила взгляд, непроизвольно сгорбила плечи. Лучи света полосками простирались на её безэмоциональном лице. На тёмных мешках под глазами и веках проступали тоненькие фиолетово-синие сосудики, на щеках — следы от подушки, брови хаотично смотрели в несколько направлений сразу. Она сделала пару шагов в сторону ванной, при движении её стопы, колени и позвоночник, шея хрустнули несколько раз. Сборы были недолгими: водные процедуры, переодевание в спортивную одежду, проверка сумки — ей хватило 17 минут. К 7:25 она уже толкнула дверь в женскую раздевалку спортивного зала… Отовсюду посыпались гулкие разговоры, смех, сплетни, удивлённые вздохи, приветствия и ответные «доброе утро». Надя на автопилоте поздоровалась со всеми, открывая свой шкафчик. — Хоуп, ты мои вопросы вообще не воспринимаешь? — из толпы раздалось звонкое недовольство. — М? — она повернулась к Регине. — Я не слышала, вся в себе и своих мыслях, ещё не проснулась. — Я хочу знать, что происходит. — девушка оперлась о стену, будто приказывая, махнула ей рукой. — Выкладывай. Комнату окутала тишина, все устремили взгляды на Надежду. Хоуп сонно хмыкнула. — Я не думаю, что мне есть чем поделиться. — она сняла ветровку, повесила её на крючок шкафчика. — Я даже больше этого скажу, если бы я и знала, то уверена, вы и так уже всё знали бы и без меня. Брови Регины стремительно поднялись вверх то ли от удивления, то ли от злости. — Так что же, это правда? В наш город какого-то полуживого урода подселили? — Ну, я этого не знаю. — Надя тактично оставила всех в неведении. — Увольте меня от этой ответственности. — она взяла бутылку с водой из сумки и с этими словами оставила девушек в раздевалке, пройдя через коридор в тренажёрный зал, напоследок услышав озлобленное: «лично я ей не верю!»… — Здорова, Надь! — её поприветствовал тренер, Виталий Артёмович, мужчина довольно крупного телосложения: рост метр девяносто пять, широкая спина и большие бицепсы, огромные ноги; его лицо было по-мужски грубым: кривой нос, тонкие губы, овально-круглое лицо, маленькие глаза, широкие неаккуратные брови, нависающие над веками, но аккуратная чёрная борода; его речь обычно была не менее грубой, но сам он мужиком был хорошим, добродушным даже! и простым. — Готова потренироваться? — он, играючи, помахал кулаками, ударяя воздух, будто бьёт боксёрскую грушу. — Однако, утро начинается не с кофе. — девушка обыденно пожаловалась. — Ну, что такое, а? — спросил Виталий своим голосистым басом в весёлой манере, — Ну? — оперевшись на канаты ринга. — Что там… э-э-э… улицы шепчут? — он постучал пальцем по своему уху, указывая на то, что он готов слушать о том, что нового происходит в убежище без его ведома. Хоуп возмущенно приулыбнулась, раскрыв глаза пошире. — Вы что, сегодня все с утра пораньше взбесились что ли? — она ошеломленно выдохнула. — Вам всем, что ли, всё на блюдечке так и подавай? — Ну, Надюш. — Ну, Виталий! — она поставила бутылку на пол возле ринга. — Я потом у Агарда костей не соберу. Меня потом, — она помолчала секунду, подбирая слова, неловко кивая головой. — дезертиром объявят. Ну мне это надо? — Ну, так, — он нагнулся к ней, бегающим взглядом — слева на право — проверяя есть ли сторонние слушатели, шёпотом продолжил. — Значит… все слухи правдивы? Надя, грозно кряхтя, выпалила. — Я ничего не знаю! Отстань. — Ну, Надежда! — тренер расстроенно развёл руками. — Ну, а по дружбе? Девушка направилась в сторону кардиозоны. — А ты потом тоже по дружбе за меня отдуваться будешь? Я же тебя знаю, ты и пяти минут не продержишься, да кому-нибудь что-нибудь расскажешь. — Ну, ё-моё! — тренер пошёл вслед за Надеждой, попутно взяв кардио-пояс для неё. Она встала на беговую дорожку, параллельно разминая мышцы, вращая головой, плечами на четыре счёта, разминая голеностопы. Тренер встал сбоку, надевая на неё аппарат. — Ну, ты хоть скажи мне, всё в убежище хорошо? Нет повода для волнения? Девушка, грустно смотря в никуда, ответила. — Не знаю, Виталий, не знаю. Он приостановился, замер, взглянул в её лицо. — Но, а почему? Надежда устало вздохнула. — В последнее время некоторые вещи идут наперекосяк, — перед глазами вспыхнул тот день, когда вместо стирания воспоминаний они нахлынули с большей силой, тот день, когда она встретила Сорок-Пятого, и когда ей пришлось защищать его от таких же людей, как она. — приходится впитывать в себя и осознавать много нового, что раньше ты считал невозможным или неправильным. — она, осмысляя это всё, в моменте резко подняла и опустила брови. — Но, может, это и к лучшему. Правда, удручает одно во всё этом бреду сумасшедшего: ты то находишь для себя надежду не отступать и не сдаваться, то её теряешь, но продолжаешь идти, то находишь вновь, а потом снова всё обдумываешь и не понимаешь, а что конкретно происходит, вообще теряя изначальную суть и значение того, что ты считал для себя новой надеждой. — Мда-а-а, тяжело. — он закрепил кардио-пояс. — Ты только себя не потеряй. — он посмеялся. — А то это будет дико, если Надежда потеряет надежду и Надежду. — Ты сам то понял, что сказал? — Естественно! А поняла ли это ты? 29 сентября, 11:46, правое нижнее крыло минус второго этажа. Генерал Агард, под впечатлением от вчерашнего дня, решил устроить визит новоиспечённому жителю Кёнигсбергского убежища. Он никак не мог отойти от факта, что так внезапно встретился так близко с тем злом, что принесло ему столько бед и страданий. В тот момент его окутал страх и безысходность, почти пропал дар речи, участился пульс — он позорно дал слабину. Последние семь лет он ни разу не выходил на «бой» с заражёнными, и несмотря на отсутствие прямого контакта с ними, его ярая ненависть и искреннее желание в конце концов покончить с апокалипсисом стали основной целью его существования. Он был готов порвать любого мертвеца, что встретит — во всяком случае, именно так он и думал. И в тот самый момент, в тот миг, что-то перевернулось внутри него. Он сам ещё полностью не осознал, что это было, и как оно на него повлияет, но само «осознание» не сулило ничего хорошего. Себе он говорит, что наносит визит ради утоления любопытства, но его тело сопротивляется этой мысли. — Ну? Как наш голубчик поживает? — Лучше не бывает. — профессор недовольно выдохнул, поёрзывая на рабочем стуле. — Нашли что-нибудь? — Ну, — Пётр неуверенно жестикулировал, проворачивая левую кисть. — вопрос стоит иначе. А чего до нас ещё не нашли? Генерал вопросительно изогнул бровь. — Информации много, — он постучал по папке G-45, — а вот пространства для дальнейшего полёта фантазии нет совсем. — И что это значит? Разумовский ухмыльнулся. — Да уже всё сделано до нас и для нас. — он, усмехнувшись, пробубнил себе под нос. — Как предусмотрительно со стороны моих коллег. Мне, — он помедлил секунду. — почти ничего не оставили, что можно было бы проверить, или над чем можно было бы поэкспериментировать. — Так, что будешь с ним делать? Я не поверю, что он бесполезен для нас. — генерал со строгим лицом слегка нервно уложил усы указательным и большим пальцами, двигаясь от губного желобка до уголков рта, после направил свой взгляд к огромному смотровому окну, что открывало вид на белую комнату: в её пространстве была лишь железная больничная каталка со связанным по рукам и ногам Сорок-Пятым да тумбочка со стулом. — По правде говоря, было бы расточительством его ликвидирование. — Это уже не моя забота. — Пётр аккуратно разложил все свои принадлежности: канцелярию, пробирки, папки. — Я — учёный, и я всего лишь изучаю. А изучать я могу и бумаги. — Разумовский потянулся к верхнему шкафу над столом. — Если хотите — попробуйте его чему-нибудь научить, социализируйте его. — он пожал плечами. — Экспериментируйте! Генерал, удивлённый словам Петра, усмехнулся, — Научить? — покачал головой. — Бред сивой кобылы! — Ну, — Разумовский застыл посередине комнаты, вглядываясь вглубь окна. — Он подаёт надежды своим нехищническим небездумным разумом. Может, что-то да из него и выйдет. — профессор двинулся в сторону стальной двери — входа в комнату с Сорок-Пятым. — Может, мы узнаем откуда у него подобного рода устойчивость перед воздействием вируса, или даже, если помечтать, конечно, что подарило ему этот иммунитет. Кто знает! — он опустил ручку двери. — Но он же заражен. — голос грозный, эмоция нейтральная. — О каком иммунитете идёт речь? Учёный вздохнул. — Его организм перестроился из-за вируса, это правда. Но он не разрушился, как у всех остальных. Вы же и сами всё можете видеть на снимках. Его сосудистая система в порядке, мозг — тоже, сердце есть и никаких новых органов не образовалось на его месте. Сами подумайте! Он думает, он не агрессирует, предрасположен к изучению информации. Было бы великолепно, если бы он мог понимать речь и говорить. Да, конечно, возможно, он нам скажет лишь одно, — Пётр выставил указательный палец вверх. — Что его укусили и тем самым заразили, а может и нет. — он вошёл в белую комнату. — Не упускайте такой щедро предоставленной возможности. — Разумовский вкинул напоследок, закрывая дверь. Пётр подошёл к сонному, обессиленному Сорок-Пятому, сверился с показателями на мониторе, медленно опустил руку в карман белого халата, доставая синий комочек, фонарик и железный шпатель. — Ну-с, уже не так боишься меня, да? — мужчина задорно улыбнулся ему, надевая перчатки. — Давай проверим твою реакцию. — он пару раз резко посветил фонариком в его глаза, внимательно следя за движением зрачков, фиксируя малейшие изменения в их движении. — Я рад, что ты больше не брыкаешься, — в голове сразу всплыли воспоминания прошлого утра.

***

Пятеро взволнованных и недовольных солдат шумно занесли заражённого, держа его за руки, ноги и туловище, в белую комнату. Он противился, боялся, покрикивал, панически мычал. Они грубо опустили его на каталку. — Надя, закрывай его! — Розетта давила Сорок-Пятому на левое запястье и шею обеими руками. — Стараюсь! Но он боится и сопротивляется. Лёша встрял в диалог. — Мы так-то тоже боимся! Шевелись давай! — ему пришлось почти всем телом навалиться на его туловище. Последние щелчки фиксирующих ремней. — Всё! Отпускайте! — Надежда встала в полный рост. Все разом отпустили заражённого и отошли. — Ну, вроде держит. — Алексей упёр руки в бока. — Спасибо за комментарий, капитан очевидность. — Розетта, устало дыша, поплелась к двери. — Я в дезинфекторную. Меня на такие мероприятия больше не звать. Я без нервной системы так останусь. Надежда негромко сказала. — Вы идите, я пока постараюсь его успокоить. Все солдаты, облегчённо выдохнув, вышли, Надежда осталась смотреть на несдающегося, яро брыкающегося Сорок-Пятого. Он вилял и бился головой о матрас, с каждым разом всё сильнее, заставляя каталку понемногу съезжать влево, пробовал ослабить крепления, выбивался из сил и пытался снова, истошно дышал и трясся, на лице проступал пот, брови в ужасе сведены, на глазах — слёзы, из сухих губ начинала вытекать слюна, уже больше похожая на пену, вены надулись от напряжения, шея раздулась, тело окончательно напряглось, его ногти впились в его же ладони; весь его вид был мучительным, потрясённым, разбитым вновь. Надежда мялась на месте, то собираясь подойти к нему, то останавливаясь, продумывала, как она собирается его успокоить, нервно потирала свои руки, невольно, по привычке, сдирала кожу возле ногтей. А Сорок-Пятому становилось всё хуже с каждой секундой — он вредил себе всё больше, пытаясь выбраться, ещё немного, и он выбьет себе кисти; кровь уже виднелась на его ладонях под ногтями. Надежда, наконец, решилась. Она не спеша, безмолвно начала подходить к каталке, внимательно смотря в лицо Сорок-Пятого. Он увидел её и впал в ужас, остолбенел, приоткрытые губы дрожали, зрачки бегали по её приближающемуся телу, паническое, сбивчивое дыхание наполняло грудь. Он не мог понять её спокойное отношение к нему ранее на контрасте с подобными действиями сейчас. Зачем она привезла его сюда? Зачем заковала? Зараженный отодвигался как можно дальше от неё влево, упираясь в железный бортик, смотря, как она тянет руки к его лицу. — Всё будет хорошо. — тихим, нежным голосом; эта фраза хоть на немного остановила его безысходные конвульсии. Он сопротивлялся, но она положила ладони на его скулы, как это когда-то делала её мама. Это воспоминание пришло довольно резко. Ей вспомнилась ночь, когда они с семьёй ехали на поезде в убежище — сразу после того, как вирус и мертвецы добрались до России, до их семьи — и личико Нади нежно, холодными, влажными руками поглаживала мама, успокаивая, приговаривая: «здесь нечего бояться, мы в безопасности, всё будет замечательно…». Большими пальцами девушка медленно поглаживала его брови и виски. Сорок-Пятый дрожал, вертел головой, пытаясь избежать её прикосновений, он не верил своим ощущениям, не верил этим добрым жестам. Она покачала головой, не одобряя заранее свои последущие действия. Девушка коснулась своим лбом его волос и закрыла глаза, и не открывала их, пока не почувствовала, что он опустил веки и перестал дрожать, сопротивляться. — Всё будет хорошо. — она повторяла несколько раз, шепча ему в лицо. Дверь со скрежетом открылась сзади них, Хоуп повернула голову в её сторону, не отрываясь от заражённого. — Хорошие у тебя методы успокаивания. Не страшно-то самой? Надежда поднялась, продолжая поглаживать испуганное лицо. — От чего? — От него, от чего же ещё? — Нисколько. — врёт, но старается держать лицо; она медленно убрала руки с Сорок-Пятого. — Ты свободна. — мужчина улыбнулся ей, помедлил слегка. — Можешь идти. — однозначно кивнул. — Не сломайте его, Пётр. — она напоследок коснулась его предплечья и развернулась в сторону выхода. — Ради тебя не стану. Ты только руки на выходе помой, — Разумовский подмигнул ей. — и не привязывайся к нему. Совет на будущее. — Ох, я и не привязываюсь, — Надежда уже стояла около выхода. — Но он разумное существо, и мне его искренне жалко. — дверь медленно закрылась.

***

Несмотря на свой беспечный поступок, после дезинфекционного блока Надежда натирала свою кожу мылом и поливала антисептиком. И разум подавал ей довольно тёмную картину: она отмывает руки от запёкшейся крови, вся раковина покрыта красными разводами и мыло потеряло свой белоснежный цвет; на участках отмытой кожи проявляются кровоподтёки, а где-то на фоне, будто за дверью, кричат старшие. У неё не было времени об этом думать, она боялась, что Сорок-Пятый мог заразить её, что его микробы могли проникнуть в организм через окровавленный заусенец. Хоуп понимала, что вирус так не работает, что именно кровь заражённого должна попасть внутрь, но она всё равно сидела в ванне, омывая себя снова и снова, обрабатывая ногти, кожу, подставляя руки под разгорячённую воду — она сделает всё, что угодно, лишь бы избавиться от риска заражения. Она настояла на том, чтобы ей сделали внеочередную пробу крови и посмотрели на рану. И весь дезинфекционный блок всполохнулся, увидев холодный пот на её лице. Всем стало тревожно, думая о том, что их тесты врут. Надежда тряслась, постоянно останавливая себя от нервного ковыряния рук, и покусывала губы, ожидая результатов. Она облегченно проронила слезу, услышав, что всё хорошо. В свою комнату она возвращалась уже без сил, не зная даже, правильно ли она поступила, оставив его в живых, защитив. Никогда она ещё не трогала мёртвых, никогда у неё не было физического контакта с ними через кожу. Во всяком случае, иных случаев она не помнит…

***

Сорок-Пятый продолжил паниковать, как только Надежда ушла, и весь оставшийся день, вплоть до вечера, сопротивлялся любому движению в его сторону от Петра, даже когда тот старался напоить подопытного. Он кричал, ронял вещи из рук Разумовского, выводил того из себя, не давал прикасаться, не давал ему ни малейшего шанса что-то сделать с собой. Вечером силы покинули его. И Пётр наконец подключил его к медицинскому компьютеру, перенося все остальные «процедуры» на следующее утро. Разумовский приглушил свет и вышел из лаборатории, оставляя Сорок-Пятого наедине с самим собой.

***

Профессор вернулся из воспоминаний. — а то ещё неделя, и я бы лишился всего запаса шпателей. — Пётр положил руку на его челюсть, — Ну-с, открываем ротик, а-а. — нажал на его подбородок, открывая рот и пародируя обязанность пациента. — Та-ак, молодец, молодец… а теперь в бок. — Разумовский немного оттянул его щеку. — Держишься молодцом, потерпи ещё немного. — он говорил той самой больничной, гипнотизирующей интонацией, что успокаивает и клонит в сон. Его движения не были резки, очень монотонны, как и у всех врачей, руки пахли резиной и антисептиком, от халата шёл легкий запах аптечки, и даже проскакивала нотка настойки солодки. — Ну вот. — он выдохнул, тихо проговаривая. — И неужели это было так трудно? А? — он осуждающе щёлкнул ручкой, начиная записывать свои наблюдения в блокнот. — Всё с тобой будет хорошо. Если будешь слушаться. — он отложил блокнот, взял столовую ложку, налил в неё немного воды, потянулся к Сорок-Пятому. — Ну-с, давай. Надо выпить. Заражённый начал снова мотать головой и мычать, словно его собираются пытать. Ложка с водой у его самого лица дернулась, и вся вода вылилась на его рубаху. Разумовский цыкнул. — Неподатливый! — Какие-то плохие у вас методы успокаивания. Нужна помощь? — Обойдусь, Надя, обойдусь. Надежда отобрала ложку у Разумовского, удивленно и едко приговаривая. — Да ладно вам. Неужели гордость задела? Пётр, недовольно кряхтя, помог налить в ложку воды. — Так меньше будете возиться с ним. — Григорьевич уже ушёл? — он приметил на руках Нади плотные перчатки. — Вроде того. Он вышел за дверь, во всяком случае. Вернётся ли он, — она пожала плечами, садясь на матрас, рядом с зараженным. — Не знаю. — ложка медленно вошла в поле зрение объекта, её знакомый спокойный взгляд смягчал поведение зараженного, он позволил ей поднести ложку к самым его устам. Но вода полилась мимо, по губам. — Говорила уже с ним по поводу «Джи Сорок-Пять»? — Да что там говорить. — она нажала на подбородок пациента, открывая ему рот, отправляя остаток воды внутрь. — Он боится потерять контроль над ним, это сразу стало понятно. Разумовский с упрёком издал смешок. — В каком плане? — Ну, там, «жизни зомби важны», «ZLM» и прочее. — она игриво перевела взгляд на него и улыбнулась. — Однако, забавно. — он налил ещё воды. — Не то слово. — она повторила все действия, вода успешно залилась внутрь, зараженный податливо сглотнул её. — Честно, я бы попыталась научить его говорить. Может, это, конечно, было бы ошибкой или просто провалом, но я хотя бы попробовала. Учёный помедлил, оглянул Надежду, её действия, её некоторую зацикленность на Сорок-Пятом. — Что тебя так удивило в нём, — он показал на него пальцем. — что ты так внимательно относишься к нему? Она помотала головой, — Я не сказала бы, что у меня какое-то излишне особенное отношение к нему. — выпрямилась. — Он живой. Он разумное существо, которое смогло устоять перед вирусом. Ну, тем или иным образом. — она встала с койки, всё ещё упираясь руками в неё, параллельно держа взгляд на Петре. — Он не, простите, съел меня, он способен испытывать эмоции, он оценивал ситуацию вокруг. — она сложила руку в итальянский жест. — Вы только вдумайтесь! Он убежал от меня, а не напал. — Ну и что? — мужчина, выражая эмоцию любопытства, почесал полуседые усы. — И я хотела бы помочь ему обрести, а может и подарить ему надежду. — Надежду? — Надежду. — На что? — На жизнь, на существование. — А нужно ли ему всё то, что ты хочешь ему подарить? — он особенно твёрдо выделил последнее слово. — А что если, — док встал со стула. — это надежда не для него, а для тебя? На мирную жизнь, на спокойное существование без груза ответственности? Она критично взглянула на него. — Даже если и так, то что? — Ну-с, — он вздохнул. — тогда ты просто хочешь его использовать, а не подарить ему жизнь. — А почему нельзя убить двух зайцев одним выстрелом? Разве это плохо: второй шанс ему, новое начало мне? — Хорошо, — он в спокойной реакции свёл брови. — пусть будет по-твоему. Но, а как это вяжется с его способностью говорить? — А вдруг он что-то помнит? Что если он поможет нам найти вакцину? Или человека, который может её создать? Как мы сможем узнать это от него, если он не знает нашего языка? Разумовский сложил фонарик и шпатель в карман. — Ты, — он ткнул её в грудину пальцем. — переоцениваешь возможности существа, которое, скорее всего, всю сознательную жизнь пробыл в лаборатории, и которое не знает, как говорить, и что он из себя представляет. Как он сможет нам рассказать о чём-то, если он не знал речи? А? — он взглянул на неё исподлобья. — Ты думаешь, он по звукам, которые когда-то слышал, сможет восстановить хоть какой-то бубнёж озабоченных белохалатных безумцев из лаборатории? — он покачал головой. — Это бред, Надежда. — профессор запнулся, указательным пальцем показывая на Сорок-Пятого. — Но я и сам любопытен до боли. — покачал указательным пальцем в воздухе. — Всё же, моя исследовательская сущность не оставит меня в покое, если такой шанс будет упущен. — Пётр не без приятного удивления заметил. — Твои мысли поистине любопытны! научить его говорить — это дерзкий эксперимент, такой же дерзкий как и сама мысль о том, что он всё ещё может быть человеком. Но, справедливости ради, Я и сам, уж признаюсь, твердил об этой идее Агарду. — Спасибо. — она приулыбнулась. — За что? Неужели за доверие? Или за одинаковость мыслей? — он усмехнулся. — С Григорьевичем договоришься сама, инициатива, однако, наказуема. — он кивнул ей в сторону двери. — Попробуй надавить на жалость генерала, договорились? Тебя он, как-никак, послушает. Надежда вопросительно нахмурилась. — Меня он редко слушает. — Ну что ж, — профессор закрыл дверь за ними. — Тогда стой на своём, пока не сдастся… Надежда ушла, а док не стал терять времени и взялся изучать содержимое папки «G-45». Раз уж у него есть полная свобода в отношении него, он взялся искать ответ на свой главный вопрос: «Как восстановить его силы? Чем же он питается?» — все пятьсот страниц информации не давали какого-то четкого ответа, была лишь одна очень интересная помарка: «…введение крови в организм способствовало более быстрому заживлению...» — но и она лишь создавала больше вопросов: ввели в организм через рот или же через вену? Профессор долго думать не стал. Взял пакет донорской крови, небольшую колбу, отмерил пять миллилитров крови и направился к Сорок-Пятому. Он молча подошёл к изнурённому заражённому, подключил дополнительные датчики к нему, включил камеру, чтобы наблюдать за изменениями в его организме, теле. Учёный аккуратно приподнял его голову — у того не было сил сопротивляться — подставил колбу к губам, тот, словно привыкший, приоткрыл рот, хотя это могла сказаться и измождённость. Жидкость быстро залилась ему в горло. Профессор стал ждать. Пометки в его блокноте выглядели так: Заражённый истощён. Кожа бледная, лицо очень осунувшееся, тело очень худое — видны рёбра, живот проваливается, словно втянут, очень выражены мышцы и вены на руках. В ходе эксперимента дал ему 5 мл человеческой крови — бóльшая порция, при условии, если вирус не захватил его тело до конца, в теории может оказаться для него токсичной. Надеюсь увидеть чёткие изменения в его виде (изменится ли цвет кожи?) или поведении. Прошёл час. Сорок-Пятый не проявил никаких изменений — взгляд всё такой же изнурённый, тело такое же неподвижное. — Всё ж таки через вену… ага… — учёный стоял над ним, почёсывая усы, размышляя. — Однако, кровью мы не питаемся, да? Но чем же тогда? И его осенило! Появилась гипотеза. Он оставил Сорок-Пятого, закрыл лабораторию, направился в больничное крыло. — Евгения, — он постучал кулаком о дверную коробку. На имя откликнулась главврач, приятная пухлая женщина лет сорока, рост её был небольшим, всего метр шестьдесят, она подошла своей развалистой, усталой походкой к нему. — Ох, Пётр Николаевич, здравствуйте! — Евгения, душечка. Как вы? Как у нас тут дела идут? — Да всё как обычно! — голос был приятным, нежным, слегка взволнованным. — Все идут на поправку, ну, а студенты наши учатся да практикуются. Всё стабильно! — Плохо, — Разумовский покачал головой. — плохо. Стабильность — это застой, поэтому всегда должно быть «лучше», а не «стабильно». Женщина с волнением кивнула. — Работаем над этим Пётр Николаевич, работаем. — Так вот, Евгения, я к вам… по делу. — Что такое? — Мне нужен пакет «ПП». Женщина раскрыла рот, издавая тихий короткий звук гласной «а». — Парентеральное питание? А для чего оно вам нужно? — Понимаете, дело неотложной важности. Боюсь, без него мои исследования остановятся. — Хорошо, Пётр Николаевич, сейчас. — женщина стремглав направилась к холодильникам. — Вы уж скажите, если это не моё дело, но я таки обязана спросить, понимаете? Это для того мертвеца? — её голос становился всё любопытнее, но тревожнее, руки чуть подрагивали. Пётр развел руками. — Да, вы угадали. — Ох! — главврач схватилась за сердце, держа тот мягкий пакет. — Вы не бойтесь, Евгения. — он приулыбнулся. — В этом нет ничего такого страшного, вы должны радоваться. — он взял пакет из её рук, и демонстративно повиляв им, устремился в коридор. — Придётся его кормить. — Ох, правда? Какая замечательная новость! — в её интонации слышалось облегчение. — Только, Евгения, давайте договоримся: это будет наш маленький секрет. — док приложил указательный палец ко рту. — Обещаю. — женщина окончательно расслабилась, улыбнулась ему. — Обещаю!.. Разумовский направился к лифту монотонными, ровными шагами. Двери открылись, нужная кнопка была нажата — он спускался на минус второй этаж с пятого. По пути в лифт зашли другие люди, начали здороваться с ним, что-то говорить да спрашивать — он их даже не заметил, никак не ответил, не отреагировал, продолжил неподвижно стоять, даже взгляд его не дёрнулся. Запись в лифте проговорила его местоположение — он на месте. Стальная дверь резко распахнулась. Док в предвкушающей манере торопился. Пульс его участился, проступил пот на лбу, он постоянно поправлял сползающие с переносицы очки, всё бормотал «открытие десятилетия!», периодически издавал тихий изумлённый смешок, подготавливая капельницу. Момент истинны настал — он вставил катетер в вену Сорок-Пятому, включил подачу раствора из пакета. Стал ждать. Он наблюдал, вытаращив глаза, как каждая капелька падала в трубку из пакета, периодически мельком поглядывал на Сорок-Пятого, постоянно укладывал полуседые усы, постукивал носом ботинка о пол, поглядывал на наручные часы — в общем и целом, не мог найти себе места. Время шло так медленно, а результаты хотелось видеть уже сейчас! Он всё ходил вокруг койки, чуть ли не судорожно проверяя показатели датчиков, фиксируя даже самые незначительные изменения. Прошло часа полтора. Док наконец присел на стул, записал: Никогда ещё мне не было так сложно наблюдать за тем, как течёт время. Обычно же оно проходит невероятно быстро! Даже отчёты не успеваешь написать, а тут, однако, как назло, ход одной минуты ощущается как все четыре! Я пришёл к такой гипотезе, в которой объясняется провал прошлого эксперимента. Мои коллеги из «Софии» не догадались расписать полностью (а может они и не знали?) природу данного объекта — G-45 — поэтому приходиться на свой страх и риск импровизировать. В ходе эксперимента ему через катетер поставляется раствор ПП (в нём 1500 калорий), надеюсь, что это поможет G-45 восстановить силы. К тому же, станет понятно: опасен ли объект для нашего общества и нет. В научном сообществе уже давно знают, что никакие вещества, витамины, микроэлементы на природу обычных мертвецов не влияют. Они не добавляют им сил, как и не утоляют их животный голод. Кровь, которую они поглощают, насыщает организм через сосуды, к которым она вливается через измененные органы ЖКТ, плоть же либо отдает всю нужную кровь и выходит естественным путем, либо застаивается (на второй-третьей стадии разложения), образуя тип мертвеца «подрывник». Стоит отметить, что вода не оказывает на них никакого действия, «жажда» разрешается через кровь. Вода не представляет для них ни пользы, ни опасности. Но в природе они её не пьют. Примечание: G-45 проявлял признаки обезвоживания по приезде, но вода оказала положительное воздействие. Если он воспримет эти микроэлементы в организме — останется только испробовать на нём еду. Заметка для себя: надо проследить за функциями пищеварительной и выделительной системами. Пока что результатов не видно. Капельница почти закончилась. 29 сентября. 15:37 Надежда вышла из кабинета генерала, откуда потоком, слово за словом, сыпался целый словарь оскорблений и упрёков; Надежда прикрыла дверь, но напоследок услышала как со стола упала кофейная чаша и со звонким треском рассыпалась на десятки осколков. Секундное промедление — новый поток едких выражений; Хоуп, в многообещающей манере, семенила ножками, спускаясь по винтовой лестнице. Последняя пара ступенек — прыжок! Надежда трусцой побежала в сторону игрового зала, или же в аудиторию 1-186. Над головой — высотой с два десятка этажей два ряда будто отдельных зданий, скреплённых только если стальным потолком. Каждый этаж заполняет всё пространство убежища шумом: стук берцев о пол, отдельные тихие смешки и разговоры отовсюду, звуки швейных машинок из корпуса центрального крыла третьего этажа, слева от пустого, соединяющего пространство холла первого этажа; проверка оружия патрульными, где-то слышен чей-то плач, где-то кто-то медленно читает молитвы, слышны и звуки усердно тренирующихся бойцов в спортзале на пятом этаже справа, и самое приятное — звучание музыки из колонок внутри столовых и кухонь — единственная душевная отрада в этом сером бруталистском здании, где всё симметрично и однообразно: от стен до окон и дверей, расположения и дизайна табличек, которые различаются если что мелкими названиями и номерами. А из столовой как всегда приятно пахло едой и свежеиспечённым хлебом. Надежда потрясла головой, прогоняя соблазняющие мысли о еде, пробегая мимо рабочей обители всеми любимой бабушки Нины, ведь время обеда уже прошло, а до ужина ещё слишком долго, и мучить себя преждевременными мыслями о спокойном времяпровождении, о насыщенных ароматах было бы очень жестоко. Это здание, словно выжившие люди, которые здесь живут: серое, жёсткое, мрачное, но внутри всегда найдётся что-то нежное и чувственное. Отовсюду Надежде встречались знакомые лица, что вежливо и добродушно приветствовали девушку. Хоуп перешла на шаг. До игрового зала оставалось лишь повернуть за угол. — Аккуратней! — Надежда столкнулась со стремительно бегущей из комнаты, энергичной и ликующей Розеттой, их ноги зацепились друг за друга, руки девушки непреднамеренно зашли за спину подруги, как бы приобнимая её, а Хоуп в рьяном танце на одной ноге с грохотом повалила их двоих, прижимая Розетту к полу. Энергичная подруга подняла глаза на Надежду. — Привет! — пытается отдышаться, жадно глотает воздух, глубоко вдыхая и невольно корча уставшую измученную физиономию. — А я как раз о тебе думала. — она откинула голову на пол. — Да? Когда врезалась в меня? — девушка, улыбаясь, приподнялась на локтях, — Что у тебя случилось? — затем встала на колени. — Я, э-эх, — она резко выдохнула, сглотнула. — Я немного задержалась на встречу с отцом, — её лицо озарилось радостью. — Время проворонила, и вот сейчас осознала, что мне уже давным-давно пора бежать. Да вот только я в конце, — она кивнула головой в сторону игрового зала. — была, пока бежала — выдохлась. А тут ты. — Так ты всё ещё торопишься или как? — Надежда подала ей руку. — Я опоздала на два часа и двадцать три минуты, — она схватилась за предплечье подруги, поднимая себя в вертикальное положение. — если быть точной. Тут осталось только молиться и извиняться. — Считай, тебе повезло. — Надежда отряхнула колени. — Я эти три часа провела у него в кабинете, упрашивая, умоляя, споря, в общем, вальсируя как только можно вокруг да около одного единственного вопроса. — Он недоволен? Зол? В ярости? — она перебирала варианты, согласовывая каждый из них с реакцией подруги, при этом понижая свой голос с каждым произнесенным вариантом. — О боже, неужели в истерике? — Ну, — она пустила руку в причёску, поправляя свои короткие белоснежные волосы. — он случайно разбил свою чашку, это последнее, что я услышала. — Надя, что же ты такое ему сказала? — Розетта была поражена. — Ну, ты не могла мне сказать, что туда первой идёшь? Меня же сейчас к стенке поставят и расстреляют на счёт «раз, два, три». — Ты будешь в порядке. — она похлопала подругу по плечу. — Кстати, мне кажется, ты какая-то ехидная. Что ещё сотворила? — Я теперь первая в списке рекордов пинг-понга. — Розетта победно подняла кулачок в воздух, направляясь к лестнице. Надежда тоже захотела поделиться своей новостью; кинула ей вслед. — Я считаю, ты тоже должна это знать, я добилась у твоего отца разрешения на обучение Сорок-Пятого у Ольги Руслановны. — Что?! — Розетта шокированно раскрыла рот, глаза её налились яростью… 29 сентября, 15:51 Дверь с грохотом ударилась о бетонную стену. — Ты что, из ума выжил?! Ты хоть о людях подумал? Ты нормальный вообще? Это так ты наш город защищаешь, да? — Погоди, Розетта. Она подошла к столу генерала вплотную. — Нет! Это ты погоди! Что за бред! Что! За бред! Тебе вообще на безопасность плевать? — Розетта, спокойно. — Да сам успокойся, слышишь! Я не собираюсь жить с мертвецами! И никто другой не станет. — Да что же это такое! — он повысил голос, пока она продолжала кричать на него. — Сядь! — грохот его голоса прошёл по стенам. Александр Григорьевич встал из-за стола, прошёл к выходу и захлопнул дверь, повернулся с Розетте, жующей свою щеку, вена над её правой бровью вздулась, лицо покраснело; он поучительно показал на неё пальцем. — Не учи! меня делать мою работу. — Да, конечно. Угу. — она кивнула головой, исподлобья глядя на отца. — Работу он свою делает. К чёрту тебя и твою работу! — Побольше уважения, Розетта. — он сел за свой стол; махнул ей рукой в сторону кресла. — Присаживайся. — Ты нахрена дал Наде разрешение? Генерал озлоблено вдохнул полную грудь воздуха. — Не твоё дело. — Не моё дело!.. — оперевшись руками о край его стола, девушка оттолкнулась и перекинула ноги через столешницу, садясь на стол отца, свешивая их рядом с ним. — А может, ты ещё в громкоговоритель выйдешь кричать на улицу «все мертвецы, айда к нам»? М-м? — она оперлась локтями о колени. Он выдохнул, пробуя успокоиться; в мыслях пронёсся счёт «раз, два, три…». Агард достал рабочий планшет из выдвижного ящика, сухо проговорил. — Пошла вон. Мне вчера твоей выходки хватило. Розетта, находясь на грани свирепства, не терпя его безразличие, выхватила девайс из рук, уже было замахнулась отбросить его. — Несносная дрянь! — он перехватил руку, крепко сжимая её запястье, выдернул планшет и откинул его на кресло. — Отпусти меня! Он поволочил её за руку, стаскивая со стола, роняя бумаги, ручки, документы, лампу. — Ты не представляешь какого труда мне стоило избавиться от Надежды в кабинете. — он грубо прижал её к стене, держа захваченное запястье чуть ниже её шеи; Розетта упёрла вторую руку ему в плечо, ногу — в живот. — Я не выдержал! Ясно? Я дал добро на её и Петра безумный план! Я просил, я дискуссировал, я умолял её отказаться, я кричал, я приказывал! Но их аргументы сильнее: нам это нужно. Я сопротивлялся как мог, я ненавижу риски, я терпеть не могу эксперименты, я нахожу это бессмысленным! Но они хотят найти ответы, они хотят понять почему же он жив! Они считают его полезным для нашего общего дела… Я был крайне зол, я едва ли смог успокоиться! А тут приходишь ты двадцать минут спустя этой пытки. — он глубоко вдыхал и выдыхал, считая внутри себя «раз, два, три… раз, два, три…» — Ты смиришься, слышишь? — он чуть потряс её. — Ты смиришься с этим. Я смирился, и ты смиришься. Я знаю, что ты чувствуешь сейчас, мы оба находимся в одной лодке. Я знаю. Я это тоже чувствую. Глаза Розетты от одного лишь намека о маме начали медленно наполняться слезами, несмотря на требование внутреннего голоса не допускать такой слабости. — Я тоже по ней скучаю. Я знаю, как ты относишься к заражённым. А кто не относится к ним также? — в его голосе чувствовалась скорбь. — И я тоже был в ярости, когда услышал это безумие! Ты не представляешь, чего мне стоило выдержать ту встречу возле ангара. — он ослабил хватку, она же опустила ногу. — Ты ведь сама была зла не меньше меня, вот только я дал слабину. — Я хотела застрелить его в ту же секунду. — первая слеза стекла по озлобленному лицу: брови были сведены и дрожали, скулы и челюсть сжались, губы сомкнулись в две тонкие линии и уголки рта были опущены вниз. — Я уже почти это сделала, мне оставалась одна цифра. Она бы отошла от него, я это знаю. Я ведь права? Но даже если бы она не отошла, я бы выстрелила, в этом я точно уверена. Клянусь, — она качала головой из стороны в сторону. — если бы не ты, меня ничего не остановило бы. Ни Надя, ни протокол, ни целый отряд не смогли бы заставить меня опустить оружие. — она была разъярена, и недовольство прямо лилось из её уст дрожащей интонацией. — Меня остановил ты, своим приходом. Знала бы — не отправляла Тома за тобой. — оставив удар кулаком на его груди, её ладонь раскрылась, ухватываясь за карман кителя. — Зачем ты меня остановил? — она от злости, почти что рыдая от тоски и скорби, подрагивающе вдохнула. — Я не уживусь здесь, зная, что мертвец живёт в стенах нашего города. Он кивнул ей, отпуская её запястье. — Я знаю. Но нам придётся. Есть вероятность найти решение всех наших бед. — он приоткрыл руки, как бы виновато спрашивая «можно я обниму тебя?», Розетта мгновенно шагнула навстречу его объятиям, обхватывая руками его спину, и положив голову на его плечо. — Это не вернёт нам маму. — брови расслабились, хоть и подрагивали слегка; гнев сменился несчастьем. Генерал, аккуратно поглаживая волосы дочери, вспоминая свою погибшую жену, продолжил. — Знаю. Но другие люди не пройдут через то, через что прошли мы с тобой. И я буду счастлив, зная, что ты больше через это не пройдешь, что человек, который будет в дальнейшем идти с тобой по жизни, умрёт день в день с тобой от старости, а не из-за этих тварей. Умиротворенная тишина, скорбь и печаль, чувство сплочённости в едином флаконе нескольких минут. Они так и стояли, заглушая общую боль объятиями друг друга: отец одними лишь кончиками пальцев расчёсывал пряди дочери, и другой рукой поглаживал ей спину, Розетта же прижимала отца к себе с огромной силой, будто если она его отпустит, он более не вернётся, сожалея о всех тех вещах, которые она ему наговорила несколько минут назад. — Мне было так неприятно видеть, что она его защищает. — она закрыла и опустила глаза, уперлась в грудь отца. — У меня словно мир внутри сломался. Будто меня променяли. — Тише, — он аккуратно похлопал грубой сухой ладонью по лопаткам. — Я понимаю. — он вздохнул. — Но и нам придется её понять. Ей тоже непосильно плохо. У неё нет никого: ни отца, ни матери, ни брата. Она хватается за любую возможность всё исправить. — Но у неё же не выйдет, ведь так? — Я не знаю. Семью ей не вернуть. А по поводу всего остального — я надеюсь, что у неё всё получится… — он чуть отодвинулся, смотря в лицо Розетты, она была внешне похожа на свою мать: зелёные глаза, рыжие волосы — и только кудряшки достались ей от него. Как же он корит себя и по сей день, что он не сумел спасти их обоих. «Позаботься о ней! Не забывай говорить, что мы её любим!..» — это были последние слова женщины перед тем, как захлопнуть дверь поезда перед раненным в ногу Агардом и уйти сдерживать орду. — Знай, Розетта, я не хочу терять и тебя. — Знаю, — она вытерла слёзы о белую ткань, вспоминая ту же картину; у неё было желание только робко ответить отцу. — Я тоже не хочу тебя потерять. — она помедлила, прежде чем продолжать. — Неужели все ставки поставлены на неё? — Нет. Все ставки она сама поставила на себя, а мы лишь надеемся, что она сделала правильный выбор. — Звучит удручающе. — Я знаю, — он опёрся щекой о её голову, — знаю. — поцеловал её макушку, параллельно оценивая шансы людей на существование. — Мы будем верить и надеяться, — он попытался приулыбнуться сквозь пелену прискорбных воспоминаний. — Пап, ты же не дал ей полный контроль над заражённым? — Розетта, успокоившись, спросила. — Нет, конечно. — он покачал головой, сведя брови. — Я такой власти ей не дам никогда. Розетта понимающе качнула головой. — Тогда я хочу работать с ней в этом эксперименте. Агард удивлённо приотпустил дочь. — Что? — Я хочу быть сдерживающим механизмом. Я буду следить за заражённым вместе с Надей. Её нельзя оставлять с ним наедине. Я не хочу и её терять тоже. Генерал постоял пару секунд, затем согласно кивнул головой и обнял дочь снова. — Так и сделаем. 29 сентября 21:02 — Пётр. — рука осторожно коснулась плеча учёного. — Алло! — она потрясла его. Разумовский вздрогнул, поправил очки, смотря на Надежду. — Что ты здесь делаешь? Что вы здесь делаете? Розетта угрюмо подняла бровь. — Я тоже рада вас видеть. — о его прошлых прегрешениях она не забывала. Учёный пришёл в чувство. — Джи Сорок-Пять! — он спал непростительно долго — только об этом он и думал, вбегая через железную дверь. — А для него вот это вот, чуть ли не панорамное, окно, — Розетта указала на стекло, через которое было видно всю комнату с Сорок-Пятым. — не существует, что ли? Разумовский ринулся к каталке, сверился с показателями, взглянул на сидящего Сорок-Пятого, исследовал его лицо, шею, руки, его реакцию, наконец остановил запись камеры, сел на стул. — Сработало. — Пётр, всё в порядке? — Надежда вошла в комнату, направилась к нему, Розетта же оперлась о белую стену возле двери. — Я дал ему раствор ПП. — он облегчённо выдохнул. — И что это значит? — Это, — Пётр пожал плечами, будто не веря самому себе. — Это значит, что он больше человек, нежели мертвец. Розетта фыркнула, сложила руки на груди. — С прикосновениями к нему надо всё же быть осторожными, вдруг на коже где-то осталась заражённая кровь, — мужчина тихо посмеялся. — но он не мертвец! Надежда воодушевленно кивнула. — Ну, я должна была догадаться. Проверила его на собственной шкуре. — Я даже готов заявить о своём намерении начать изучать его тип вируса. Давно уже пора перейти к созданию вакцины, не так ли? Надежда взглянула на Сорок-Пятого, пока док обхаживал его со всех сторон. Она дотронулась до его предплечья, шепнула, — Всё будет хорошо. — как и во вчерашний её визит. Розетта же съедала Сорок-Пятого глазами, злость так и пробирала её тело. Наконец, она не выдержала. — Надя, нам долго ещё тут возиться? Хоуп довольно вздохнула. — Уже иду. 1 ноября, 11:29 Уже больше месяца Сорок-Пятый занимался с учительницей русского языка, Ольгой Руслановной. Если судить по чисто субъективной оценке периодически присутствующих на их занятиях Надежды и Розетты, то они бы сказали, что отношения у них довольно сложные. — У-Ч-Ё-Н-Ы-Е — учительница произносила по буквам, указывая на картинку на электронной доске, её голос был довольно звонким и громким, и хоть она не злилась, но звучала она именно так — угрожающе, и тем не менее это захватывало внимание ученика, и от чувства дискомфорта перед этой рьяной женщиной информация усваивалась достаточно эффективно. — Следи по буквам, записывай. Давай-давай. Ручку в руки и пишем-пишем! — она смахнула картинку влево, открывая новый слайд с определением. — Всё пишем аккуратно, не как курица лапой. Зажми ручку между большим и указательным пальцами, поддерживай же — средним. Вот эти два, — она поочередно сжала ручку пальцами, снова объясняя как нужно держать. — Два пальца. Два! пальца. — Слушай, — Розетта язвительно заметила. — а мне начинает это нравится, — она погладила подбородок пальцами. — должно же было это когда-нибудь случиться, м-да? —девушка ехидно стрельнула глазами. — Знаешь, прям есть какое-то удовлетворение от наблюдения за этим процессом. Надежда же закатила глаза. — Добрая ты душа. — Ну, а что? Пусть отдувается за других зомбарей. — она откинула руки за спинку стула. — Вот не надо было заражаться и всё, и был бы ему мир, дружба да жвачка. Учительница приопустила очки на переносице, исподлобья смотря на девушек. — Так, на задней парте, я вам не мешаю? — Извините, Ольга Руслановна. — Надежда поспешно извинилась за подругу. — Мы молчим. — Я и так не рада, — она кинула указку на стол, присаживаясь на стул. — Что всем этим занимаюсь, а тут и вы ещё мешаете. А мне с ним ещё как минимум полгода куковать! — О-ольга Руслановна, — Розетта улыбнулась во все тридцать два, закинув ногу на ногу. — Как же я вас понимаю! — Может, ты тогда также понимающе будешь обучать его за меня? Тряся руками, отказываясь, она нервно хихикнула. — Пожалуй, воздержусь. — Надя, — Ольга Руслановна указала на неё, а после на Сорок-Пятого. — вперёд! Надежда развела руками. — А почему я? — Ну, а кто? Я что ли? — учительница встала с рабочего места, вздохнула. — Я за кофе. Карточки на столе. — Ха-ха-ха! Вперёд. — Розетта насмехалась над подругой; она заложила руки за голову и пару секунд гнездилась на стуле, как бы показывая, что вот она — отдыхает, а вот ты — сама напоролась на эти проблемы. — Удачи, мадмуазель. — Ну и ладно. — девушка взяла карточки с учительского стола, подошла к соседней к Сорок-Пятому парте, взяла стул и поставила его напротив него. — Ну, давай попробуем. — она села, положила локти на парту, держа стопку карточек. — И так, первое: Как тебя зовут? Заражённый вздрогнул, узнавая слова, бодро откликнулся. — Сорок-Пятый. — его голос был слегка застенчивый, немного сиплый, низкий и лишь слегка грубый, буква «р» ещё не была достаточно твёрдой. Она оторвала взгляд от карточки. — А фамилия какая у тебя? Сорок-Пятый, непонимающе дрогнул плечами, свёл брови и уставился на неё. — Нет. — У тебя нет фамилии? — Нет. Не расспрашивая более, достала другую карточку из стопки. — Как меня зовут? Сорок-Пятый слегка озадаченно произнёс. — Ольга Руслановна. Розетта хихикнула, а после, от начавшегося раскатистого истерического смеха, сложилась пополам под стол. — Нет, Сорок-Пятый. — она указала на себя, положив ладонь на грудь. — Я — Надежда. Меня зовут Надежда. Моя фамилия — Хоуп. Сорок-Пятый, кивнул, робко продолжил, пытаясь вспомнить слово. — О-, отче-ство? Надежда помедлила. — Я, — она опустила глаза, неловко улыбаясь. — Я не знаю. — она опустила руки, опёрлась ими о сидение стула. — У меня нет отчества. — Надя, да ладно тебе! Есть оно у тебя. — Ну, а ты его знаешь? — она вскинула руку. — Скажи мне тогда. — Ну, слушай, ну, — она чуть потупила взгляд, накручивая прядь на палец. Девушка задумалась, её выражение лица сделалось ровным, будто она сказала что-то лишнее. — Ну, не может у тебя не быть отчества. — они глядели друг на друга, и Надежда будто ожидала, что подруга, возможно, знает что-то или поделится хоть какой-то зацепкой. Но не дождавшись ответа, Хоуп взяла другую карточку. — Где ты? Где ты находишься сейчас? — Убежище. — он понимающе кивнул. Все эти «карточки» были просты, неинформативны. Они не давали ответов на те вопросы, которые ей хотелось уже так долго узнать.— Откуда ты? — вопрос не из стопки, девушка с удовольствием убрала её в сторону. Сорок-Пятый пожал плечами, смотря ей в глаза. — Я не знаю. — Ты, — указала пальцем на него. — Помнишь, — показала пальцем на себя. — Меня? — чуть придвинулась к нему, не прерывая зрительный контакт. — Да. — Кто я? Он уверенно кивнул головой, — Надежда. — и продолжил диалог. — Ты какая? — Я? — она не ожидала подобного расспроса. Ей осталось лишь тактично влиться в диалог. — Я хорошая. — она приулыбнулась ему. — Я добрая. Я умная. Я, эм, справедливая. Розетта потерла глаза. — И скромная дофига. Хоуп чуть-чуть помолчала, думая, стоит ли продолжать. — Ну, — она сложила руки в замок, отставив два больших пальца, слегка нервно задевая кожу пальцев ногтями. — а какой ты? Сорок-Пятый открыл рот, думая, что сказать. Прошла минута, а он всё сидел: замкнутый, встревоженный, озадаченный. Надежда решила помочь ему, навести его на мысль. — Ты хороший? Он кивнул. — Да. Девушка выпрямилась, они оба улыбнулись. И хотя ей очень хотелось задать ему невероятно сложные для него вопросы, она поняла, что наступила пора отступить. Надежда ещё вернётся к разговору с ним, а пока что она встала со стула, услышав шаги Ольги Руслановны за дверью. — Ну что, девочки, как он тут? — учительница спиной пихнула дверь в класс, в руках она несла кружку ароматного кофе. — Всё хорошо. — Надежда откликнулась. — Ну и отлично. — вслед за ней вошли Том и Андрей. — Вы, девочки, идите-идите. Со мной молодые люди посидят. — она поставила кружку на стол и упала на стул. — Ваше слово — закон. — Розетта довольно вскочила, подмигнула парням, ухватила за руку Надежду и стремительно выпроводила себя за дверь. Надежде только и оставалось, что напоследок кинуть взгляд на Сорок-Пятого, а также приулыбнуться знакомым. Железная дверь захлопнулась. Две девушки прошли пару десятков шагов и внезапно услышали звук уведомления на своих телефонах, прочитали сообщение от генерала и, взволнованно переглянувшись, стремительно, словно пуля, побежали к винтовой лестнице. Уже на подходе к ней, Розетта пожаловалась. — Ну, вот зачем кабинет установили так высоко, если такие срочности постоянно возникают? Надежда, чуть удручённо и измученно ответила. — Видимо, следят за тем, чтобы мы были в форме. В дверь звонко постучали, и Розетта незамедлительно толкнула её от себя. — Мы тут. Что за срочность? Агард задумчиво потирал усы. — Да так, для вас задание появилось. Розетта скорчила недовольно-удивлённую рожицу. — Опять? — Не опять, а снова. — он положил планшет в их сторону на край стола. — Выбирай, Надежда. Она аккуратно взяла планшет, переглянулась с мужчиной и с головой окунулась в схему здания. — Ну, как я понимаю, красные точки это зомби. — Совершенно верно. Те, что поменьше, скорее всего пришли на запах трупной крови извне. Те, что побольше — сбежали из подземной лаборатории или всё ещё там находятся. — Опять «София» что ли?! — Розетта, довольная, звонко ударила тыльной стороной кисти о ладонь. — Я так и знала, что тот подвал ненадёжен. Надо было ещё тогда его зачистить. — Не возмущайся, у вас тогда была задача другая. — генерал уставился на Надежду. — Ну и? Хоуп подняла на него взгляд. — Вы хотите, чтобы я выбрала путь захода в здание? — Да. — он расслабленно кивнул ей, головой опираясь на руку. — Ну, — она повертела схему, посмотрела все входы и выходы, посмотрела расположение всех зараженных, в каких они зонах и какими группами они бродят. — я бы, на самом то деле, выбрала заход сверху. — она подняла на него глаза. — Сверху? — он успокоенно, но заинтересованно поднял бровь. — Да. Если мы будем добираться до этого места на вертолёте, что, я предполагаю, и случится, то оптимальным вариантом было бы посадить вертолёт на крышу, — она уменьшила схему, просматривая всё пространство вокруг. — Предварительно повисев в воздухе на подходе к лаборатории, чтобы привлечь зомби и вытащить их наружу. — Она отдала планшет генералу. — А там мы откроем по ним огонь с высоты. Дальше меня спустят по лестнице, я буду зачищать снизу, с главного входа, поскольку тут будет уже меньше опасности для продвижения одного человека, а остальной отряд пойдёт зачищать сверху. Соединимся на первом этаже и пойдём на минусовые. Генерал встал со скрипящего кожаного кресла, прошёл к чайнику; взял заварник в руки и медленно наклонил его, наливая душистый успокаивающий мятно-ромашковый чай в новую чашку. — Справишься? Надежда пожала плечами. — Обязана. — Кого вы берёте в отряд? — Оу, так вот для чего я тут нужна была. — Розетта притворно-недовольно хмыкнула. — А я уж надеялась отсидеться тут. — Ты и будешь здесь отсиживаться. Розетта напряглась. — Я же пошутила. — Ты будешь держать со всеми связь, направлять их по камерам. — генерал насыпал ложку сахара в чашку, с противным стуком о её стенки перемешал его, сделал первый глоток — тепло разошлось по телу. — Отряд включит генератор и систему наблюдения — будешь общаться с ними по каналам. — он постучал по чашке пальцем три раза. — Кого вы берёте с собой? Девушки переглянулись, Розетта, не в силах противиться решению отца, лишь открыла рот, пытаясь что-то сказать, и развела руками. — Я возьму Тома, как главного, Андрея как пилота. И пусть будет Наташа из четырнадцатой роты, она в последнее время добивается больших успехов в тренировках. — И всё? — Агард отпил ещё глоток. Надежда сложила руки на груди. — Стоит ли брать Антонову Регину с нами? — девушка подняла глаза наверх, оценивая, будет ли она больше полезна или бесполезна. — Она… очень агрессивна и постоянно пытается перетянуть на себя одеяло и как-то отличиться, и не важно: уместно это или нет. — Но? — Но она очень хорошо обращается с оружием и очень пластична. Её и трое не схватят — выскользнет. — она кивнула головой. — Этот навык будет нам полезен. — Хорошо. Пусть попробует проявить себя. — он поставил чашу на столик. Розетта недовольно подняла взгляд на потолок, вздохнула. — Я со своей стороны, пожалуй, добавлю Наде в команду Алексея. — Розетта положила руку под грудь, второй накручивала кудрявую прядь на палец. — Он весёлый и способный мальчик. Антошка тоже молодец, особенно в паре с Лёшкой. — она пожала плечами. — Двое по цене одного — берите, не пожалеете. — Хорошо. — генерал взял ручку в руки, вдавливая пальцами в её корпус, покручивая её вокруг оси. — Тогда завтра в восемь утра жду отряд у главного ангара. Розетта плюхнулась на кресло, расслабляя тело, откидывая голову назад. — Так как назовём операцию? — «Назад в Софию»? — Скучно. — Розетта высунула язык. — «Визит сородичам Сорок-Пятого». — презрительно предложил генерал. — До-о-олго произносить. — она стукнула пяткой берцев о пол. — Фу-у-у! — вздохнула от скуки, покряхтела пару секунд. — Может, «Не опять, а снова»? — она пожала плечами, подняла брови. — Мелодично и просто. — съехала с кресла вниз, спиной уже лежала на сидушке. — С изыском, так сказать. — она подняла руку вверх. — Я за. Кто против?