Бран I

      Луна была скрыта за облаками, свет её просачивался сквозь них, словно кровь из раны сквозь шёлковую повязку. Снег кружил над белыми просторами, порывы ветра снова и снова подбрасывали его вверх. Лес зарос инеем и сосульками, а меж его деревьев всё несли свою нескончаемую службу ожившие мертвецы. Мальчик под холмом проснулся ото сна, разбуженный тяжелым и быстрым дыханием девочки.       Факел, зажжённый Ходором, разогнал тьму, и неверный свет его высветил знакомое угрюмое лицо. Лицо это принадлежало Мире Рид, но… как давно? Время ускользало от него, подобно многим другим вещам. Под землёй день был ночью. Явью для него были сны внутри дерева.       Бран сел. Когда глаза его привыкли к свету, он рассмотрел в её руках плащ.       — Это… его, да?       Мира кивнула. С её раскрасневшегося лба капал пот.       — Нашла в тоннеле. В часе отсюда на север. Мне кажется, что это был север.       Бран уже и не помнил, когда она в последний раз сказала ему так много слов подряд.       — Это хорошо ведь, да? — он пытался добавить уверенности в свой голос — ради неё, — Значит, Жойен где-то здесь. Без плаща он бы никуда не ушёл.       — Хорошо? — Мира выдохнула, глаза её наполнились горькими слезами, — А зачем ему было бросать плащ там, а? Куда он без него пойдёт? Где он? — её голос эхом разнёсся по тёмным проходам.       Бран поёрзал на своей меховой постели, чувствуя напряжённость в плечах. «Она винит в этом меня». Видеть боль на лице Миры было очень неприятно. У него были похожие чувства касательно отца, даже до того, как прилетел ворон.       — Скорей всего, он просто заблудился в тоннелях. Их же так много, даже ты в них иногда плутаешь. Раз теперь мы нашли плащ, можем дать понюхать Лето, и он учует его запах.       Он уже пытался отыскать Жойена в шкуре Лето, но в пещерах с запахами происходили странные вещи. Обычно в тоннелях просто пахло грязью и камнем, но в других всё перебивала сильная вонь испражнений и гнили. Были и другие запахи, источника которых он не мог понять. Бран был уверен, что в одном из проходов уловил запах рыбы и солёного воздуха. В другом — яблок и сидра. А в одном ответвлении стоял тот же аромат, который всегда сопровождал септона Шайла; он поднимался из глубокой расщелины, в которую ручейком стекала вода.       Но учуять Жойена волк так и не смог.       — Нет, — Мира опустила взгляд к ногам, — Лучше сама поищу.       Она всегда так отвечала, когда Бран предлагал помочь. Наверное, чтоб никто не видел, как она плачет. Но вороны-то всё равно слышали. Это хорошо, что она плакала, она же девочка. А Бран уже почти взрослый мужчина. Он должен быть сильным.       — Мы найдём Жойена. Обязательно, — он не знал, что ещё сказать.       — Это не всё, — она тряхнула головой, будто стряхивая с себя скорбь, — Рядом с плащом я нашла… — Метнув взгляд искоса в темноту, она развернула меха и показала Брану.       Это был меч. На первый взгляд, ничего в нём не было необычного; чёрные как смоль рукоять, ножны, перевязь, да и всё. Но стоило Мире высвободить меч из кожаных ножен, как Бран сразу понял, что клинок совсем не простой. В свете факела он блестел и переливался, тысячи дымных завитушек покрывали его от основания к острию, словно рябь на воде.       — Это Лёд! — поражённо выдохнул Бран, но это был не он. Меч его отца был длиннее в два раза, а то и больше, и желобка в нём было целых три, а в этом только один. И кроме того, отец забрал Лёд на юг, а там Джоффри убил его и меч украл. Может, Робб к этому времени уже отвоевал его обратно.       — Их таких совсем немного во всём мире, — Мира поднесла клинок ближе к нему, — Видишь рукоять? Драконья кость. Ты слышал когда-нибудь о клинке с рукоятью из драконьей кости?       Бран стал припоминать истории, которые слышал у винтерфелльского очага.       — Ну, может, Эймон Рыцарь-Дракон, — сказал он наконец, — У него был меч Тёмная Сестра, с блестящей чёрной рукоятью.       Ему с Сансой нравились истории Старой Нэн о Рыцаре-Драконе, а Арья всегда просила более старые, о девицах, что сражались на мечах. Задолго до того, как валирийский меч получил Рыцарь Слёз, с ним ходила на бой сама королева Висенья.       — Именно, Тёмная Сестра, — она глянула вдоль длины лезвия, — А после Рыцаря-Дракона? Кому достался меч?       Теперь он припомнил истории. Эймон был одним из самых известных рыцарей Королевской гвардии. Он победил в поединке Кригана Старка; он помог Юному Дракону завоевать Дорн; он защитил королеву на суде поединком; наконец, он погиб, защищая короля от клинков убийц. А после него меч отдали…       — Я не знаю, — признал он.       — Зато я знаю. Бриндену Риверсу — мрачно сказала она, — Он был злодеем. Его отцом был Эйгон, который толстый, но он был бастардом, без прав на престол. Поэтому он использовал колдовство, чтобы спровоцировать восстание, и даже чуму в Вестерос привёл, и всё чтобы править в роли десницы. Он погубил тысячи человек, Бран. Тысячи.       «Кровавый Ворон». Бран заподозрил это, как только древовидец назвал своё настоящее имя.       — Теперь вспомнил.       Историю об этом чародее Старая Нэн тоже рассказывала им у очага. Бринден Риверс был проклят богами при рождении, поэтому он был бледным как мертвяк. Вместо сердца у него был только кусок льда, поэтому, чтоб согреть свою кровь, он жаждал крови своих родичей. Он смеялся, когда проливал град стрел своего брата Деймона и его старших сыновей: то было кровавое жертвоприношение на Краснотравном поле. Но он не мог насытиться, пока не убил и всех младших тоже. Самый младший из них долго от него ускользал, поэтому Риверс пригласил его на Великий совет, дав обещание не чинить ему вреда. Но, когда тот вкушал хлеб и соль, Бринден достал меч и обезглавил того прямо в Красном замке. «Наверное, этим самым клинком, который Мира сейчас держит», подумалось Брану, и по спине его пробежал холодок.       Чем всё кончилось, она и так знала, но он всё равно сказал:       — Король отослал Кровавого Ворона на Стену, но тот дезертировал.       Старая Нэн говорила, что тот стал жить с одичалыми и наплодил целые кланы некромантов и каннибалов. Получается, он пережил своих детей? И внуков тоже? Сколько ему вообще лет?       — Это была ловушка, — выплюнула Мира, — Теперь я поняла, что так было с самого начала. Это Кровавый Ворон присылал тебе видения, и Жойену тоже, чтоб нас сюда заманить. Чему бы он не собирался тебя научить, это того не стоит, — она спрятала меч в ножны, — Бран. Если мы здесь останемся, он меня убьёт. И Ходора, и Лето — он нас всех убьёт! Мы станем лишь черепами для его коллекции. Но не ты. Тебя ждёт судьба ещё хуже смерти: ты останешься в этом дереве вместе с ним навсегда.       Навсегда? Уже одно только слово его пугало. Он не хотел остаться в таком виде, когда умрут все, кого он знал, и Мира тоже… Каково будет помнить её, её голос, её лицо, годы и годы? «Чардрево будет жить вечно», говорил ему древовидец. А забывают ли древа хоть что-то? Могут ли они вообще забывать? И хотят ли?       — Ты… Ты хочешь уйти отсюда?       — Как только брата разыщу. Пошли с нами, Бран. Мы возьмём тебя в Винтерфелл, там твоя семья ждёт. Ждёт и скучает по своему мальчику. Ты по маме не скучаешь? По братьям и сёстрам?       Он скучал, отчаянно скучал.       — Но мои сны…       — …Враньё, ложные видения! Это всё уловки, чтоб заманить тебя сюда, в его… чёрное колдовство. Ты всё ещё не понял этого?       Ложные видения. Больше всего на свете он хотел поверить, что ими были его сны о Роббе, о Сером Ветре. О его матери.       — Но мы не сможем уйти. Вход в пещеру стерегут мертвецы.       — Холодные Руки говорил, что в трёх лигах на север есть чёрная дверь. Я буду искать её. Может, Жойен уже там.       «Яма». От мыслей об этом у него почему-то мурашки пошли по коже.       — Там? Но это же так далеко. Если он заблудился, можно поискать его в тоннелях поближе. Мы можем…       — «Сегодня я не умру», — сказала Мира, оборачивая перевязь меча вокруг пояса. Бран вспомнил, что это были слова её брата. Он произнёс их в Винтерфелле. А потом в пещере, — Чтоб был день, нужен дневной свет. Смерть Жойена не найдёт его тут, внизу, — это прозвучало как безрадостная шутка.       Бран открыл было рот, но ничего не сказал. Ещё до того даже, как они из Винтерфелла ушли, Мира называла зелёные сны Жойена всего лишь предостережениями, которые могут и не сбыться. Только что она объявила их враньём. А теперь вот цеплялась за одно из них, как за свою единственную надежду. Ради Жойена. Бран понимал её чувства. У него ведь тоже был брат.       Он хотел дать понять, что понимает её. Хотел быть ей другом, разделить с ней её боль. Обнять её, чтоб ей стало легче. Но та яма… Он вспомнил нору на севере, где протекал ручеёк. Он говорил себе: «С запахами в пещерах происходят странные вещи», но глубоко внутри он понимал, что в том месте таилось что-то нехорошее. Он повернул назад сразу, как учуял. Брану хотелось предостеречь Миру от напасти, убедить её остаться здесь, с ним. Лишь бы она не пошла туда.       «Я-то повернул. А Мира не свернёт».       — Мне кажется…       — Что тебе кажется? — она выглядела такой усталой. Такой грустной.       Он должен быть храбрым.       — Кажется, я знаю путь. Лето его тебе покажет.       Костлявая девочка и исхудалый волк обнаружили проход именно там, где Бран помнил. Он остановился. В прошлый раз он дальше этого не заходил, но запах мочи настиг его издалека, такой отчётливый, словно он сам этот тоннель пометил тысячу раз. Ещё тут пахло людьми. Сильно пахло, будто их тут было много.       «Но Жойена тут нет. Только Ходор, Мира… и я».       Он вошёл в текущий по тоннелю ручеёк, пошёл по запаху собственного следа. Вторая из его стаи шла за ним, плеская водой при каждом шаге. В её лапе был огонь, на боку — человеческий коготь. Лёгкий ветер подул из темноты впереди, холодя его мокрый нос. Он принюхался. С каждым шагом всё сильнее воняло мочой и людьми, но вот он учуял что-то ещё. Он встал и зарычал. Волосы на его холке встали дыбом.       «Не останавливайся, Лето».       Они продолжили путь осторожно ступая лапами. Они двигались всё дальше и дальше, переступая через каменья, а тоннель всё змеился туда-сюда, то расширяясь, то сужаясь. Вода становилась всё холоднее, и наконец когти его застучали по толстой корке льда, скрывшей поток глубоко под собой. Всё казалось знакомым: пот и мех, моча и кровь. Холод и смерть.       Волк уже подустал, когда мрак тоннеля наконец закончился. Прямо в землю была вделана человеческая скала высотой с медведя. По форме она была как луна, но чёрная и блестящая, словно стоячая вода в ночной тьме. Девчонка присмотрелась к скале, дотронулась до неё. Он её понюхал, но скалой она не пахла, а пахла ясенем и человеком.       «Так это и есть дверь?».       Девчонка надавила лапами на центр человеческой скалы, и та со стоном поддалась. За ней разверзлась яма белизны. Вместе они вошли в неё.       Внутри они обнаружили ледяное гнездо. Из земли поднимались ледяные клыки, иные высотой до девичьей шеи. Над ними возвышался ледяной обрыв. Очень высокий, даже выше, чем тот, что он видел ранее. Далеко наверху можо было различить тусклый свет серого неба.       Девочка положила на землю огонь и принялась карабкаться вверх по льду, словно белка по дереву. Он пытался было полезть следом, но тут же соскользнул обратно. У неё лапы были не как у него. Она находила во льду дыры и трещины, которые он найти не мог. Так что он сел и стал ждать, и скоро она вернулась вниз, пыхтя от усталости.       Девочка прошлась кругом по гнезду, обходя ледяные клыки.       — Жойен! — выла она, — Жооооойен!       Он понял, что она так лишь оплакивала его. Он тоже потерял сестру. «И брата».       Он завыл вместе с ней.       Внезапно он поднял уши. Выл кто-то ещё. Её брат? Нет, это был не он.       «Ходор!»       — Жооооойен! — рыдала девчонка. Она ничего не слышала.       «Ходор!».       Лютоволк оскалил клыки. Звук исходил от человеческой скалы. Проход повторял одно и то же слово.       «Ходор!», звал голос оглушительно громко, подавляя все прочие звуки.       В трёх лигах оттуда Бран резко открыл глаза. Его трясло. Но склонившийся над ним великан-конюх лишь будил его, бережно качая за плечи, тихонько повторяя: «Ходор. Ходор, ходор, ходор, ходор, ходор».       Когда Ходор отошёл, Бран увидел, что одна из поющих сидела за его спиной на выступе скалы. Перед собой она держала факел — ветку, покрытую горящим мхом.       — Пора просыпаться, — сказала Листочек, — Пришло время для следующего урока.       Возражать смысла не было — отказов она не принимала. Древовидец многому должен его научить, говорила она, а времени остаётся мало.       Он уже счёт потерял этим урокам. Та странная каше ему больше не была нужна: он научился самостоятельно вглядываться в корни древнего древа и видеть прошлое. Он овладел глазами множества различных чардрев. Среди них было толстое дерево Последнего Очага, со стволом с замковые ворота шириной. Болезненно дерево Торрхенова Удела, стонущее на ветру так, будто у него вот-вот ветка отвалится. Узловатое и кривое древо в Дредфорте, всё покрытое рубцами и шрамами. Однако чаще всего его глаза созерцали богорощу из его собственных воспоминаний. Ту, что росла в Винтерфелле.       Там он видел свою семью, какой она была давным-давно. Отец молился, Робб гонялся с Джоном в пруду, Теон в тени целовался с девчонкой. Он видел Вейона Пуля, прогуливавшегося в одиночестве, мейстера Лювина, рассматривавшего листья. Видел Хала, и Джори, и Бет. Иногда он даже видел самого себя, карабкающегося по деревьям на двух здоровых ногах.       Он звал, но они никогда не слышали. Всё, чего Бран хотел в такие моменты — это остаться там с ними хоть бы на денёк, на часик, но боги были жестоки к нему. Вместо этого сны каждый раз менялись, соскальзывали в более старые воспоминания, во времена, когда древо было ещё моложе. Тогда он видел древних Старков, тех, что были в криптах, только живых, не каменных. После них — людей из такой древности, что у них и статуй своих не было. Многих, как его, звали Брандонами. Они приходили в богорощу одни, с семьями. Он был свидетелем их молитв, их свадеб… их жертвоприношений. Эти сны были хуже всех. Их он всегда чувствовал на вкус.       Но теперь, пока Ходор усаживал его на трон из чардрева, Бран думал только о Мире, изливавшей своё горе в ледяную яму. «Пусть сегодня я загляну дальше деревьев. Я хочу увидеть её, услышать её плач. По крайней мере, услышать-то её кто-то должен». Он соскользнул в корни дерева… и оказался не в яме, а в ранее незнакомом чардреве. Что ж, по крайней мере, у него появилась новая пара глаз.       Глаза эти выглядывали на океан. Он стоял на скале, его корни покрывал красный плющ, в ветвях его шелестел ветер. Вокруг отзывалась эхом музыка волн, а когда море устремлялась в пещеры и тоннели под ним, он чувствовал проток воды между пальцами своих ног. На берегу внизу стояли люди в странных доспехах. Один за другим они проследовали прямо в морские буруны. Вокруг них бушевали волны, но те не дрогнули. Вскоре их головы исчезли под водой и больше не появлялись.       — Я видел, как люди ушли в море, — сказал Бран древовидцу, когда вернулся, — Неужели они утонули?       Дерево издало скрип.       — Когда приходит зима, озёра замерзают, а земля становится твёрдой как лёд. куда тогда уходит дичь? А птицы с рыбами? А черви?       — Птицы улетают на юг, — ответил Бран. Это ему ещё давным-давно рассказывал мейстер Лювин, — Некоторые звери уходят в спячку в пещерах и норах. Куда уходят рыбы и черви, я не знаю. Они умирают?       Дерево затряслось от неживого смеха.       — Глубоко под землёй, под озёрами и морями, звери прячутся от холода. Там они и пережидают.       Причём тут были люди, которых он видел, Бран не понял.       Ночью вернулись Мира и Лето. Жойена они не нашли.       — Через яму отсюда не выбраться, — угрюмо сказала Мира, — Там сплошной лёд. Одна бы я вылезла, но не вместе с Жойеном. Лёд обвалится под нашим весом. Мы упадём и разобьёмся насмерть.       «Смерть!», прокаркал ворон. Птица пряталась где-то в темноте, «Смерть! Смерть!».       Скоро факел выгорел. Бран сидел в темноте и слушал, как Мира плакала. На это он был способен и безо всяких деревьев.       Луна была скрыта за облаками, словно рубец на небе за пропитанной светом завесой. Лес застыл, будто умер. Волки из стаи Лето, исхудалые и голодные, охотились на мёртвую добычу. Внизу поющие дремали на своих тронах, сплетённых из корней. Мертвецы под снежным покровом едва дёргались. Казалось, всё замёрзло, застыло в ожидании чего-то.       Бран решил, что он не червь. Пришло время спросить древовидца, кто он такой.       — Певцы любят злодеев, — прошептал дряхлый старик, — Да, им я и был.       — Но тогда… все эти люди, в историях вы убили…       — Половина историй — враньё, — сказал лорд Кровавый Ворон, — Но лишь половина. Я не был таким чудовищем, каким меня описывают в песнях, но, тем не менее, чудовищем я определённо был. Всё добро, что я принёс государству, было сделано при помощи злых дел. Королевство нуждалось в том, кто мог сделать вещи, на которые другие не были способны. Честь одного бастарда — низкая цена для этого.       Бран тряхнул головой. Он не мог представить, чтобы он расстрелял стрелами Рикона, или пошёл войной на Робба, или казнил Джона Сноу. Он бы не смог.       — И как же помогла государству гибель ваших братьев? Вашей родни?       — Моей родни? Деймон? Когда я вспоминаю прошедшие годы, я всегда начинаю с лица Деймона. Я вижу, как смех морщит его щёки, слышу, как он учит меня держать меч, чувствую его руки на своих, когда я в первый раз натягиваю лук. Я любил его, но… — его голос сорвался. Когда древовидец снова взглянул на Брана, его единственный глаз блестел, — Деймон был сыном своей матери, и знал, что в нём течёт нужная кровь. Драконье пламя. Вот что было его мечтой… и стало бы кошмаром всего мира.       — Драконье?       Бран вспомнил Старую Нэн. Когда небо пересекла комета, она их унюхала. Интересно, как пахнут драконы? Тут он вспомнил слова Оши: «Пламенем и кровью, мальчик, и ничего приятного в них нет».       — В мире существует равновесие, и стражи, которые его оберегают, — сказал старик, хрипло отдышавшись, — Поющие знали правду и учуяли родственную душу во мне. Мои тёмные деяния привели меня на Стену, но за неё меня позвала песня. Мелодия снов. Зелёных снов. Когда лорд-командующий почивал, сновидец слышал музыку…       — Она звала меня годами напролёт, и наконец я послушался. Она и привела меня сюда, в эту пещеру, — лорд тоскливо улыбнулся, — Здесь я и остался. Чтоб наблюдать, видеть сны и оберегать. Я знал, что ты тоже был способен на это, Брандон Старк, с того дня, как ты родился на свет. Что ты тоже можешь отбросить земную оболочку и войти в древа вместе со мной, чтоб стать моим учеником и сохранить эту землю. Поэтому я выткал песню земли и листвы из тех же нот, которыми меня призвали сюда поющие. Всё остальное сделал мой слуга.       «Слуга? Он имеет в виду?..».       — Холодные Руки?       Кровавый Ворон усмехнулся.       — На самом деле, его имя Риверс, такое же, как у меня. В каком-то смысле, это проклятье сделало нас братьями. Когда-то сир Томас был человеком, — моим человеком, и моим другом. Мы бились вместе на Краснотравном поле, тем жарким летом… Тогда мы оба были ещё мальчишками. Он был со мной при дворе, затем вместе со мной отправился в ссылку, в числе Вороньих Клыков.       — Так он?..       — Мёртв? О да. Уже давно?       — И вы его воскресили? — перед взором Брана возникло лицо отца, — А могу… А я так же научусь?       — Нет, Бран, — тихо сказал лорд Бринден, — Воскресить никого нельзя. По настоящему. Когда умер Томас, его принесли ко мне под землю, и я рыдал над ним. Моё тело уже было дряхлым, будто зимняя листва. Я даже протянуть руку не мог, чтоб до него дотронуться. Но, пока я горевал, его глаза внезапно открылись, и наши взгляды встретились. Вспыхнувшая было во мне радость быстро потухла, однако, ибо где укоренилась смерть, жизнь уже более не расцветёт. Тело двигается, язык говорит, но от его разума осталась лишь тень. Я заглядывал внутрь него, Бран. Там, где раньше пылало пламя, остался лишь пепел.       Силой моей любви, или моего горя, он всё ещё бродит по земле, но этот призрак — больше не Томас, — его дыхание было медленным, — Это лишь кожура без зёрен, смутное воспоминание о давно прошедшем урожае. Я уже давно забыл вкус кукурузы, как и звук смеха моего рыцаря. Но печаль моя ещё медлит на этой земле, а с нею и он.       «Кукурузы?».       Наверное, Брану следовало в тот момент жалеть древовидца. Вместо этого он почему-то вспомнил праздник урожая в Винтерфелле: яблоки и лук, пироги с олениной и кабан в перце, свекла и репа. Его рот наполнился слюной. Жойен и Мира тоже были там, он послал им бараньи отбивные и рагу из говядины и перловки. Мира тогда даже улыбнулась ему. Он запомнил, как красива была её улыбка. Ещё эти их странные клятвы: «Клянусь землёй и водой. Клянусь бронзой и железом». Что это значит вообще? Жойен думал, раз его сны предсказывают будущее, значит, их посылают старые боги. Но этот вот бог… он глядел только в прошлое, в бесконечные воспоминания обо всём, что он потерял. Он не видел будущего.       Он был всего лишь грустным стариком, сидящим в дереве.       — Жойен, — спросил Бран, — Ему вы тоже посылали сны?       — Мальчишке с болот? — последовала долгая пауза, — Нет… Ему — нет. В его крови есть сила, так же, как в крови твоего лорда-отца, и твоей леди-матери тоже. Как бы ярко не сияла звезда, солнцем ей не бывать. Этот мальчик — твой товарищ, и здесь ему всегда рады, но вызывал я тебя, Брандон Старк, моё дитя волка и летучей мыши. Лишь тебя.       — Но… как же зелёные сны Жойена? — у Брана голова шла кругом, — Как же ворона? Это же вы призвали его ко мне! Вы сказали ему про крипты… и про Твердыню Ночи. Если бы его сны, я бы вас никогда не нашёл!       Древовидец отдышался с присвистом, затем сухо откашлялся, хрипло и жутко:       — Я послал к тебе Томаса, Бран. Сначала я думал, что ты придёшь к Чёрному замку, но и Твердыня Ночи тоже подошла. Знай, что я призвал тебя в эту пещеру не просто так. Я в тебе сильно нуждаюсь, а ты во мне. Мои глаза уже плохо видят, а моя кожа покрылась корой. Мой хлеб — земля, а через моё сердце бежит древесный сок. Но кто-то должен направлять человечество. Помогать ему идти прямой дорогой, срубать ветки на его пути… это должен быть ты, Бран. Мне ещё многому предстоит тебя научить. Коли ты хочешь считать меня вороной, ей я был и остаюсь. Те лохмотья, что я ещё ношу, по-прежнему чёрные. Я — брат Ночного дозора. В каком-то смысле, я всё ещё лорд-командующий, а ты — мой стюард. На эту ночь и все грядущие.       «Навеки».       Когда Ходор принёс его обратно в постель, Бран не сразу улёгся. Вместо этого он сидел и думал о Жойене. Жойен был его первым другом — первым настоящим другом — и Бран по нему скучал. Он так часто думла о Мире, что и забыл о том, как дорог был ему Жойен. Это было нечестно. Он ещё о многом хотел расспросить мудрого мальчика. маленького дедушку. Столько из его историй так и остались незавершёнными. Бран хотел, чтоб тот рассказал о Сероводье, о своём отце Хоуленде, об острове Ликов и турнире в Харренхоле. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо своего друга…       … и тут перед ним оказался другой мальчик. За его спиной высились пять башен, залитых лунным светом. Глаза Брана расширились от удивления. Мальчик? Нет, это был не мальчик.       — Арья! — воскликнул Бран.       Но его крик был лишь шёпотом на ветру. Она не слышала его. «Это… происходит сейчас?». Волосы у сестрицы были коротко острижены, но не было сомнений, что это она склонилась меж бледных корней. Она держала палку, будто меч, и лицо у неё было очень грустное. Бран что есть сил затряс конечностями: листья зашевелились. но на этом было всё. На его шее зудела рана.       — Скажите, что мне делать, о боги, — она явно плакала незадолго до этого.       «Помоги мне!», закричал Бран, как мог громко. Получился разве что шёпот. Ветки скрипли, а сестра только смотрела на него блестящими от слёз глазами.       Где-то вдалеке закричала ворона, долго и хрипло и жутко, словно волк завыл.       Арья испуганно вытаращилась куда-то в ночь. Затем медленно перевела взгляд обратно на лицо Брана.       Они были не одни. Где-то рядом была ещё птица, Бран её чуял. И тут она заговорила: «Когда выпадает снег и дуют белые ветры, одинокий волк умирает, но стая живёт».       — Но у меня нет стаи, — тихо сказала она.       «Есть!», воскликнул Бран, «Я здесь!». Его шея горела огнём.       Его сестра растаяла, словно никого там и не было.       Под сенью почерневших башен проносились времена года, и день сменял ночь.       — Это был мой щит, — заявил девичий голос, но его обладательницу Бран не мог видеть: должно быть, она была за ним, — Или у вас есть доказательства того, что это не так?       — Этот рыцарь держался в седле, как долинец, — ответил мужской голос, суровый и мрачный, — Неужто твой брат хочет разбудить дракона?       Девушка рассмеялась:       — Из того, что я читала, разбудить их нелегко.       Мужчина медленно переступал через корни дерева.       — А что ты читала?       Бран хотел повернуться, но ствол дерева не двигался с места. Он чувствовал, как его шея кровоточит, и ему было больно. Ему хотелось расплакаться. Хотелось, чтоб сестра вернулась.       Под сенью почерневших башен проносились времена года, и день сменял ночь.       — Ко мне!       Голос принадлежал женщине с тёмно-рыжими волосами, стоящей во тьме перед ним. «Санса?». Она распахнула плащ из серебряной и золотой ткани, и показался округлившийся живот.       Огромная тень накрыла собой землю. Когда она встала во весь рост, оказалось, что у неё есть свой собственный плащ, сотканный из тьмы. Затем тень повернула к Брану лицо, покрытое мехом, с глазами как чёрный янтарь.       Чардрево вздрогнуло, сбрасывая листву со своих ветвей.       Под сенью почерневших башен проносились времена года, и день сменял ночь.       Перед ним стоял мужчина с серебряными волосами и суровыми глазами. В руке он держал клинок. «Это клинок Миры».       «Нет, не надо!», завопил Бран. Но вышел лишь шёпот ветра.       «Не отворачивайся», прошептал голос, «Отец узнает, если отвернёшься».       Отвернуться он всё равно не мог.       Среброволосый человек яростно замахнулся на шею Брана. Послышался стук, и Бран зашелестел от внезапной боли. Его корни напряглись, ветви затряслись, и он испустил стон. Красные слёзы потекли из его глаз.       Яркая палитра богорощи растаяла перед его глазами, и Бран снова оказался в сумраке пещеры. Он в ужасе схватился за шею, но никакой раны там не было. Только пот. Бран приподнялся, подполз к хряпящему Ходору и улёгся рядом.       Луна была спрятана, как лицо в шлеме за каменно-серыми облаками. Какие тайны скрывались за её забралом? Засияет ли свет, если его поднять? Или там будет только кромешная тьма?       Поющие сверкали глазами из своих нор. Бран уже различал их всех по цветам. Чешуйка. Снежные Локоны. Уголёк.       Они наблюдали за Браном, пока он лежал в своём закутке. Пока он ел, одевался, справлял нужду. Пока летал вместе со стариком в вороньем облике. Пока он видел свои сны.       Каждый из поющих ходил по земле уже сотни лет. «Они все к этому моменту должны говорить на Всеобщем», размышлял Бран, «Как же иначе?».       Точно так же они наблюдали за Мирой, когда она без конца осматривала тоннели с чёрным мечом на поясе. Перед светом её факела они разбегались и прятались в темноте. Ушастик. Бегун. Ясень. Её плач отражался эхом в тоннелях. Но она отказывалась прекращать, отказывалась признавать то, что на самом деле знала уже давно. Они наблюдали за ней… так же, как должны были наблюдать за её братом.       «Как они могут не знать, где Жойен?».       Они наблюдали и за тем, как Ходор потирал виски и тихонько стонал. Иногда он просыпался ото сна с болезненным криком и будил их. Листочек. Пятнышко. Чёрный Нож. Ходор всё больше страдал от головных болей. Когда Бран в последний раз был в его шкуре, он чувствовал эту боль — что-то давящее за глазами, будто стремящееся вырваться наружу из его черепа. Что-то, сидящее глубоко внутри.       «Я не червь».       Великан нёс мальчика на плечах, а лютоволк показывал дорогу. В шкуре Лето земляной тоннель казался больше. Теперь же Бран видел, насколько он был тесным. Ходору приходилось пригибаться, а иногда даже пробираться через проход ползком, касаясь широкими плечами грязи и камня. Не единожды ему приходилось класть Брана на землю, чтоб пролезть через узкую дыру, а затем протаскивать его за собой.       Чем дальше они шли, тем воздух становился холоднее, суше — даже как будто горьким, словно что-то загрязняло его. Лютоволк всю дорогу глухо рычал, шерсть у него на загривке стояла торчком. Ходор тоже разволновался, и всё бормотал: «Ходор, ходор, ходор». «Они чувствуют то же, что и я», подумал Бран.       Ручей под ними покрылся льдом. Бран долго слышал, как он скрипит под ногами Ходора, шаг за шагом. Затем это разом прекратилось. Бран сделал вдох, подтянулся и выглянул через плечо Ходора. И увидел дверь своими глазами.       Каменная дверь была огромной и идеально гладкой, толщиной со старое дерево и высотой с Ходора. И чёрной. Настолько чёрной и зловещей, что она будто выпивала свет факела. Словно большая чернильная лужа, что бесконечно текла по кругу. Без конца, без перерыва, без устали.       Бран подивился зрелищем. «Кто её сделал? Первые люди? Поющие?». Кто бы это ни был, жили они очень, очень давно.       У этой двери не было лица, но Брану невольно вспомнились Чёрные врата с их широко распахнутой пастью. Ему представилось, как дверь проглатывает его, и он падает в бездонную пропасть, в глотку вечной ночи.       Брану стало очень холодно. Он прижался к Ходору, чувствуя, как его сердце колотится в спину великана. Ходор тоже вздрогнул и уставился вперёд, не двигаясь с места.       — Мы в безопасности, — сказал ему Бран.       — Ходор, — пробормотал Ходор, не отводя взгляда.       Бран почувствовал нетерпение. Пока Ходор не придёт в себя, он застрял тут… «Если только я не вселюсь в его тело и не заставлю его двигаться, повиноваться мне. Он же сам этого хочет». Не всё ли будет равно? Глубоко внутри своего разума Ходор всё равно спрячется и будет ползать, словно…       «Словно червь».       Бран подумал о том, в кого он превращается, или в кого уже превратился. Он вспомнил Холодные Руки, который шёл туда, куда хотел его хозяин, словно полезный, но пустой инструмент. «Пустая шелуха». Кровавый Ворон называл самого себя чудовищем. А какое чудовище управляло мертвецами у входа в пещеру? Может, он тоже начинал с одного? «Но я не… Ходор не…».       Долгое время они просто стояли, прижавшись друг к другу и дрожа.       — Спасибо тебе, — сказал наконец Бран, — за то, что пошёл со мной… Уолдер.       При звуке своего настоящего имени тот напрягся.       — Ходор?       Уолдер сделал глубокий вдох. Затем положил свою большую ладонь на дверь и толкнул. Каменный диск глухо застонал и поддался, и вместе они вошли в чёрный круг.       Яма была устлана толстым слоем льда. Он покрывал стены, словно огромный занавес, сияющий бело-голубым светом в свете факела.       Взгляд Брана прошёлся вверх по ледяной стене. На ней было достаточно неровностей, чтоб вскарабкаться, но Мира была права: взобраться по опасному склону мог только некрупный скалолаз и только в одиночку. Уолдер для этого слишком тяжёлым, а Лето не сможет уцепиться. Сам Бран смог бы вскарабкаться здесь когда-то в прошлом, он был уверен.       «Ты никогда не сможешь ходить». Бран чувствовал себя глупо. Зачем он сюда пришёл? Лето зевнул и улёгся в снег. Уолдер положил голову на спину лютоволка — под его глазами были видны тёмные круги. Бран поелозил, устраиваясь поудобнее у шкуры Лето, и скоро его глаза закрылись.       «Но ты сможешь летать».       Вдоль стенок ямы кружила ворона, задевая крыльями сияющий голубым лёд.       — Лорд Бринден?       «Брандон».       — Зачем вообще было приводить меня сюда? Это тупик. Отсюда нет выхода!       Ворона села на землю и подняла глаза. «Так лети».       — Хватит это говорить! Я и так летал! Залез в ворона и летал! Этого недостаточно. Я домой хочу!       «Летал ворон. А ты сидел в дереве».       — Зря я отправился на север. Надо было на юг пойти, искать маму. Может быть, она… и Робб…       «Ты так и сделал. И они всё равно умерли».       — Да не умерли они! — закричал Бран, бурля бессильной злобой. По его щекам текли слёзы, — Ты не можешь знать!       «Я уже говорил тебе. Нужно лететь, а не рыдать». Ворона всё смотрела на Брана слезящимся чёрным глазом. Бран видел в нём своё собственное отражение.       Ворона хлопнула крылами и повернула голову вправо. Бран перевёл взгляд туда же.       Они были не одни.       На Брана глядела пара синих глаз с перевёрнутого лица. Из-под глаз свисала копна спутанных рыже-каштановых волос, над ними — такая же борода. Лицо принадлежало телу, насаженному на ледяное остриё. Бок его пятнал замёрзший поток крови.       Когда ворона снова поднялась в воздух, Бран заметил, что у пронзённого человека был товарищ по несчастью. Так же, как и у первого, у этого были тёмно-рыжие волосы и торчащее из груди ледяное копьё. Его разбитая голова достигала дна: мозги вытекли и теперь блестели морозом.       А тут же был и ещё один. Третий висел вертикально, шпиль пронзил его спину и вышел из горла. Он обвис, словно марионетка в скоморошьем представлении. Бран вгляделся в его лицо: оно было хмурым и знакомым. Оно было похоже на лицо Робба, только старше и куда более усталое.       Их были дюжины. Каждый упал на ледяные шпили по-своему, но выражение лица у всех было одинаковым: не столько страх, сколько усталость и решимость. Дно ямы под ними превратилось в сплошную лужу промёрзшей крови.       Бран опустил глаза. Он сидел прямо в этой луже, и тепло его руки растапливало красный лёд. Когда он её поднял, его ладонь вся была багровой.       Повернувшись, он увидел позади себя ещё больше тел, моложе предыдущих. Эти были даже не мужчинами, а лишь мальчиками. Большинство было насажено на ледяные колья, иные разбились о дно. Какие-то при ударе разлетелись на куски. Их были сотни.       Нет, не сотни — тысячи. Это была целая могильная яма, в которой покоился легион мальчишек, целая армия упавших скалолазов. Горы синеглазых тел, пронзённых, разбившихся, разлетевшихся на куски. Холод сохранил их от разложения, и на каждом лице отражалась усталость. И вся эта сцена была по-зимнему неподвижна.       Бран заглянул каждому из них в глаза. Он переводил взгляд от одного к другому, и следующему, и следующему. Поворачивался туда и сюда, но куда бы он ни взглянул, они все выглядели одинаково.       У всех их было его лицо.