Парень в пирамиде

      Зря они обезглавили тех детей.       После этого был сплошной непрекращающийся кошмар. Кошмар об Астапоре — о пожарах, которые он видел там, о пожарах, которые он так часто видел во сне. До этого он спасался от пламени, будучи разбуженным собственными криками. Только вот в этот раз спасения не было. Потому что он и так давно проснулся.       «Матушка, смилуйся».       Покрытые завесой дыма улицы переполняла ярость миэринцев: они выкрикивали проклятия, потрясали кулаками, и шли с ножами, кнутами и кирпичами на вооружённых мечами Бронзовых Бестий. За день они сталкивались друг с другом уже дюжину раз на всём пространстве от восточных ворот до западных, и крики их доносились до него со всех сторон.       Больше всех шумел шёлковый квартал. Кого там резали Бронзовые Бестии? Грабителей? Или самих торговцев? Он знал лишь, что кровь их стекала по улицам под гору, как и любая прочая. Багровый ручей бежал на запад, мимо пирамиды Газинов, сокровища которой ещё продолжали растаскивать: под грузом таких богатств люди едва двигались, спотыкаясь о трупы тех, кто пытался его защитить. В конце концов, кровь стекала в лужу у Храма Благодати, где происходило наиболее зрелищное действо: из верхних окон его рвалось ревущее пламя, а на ступенях под ними кричали женщины, вытряхнутые из своих цветных одежд…       Он отвёл взгляд к Великой Пирамиде. Безо всякого сомнения, на её верхушке до сих пор кто-то прятался, но Миэрином теперь правили страх и насилие.       Помимо центральной площади (которую в течение дня держала шеренга Бестий), единственным местом в городе, не затронутым боевыми столкновениями, был его самый южный край, где людей больше не было совсем. Теперь там царили львы. Один из них рыскал по аллее сразу к югу от пирамиды Палей; грива его была бела как снег, но забрызгана кровью. Другого самца он потерял из виду, а вот львица по-прежнему лежала у фонтана Зарака, обдирая мясо с тела маленькой девочки. Этих зверей кто-то выпустил из Золотой Ямы, одним богам было ведомо, зачем. Одним богам было ведомо, зачем вообще всё это происходило, весь этот хаос, всё это насилие, все эти летающие над стенами трупы.       «Действительно, кто бы мог выпустить на волю таких опасных тварей?», прошипел голос внутри него. Неужели всё это была его вина, его грех? Неужели это он был той гнилью, что подтачивала корень дерева?       Он лишь наблюдал отсюда через мирийскую линзу. Как только за сиром Барристаном закрылись ворота, из Великой Пирамиды вышли люди в масках саранчи, ведя колонну детей к площади Очищения. Он помнил имена иных из пажей и чашниц. Один был Бхаказ, племянник короля. Кезмья и Гразар. Скромняжка Меццара, у которой после выпадения молочных зубов улыбка выходила с щербинкой. Остальные имена он позабыл, и молился, что точно так же когда-нибудь позабудет их лица: миловидный мальчик, девочка, что любила петь, мальчик с зелёными глазами. Никому из них не было больше десяти лет.       Он заставил себя смотреть. Это было самое меньшее, что он мог для них сделать. Один из мальчишек боролся, когда опускали его голову, выкрикивал угрозы и проклятия. Иные встретили судьбу с безразличной смелостью. Остальные же плакали, как и было положено детям.       Палач уже наполовину расправился с шеренгой, когда бурлящая толпа ринулась вперёд, не в состоянии более терпеть это зрелище. А дальше…       Чем сильнее он пытался понять происходящее, тем гаже становилось на душе. «Маленький Лорак умер первым. Кому бы не служила саранча, это был уж точно не Хиздар». Но если короля в отсутствие Барристана сместили, кто тогда это мог быть? «Их начальник?». О главе Бронзовых Бестий он ничего не знал, кроме того, что тот приходился королю кузеном. Дринк как-то обозвал его подхалимом. Мог этот человек оказаться таким чудовищем? Но тогда кто натравил его на благородные семьи Миэрина, на его же собственную родню?       У кого тут нет родни, так это у вестеросцев. «Сир Барристан?». Мог ли он стоять за всем этим? Отдать приказы перед тем, как выехать на битву? От этой мысли его аж передёрнуло. «Нет. Невозможно». Барристан Отважный не запятнал бы себя убийством детей. Так как-то сказал его отец. «Если бы только человек чести был тогда там, в Красном замке… Увы, сир Ливен, сир Джонотор и сир Барристан были отосланы оттуда».       Отосланы… Он повернул подзорную трубу на запад. Дюжина Бронзовых Бестий расположилась на стене над воротами, наблюдая за битвами внутри города и снаружи его. Внизу на страже стояло ещё втрое больше того. Охраняют подъёмный ворот.       Старый рыцарь не сможет вернуться в город.       Осознание этого немало его встревожило. Сир Барристан говорил о заговорах: кто-то пытался отравить Дейнерис, и рыцарь подозревал короля. «Дурак старый». Им управлял какой-то кукловод, но усталые старые глаза не разглядели ниточки. Кто бы это ни был, свой шанс он использовал: город был в его руках, и ворота он уже не откроет. Белый рыцарь падёт в бою, может даже, всего в нескольких шагах от городских стен, вместе с Безупречными, Буревестниками и всеми отрядами вольноотпущенников.       Тут его желудок сообщил, что с него увиденного было уже достаточно. Вдобавок, пора было менять повязки. Так бы сказал мейстер Кедри, будь он здесь. Он похромал от парапета вглубь покоев, пересёк широкий мирийский ковёр и осторожно опустился на постель Великого Господина между флягой вина и сосудом с мазью. Затем стал осторожно разворачивать шёлковые повязки на правой руке.       Обгоревшей коже под ними досталось больше всего: там, где лопнули волдыри, кожа до сих пор болела от соприкосновения с воздухом. «Проклятущий кнут». Его пальцы были похожи на сосиски, и о том, чтобы согнуть их в кулак, даже думать было страшно. Будут ли они сгибаться снова когда-нибудь? По ощущениям, ничего кроме страданий его рука в будущем не сулила. Единственное, что она теперь могла — это отвлекать его внимание от ожогов полегче.       Левая рука обошлась куда лучше: местами она болезненно отзывалась на малейшее прикосновение, но, в целом, была рабочей. С её помощью он откупорил флягу и сделал большой глоток. Последние дни он не мог спать от боли, — боли и стыда, — но лиссенийское вино помогало притупить и то, и другое; кажется, прошлой ночью он даже вздремнул часок, хотя он не был уверен. Он сделал ещё глоток, почувствовал во рту ореховый привкус макового молока. Обманчиво приятный. «Неудивительно, что отец так его любит». Ещё глоток.       Только когда фляга окончательно опустела, он перешёл к ногам. На бёдрах ожоги были незначительными, но пришлось поморщиться, отдирая перевязку от подпалённого мужского достоинства. Оно могло отозваться, когда он втирал мазь, отчего трещинки на коже вновь открывались, и тогда он выл от боли. Если он хочет, чтоб оно зажило, следует забыть желание, сделаться к нему совершенно безучастным. «Тут вино тоже помогает».       Торс у него остался по большей части невредим, но вот шея… ох уж эта его шея. В покоях одной из дам он обнаружил маленькое серебряное зеркальце, но как увидел своё отражение, чуть не уронил его на пол. Маска обезьяны прикрыла ему лицо от раскалённого масла, но где бронза заканчивалась, там начинались ожоги. Краснота поднималась до щёк и ушей, затем переваливала через его безволосую макушку. Красавцем он никогда не был, а теперь стал совсем уродом.       «Какой деве захочется, чтоб её целовал парень с обгорелым лицом». Теперь до конца жизни люди на улице будут отворачиваться от него с жалостью или отвращением. Так делал он сам, когда был в Астапоре.       Впрочем, ему повезло уже тем, что он мог плакаться о своей судьбе. Как бы он ни обгорел, ожоги его нигде жёлтым не сочились. Значит, заражения не было. По крайней мере, пока. Спасибо Матери, или мази. Жизнь его на данный момент была вне опасности.       Найденное им лекарство звалось бальзамом гарпии, но название это, видимо, было личной шуткой от лекаря. Боль он не смягчал, наоборот, нанесённый толстым слоем, бальзам этот жёг больней огня. Но в его действенность охотно верилось: в этой стране плетей и оков опыт использования такой мази был, должно быть, весьма солидным. «Если рабыня вся покрыта шрамами, в постели от неё будет мало толку», сказал как-то мейстер Кедри, «А если мертва, то ещё меньше».       «Может, эта мазня у них считалась за ещё одну порцию плетей», мрачно подумал он. Но всё равно втёр её ещё раз, вскрикивая каждый раз, как мазь прикасалась к его плоти. «Это моё наказание».       Покрыв мазью все ожоги, он потянулся к прикроватному столику, где лежал аракх из валирийской стали. Отрезал от шёлкового рулона полоски длиной в ярд, затем стал медленно в них оборачиваться. По окончании он стал похож на мёртвого царя Гискара, готовящегося положить своё сердце на чашу весов Гарпии.       Бальзам в принесённом снизу сосуде почти закончился, как и рулон перевязи, но это было не страшно. Внизу была кладовая с сотнями таких сосудов и рулонов. «Должно быть, жестокими хозяевами были эти Ухлезы».       Но утроба пирамиды могла похвастаться не только бинтами и бальзамом. Пока каменная кладка над его головой держалась, а грабители сторонились пирамиды из страха за свою жизнь, у него было всё необходимое, и даже больше. Цистерна была полна дождевой воды, не затронутой Бледной кобылицей; винный погреб ломился от вин из Арбора, Кварта, и даже Йи-Ти; он мог наряжаться в лучшие шёлковые наряды в городе и ночевать на роскошнейших постелях. Слуг у него не было, но во всём остальном жил он как миэринский дворянин. И ел тоже, что важнее всего.       Первая кладовая, которую он нашёл, была забита бочонками с бараньим нутом, пшеном и бобами. Другую всю заполняли полки, ломящиеся от овощей: тут были баклажаны и грибы, чеснок и лук-порей, лук и окра. В следующей были банки с оливками и оливковым маслом, с помело и уксусом из него, с рыбой и рыбным соусом. Нашёл он также глиняные сосуды с маринованными свёклой, пастернаком, репой. Были ещё засоленные баранина, козлятина и собачатина. Сушёные кальмар, треска и селёдка из моря. А также верблюжье сало, говяжьи почки, собачьи сосиски.       Он думал, что уже увидел всё, когда наткнулся на сосуды с кислым виноградом и терпким черносливом, сушёными фигами и жареными фисташками, сладким маслом и вяленым сыром. Для особо голодных в одной из кладовых держали горшки с нерождёнными ежатами, и пахли они даже хуже, чем ферментированные личинки. Целая комната была отведена исключительно под специи: корицу и кунжут, мяту и анис, маковые зёрна и кардамон. И бочка — целая бочка! — шафрана.       Полную опись он сделать ещё не удосужился, но одних только специй хватило бы, чтобы купить корабль, нанять экипаж и до конца своих дней жить богатым человеком в любом городе на его выбор. А ещё ведь были оплетённые в кожу тома из Асшая. Валирийские гобелены. Фарфор с Ленга. Всему этому цены не было. Если всё продать, он будет богат пуще всякого разумения. И тогда он сможет…       «Я разве вор?», спросил он себя, но вопрос этот был лишён смысла. Конечно же, он вор. Доказательство тому было расписано у него по всему телу.       Сокровища Ухлезов принадлежали теперь ему, решил он, но не для хорошей жизни. Он выглянул снова. Громада Великой пирамиды была видна даже с кровати. Где-то там его друзья сидели в какой-нибудь тёмной клетушке, ожидая, когда драконья королева наконец отправится на запад, чтобы стать её заложниками. Их нужно спасти. Но как? Это не Сумеречный Дол, а он не сир Барристан. «Барристан Отважный». В заливе Работорговцев честным людям не место. Тут нужен рыцарь иного сорта. А что Красный Змей? Как бы он с этим разобрался?       «Привёл бы армию. Явился бы с отборнейшим отребьем Земли за плечами». Собрать отряд будет несложно, так? Оружия в оружейной пирамиды для этого более чем достаточно. Осталось только отыскать подходящих головорезов да заплатить им лунными камнями, которые он выковыряет из этой кровати. Захрина поможет набрать людей, если эта старуха жива ещё.       «Сколько человек мне понадобится?». Двести? Больше? Только чтоб попасть внутрь пирамиды, придётся многих угробить. «Может, я обойдусь без крови. Если достаточно Бронзовых Бестий смогу подкупить…».       Пирамиду тряхнуло.       Мебель вокруг него пошла задребезжала, заскрипела. Где-то наверху раздался грохот — разбилась ваза. Затем по комнате эхом прошёлся треск.       «С возвращением».       Тварь устроила себе логово на верхних этажах. В каком-то смысле, ему повезло. Сначала страх драконьего пламени выгнал Дом Ухлез из собственной пирамиды, а после этого отпугивал мародёров. Но, с другой стороны, чудовище расположилось прямо над ним, а пирамида была не предназначена для того, чтобы служить насестом для дракона. Сколько народу погибло, когда пирамида Хазкаров обрушилась под весом Рейгеля? Сотни? А Визерион был такого же размера, что и братец, более-менее. Он старался избегать взглядом трещины в стене, но знал, что она всё росла.       «Матушка, смилуйся».       Он так же молился в драконьей яме. Затем резко наступила темнота. Должно быть, здоровяк повалил его на пол и укутал. Он извивался и кричал под плащом, словно всё ещё горел.       Казалось, целую вечность не было ничего, кроме тьмы. И ещё боли. И ещё песни. Песня эта была жуткая: хриплая, грубая, немелодичная; сердце его наполнилось жалостью от звука этого варварского мотива. Это была старая песня про одного мальчика, который погиб в своём большом приключении и не вернулся домой, и деяния его по итогу оказались ничтожными и немногочисленными. Грустная песня. Уродливая песня. Песня о поражении.       Он подвёл всех. Свой народ, своих друзей. Своего отца.       Оставалось лишь оплакать этого сгоревшего парня, — самого себя.       Он кричал и ждал смерти.       Но смерть не пришла. Вместо этого к его крику присоединились другие.       — Ещё мяса!       — Большую цепь! Большую!       — Не удержит!       — Нет, нет, НЕ-Е-Е-Е-ЕТ!       Он услышал грохот ломающегося металла. Щёлканье арбалетов. Рёв зверей. Вопли людей. Затем остались лишь его тяжёлое дыхание да звуки драконов.       Ничего ему так не хотелось в тот момент, как остаться под плащом. Когда он был маленький, мать приказала сделать вышивку на его одеяле: как она пояснила, это были глифы древнего Норвоса, и они служили как оберег от чудовищ. А ему хватило глупости поверить. Так ему сказал лорд Андерс вскоре по прибытии в Айронвуд. Чтоб он выучил урок, одеяло ему так и не вернули. Заклинания — глупости для маленьких детишек. «Защитить может только молитва».       Поэтому, выглянув из-под плаща, он принялся молиться.       «Смилуйся». У драконов был пир. Из пасти белого торчала половина Крошки Мерис; затем за один глоток она исчезла. Коготь зелёного прижал к полу Кагго, а тот беспомощно колотил по лапе оставшейся рукой; затем дракон швырнул его об стену, и тот обмяк. На полу среди оборванных цепей были распростёрты ещё три тела. Их плоть почернела, а маски рыдали бронзовыми слезами.       «Смилуйся». Его друзья, по-прежнему живые, вжались в угол, испуганно таращась на драконов. С ними был один из Гонимых Ветром, но он обгорел и уже умирал. Он потерял свою маску, и открывшееся лицо было старым и испуганным.       «Смилуйся». Драконы принялись за трупы: они всё ещё были голодны. Время от времени их челюсти с отвратительным треском проламывали кость, чтоб языки добрались до костного мозга. В конце концов, Рейгаль опрокинул тележку с мясом и разбросал его по полу. Огненный столп поджарил всю кучу разом, и братья начали свою вторую трапезу.       Исходивший от ягнят дым разбавлял ароматом горелого мяса пропитавшийся серой воздух. Он закашлялся. Когда его глаза встретились с глазами Визериона, он не смог отвести взгляд.       Зверь откусил очередной кусок. Продолжая недоверчиво глядеть на него, принялся жевать, тяжело пыхтя при этом. «Квентин», казалось, шептал дракон, «Квентин».       «Матушка», подумал он, «Она не забыла обо мне. Она наблюдает за мной».       — Прошу, — хрипло прошептал он, — Сохрани мне жизнь. Матушка, прошу. Матушка… Матушка, смилуйся, — черты его лица исказились плачем, но глаза его были слишком сухими для слёз.       Зверь фыркнул, но ему почудилось: «Дорн».       «Она знает о моём провале». На миг в её золотых глазах промелькнуло прощение.       — Я хотел быть хорошим сыном. Хотел. Таким, чтоб ты гордилась. Сыном Дорна… Мне жаль… Мне так жаль.       — Квент, нет! — крикнул Дринк, но он уже ковылял к драконам.       Помедлив лишь затем, чтоб подобрать аракх Кагго, он подошёл к шее Визериона. Дракон распластался на брюхе; он мог прикончить зверя на месте.       Но вместо этого оказался у него на спине. Визерион полз по широким коридорам, а он кричал «влево» и «вправо», разворачивая направления, которые запомнил. Когда они выбрались к выходу из Великой пирамиды, белые крылья расправились, а затем… это было похоже на полузабытый сон. В котором были ветер, и дождь, и страх.       «Почему я до сих пор жив?», было его первой мыслью по пробуждении, когда он обнаружил, что оказался среди шипов сада Ухлезов, «И почему я?». Клетус же погиб. Как и мейстер Кедри, как и Виллам. Все они были лучше его. Где здесь справедливость?       «Справедливость». Справедливостью для него была бы смерть в огне — вот что он заслужил, — а затем, вне всякого сомнения, пламя семи преисподних. «Приговор Отца». Квентин взял почти пустой сосуд от мази и рассмотрел его на свету. «Нет лучшего бальзама, чем снисходительность богов». Так говорилось в «Семиконечной Звезде»… или в «Книге Святых Молитв». Так или иначе, он знал, что жив только благодаря воле Матери, только благодаря её милости. Она удержала руку своего супруга, усмирила его гнев. Она спасла его, понесла его, принесла его снова на свет. «И вот он я, рождённое заново дитя, красное и безволосое под своими пелёнками».       Но чего она ждёт от переродившегося принца? «Чтоб я посвятил свою вторую жизнь молитве и посту?». Тогда зачем давать ему столько еды? «Покаянию, в качестве нищенствующего брата?». Тогда зачем давать богатство? В стародавние дни набожный рыцарь мог бы присоединиться к Сынам Воина, но этот орден был уже давно предан забвению. Где теперь было его место?       Бейлор Благословенный услыхал глас Семерых, но его истовость породила глупость. Одним из темнейших его деяний было заточение своих сестёр в Девичий склеп, — по причинам, разумному человеку непостижимым. Он представил, чтобы так же заперли Арианну, и вслух рассмеялся. «Она бы и недели не выдержала». Сестра сообразила бы какой-нибудь хитрый план побега, при помощи, несомненно, сира Эндрю Дальта и Сильвы Сантагар, ну или Песчаных Змеек. Уж такая она была: не покорялась ничему и никому, и уважала лишь узы дружбы.       А Арч и Дринк были его друзьями. Даже больше. Они росли вместе, вместе пересекли мир, вместе сражались с неприятелем. «Вместе пошли на драконов». Какую бы судьбу не пряла теперь Матерь, их нити были навеки переплетены с его собственными. Он не должен сбегать из Миэрина без них. Он должен освободить их из темницы, затем отыскать как-нибудь корабль…       Снова раздался грохот. На этот раз, снизу.       Здесь кто-то был. «Грабители? Родня Ухлезов?». Этого Квентин опасался. Как бы страшен ни был дракон, люди рисковали жизнями и за меньшее, чем здешние сокровища. Он встал с кровати, ухватив рукоять аракха Кагго своей здоровой рукой.       Дойдя до распахнутой двери, он замер. Теперь он слышал шаги: это были несколько мужчин, и они уже поднимались по лестнице.       — Кто здесь? — крикнул он в темноту коридора, хрипло и трескуче, будто разучился говорить.       — Недостойная не желает тебе вреда, — ответил тихий голосок за его спиной.       Квентин круто развернулся на звук, — никого. Он опустил взгляд и увидел два глаза цвета расплавленного золота. «Драконьи глаза». Его охватила паника, он замахнулся аракхом…       «Нет… Это же девчонка!», вдруг понял он. Он остановил клинок.       — Ты? — спросил он вслух, узнав переводчицу с Наата, — Откуда?       — Тут Лягушонок? — пробасил новый голос из коридора.       Квентин оглянулся в дверной проём. Из темноты появились четверо гискарцев, — судя по их виду, они были гладиаторами. Он стиснул аракх левой рукой, но у тех оружие было в ножнах. Он увидел, что трое из них были вооружены лишь собачьими сосисками. А четвёртый, судя по запаху, отыскал горшочек с нерождёнными ежатами.       — Недостойная просит прощения за своего товарища. Ты мог быть наслышан о его большом аппетите, — прощебетала девчонка высоким и милым голоском.       Квентин сощурил глаз:       — Так это… Бельвас?       Лысый воин стал заметно тоньше после своего близкого знакомства со смертью, да и бледнее порядочно. Под его глазами были тёмные круги, а покрытая шрамами кожа висела, будто на старике. «Как бы эдакий больной вояка справился против валирийского клинка?». Но на эту мысль в голове возник только образ собственного трупа, лежащего в обломках горшочка и слизи от ежат. Он опустил аракх, осознав, что он не соперник чемпиону бойцовых ям, тем более, с левой-то рукой.       — Остальные товарищи недостойной — оруженосцы сира Барристана. Их зовут Газнак, Газдан и Граздан.       «Как же ещё». Он окинул взглядом вооружившихся сосисками оруженосцев. Очевидно, они были братьями, — у всех были одинаковые маленькие носы. Один был ровесником Квентина, другие чуть помоложе.       — Вы еды ищете? — спросил он, — Или добычи? На кухне есть серебряные столовые приборы. Берите сколько унесёте и валите.       — Недостойная пришла не за богатствами, а за тобой.       — За мной? — может, они его хотят наказать за то, что он выпустил драконов?       — Да, за тобой. Маленькая Миссандея говорит, ты полезный, — Силач Бельвас ухмыльнулся во весь рот, затем втянул в пасть пригоршню ежат. Сквозь набитый рот он продолжил, кивая с умным видом: — Война в городе. Война вне города. Дело плохо.       Квентин хохотнул:       — Я хоть и обгорел, но не ослеп и не оглох. Кто теперь правит в городе? Рискну предположить, не Хиздар.       — Его Великолепие Хиздара зо Лорака держат глубоко в подземельях Великой Пирамиды, — сказала маленькая переводчица.       — Где он вопит и днём, и ночью, — добавил старший из оруженосцев, бывший либо Газнаком, либо Газданом, либо Гразданом, — Я слышал, Бритоголовый отрубает ему пальцы по одному, чтоб он признался в попытке отравления королевы.       — Так король теперь Бритоголовый?       Девчонка поджала губы:       — Скахаз мо Кандак зовёт себя Первым Гражданином Миэрина, вождём среди равных. Первым своим эдиктом он повелел не открывать ворота Миэрина. Вторым, — что за каждого из убитых Бронзовых Бестий благородные семьи должны предоставить возмещение. Вот зачем он казнил пажей. Кровь платит за кровь, жизнь за жизнь.       — Это же не справедливость, — сказал Квентин, — Это месть.       — Недостойная слишком хорошо это знает. Когда был убит слуга королевы Крепкий Щит, он перед смертью зарубил шестерых. Поэтому были отняты жизни шестерых других слуг, и среди них был один по имени Моссадор. Моссадор был братом недостойной. Так принято в Гисе.       «Не в Гисе. Во всём мире».       — Страшила бреет голову, — провозгласил Бельвас с набитым ежатами ртом, — но всё равно видно маленькие волоски. Как у Великих Господ, но коротенькие. И с его властью так же! — он гоготнул и наклонился, показывая свою голую макушку, — Силач Бельвас не бритоголовый! Нет волос, видишь? Силач Бельвас убьёт страшилу ради маленькой Миссандеи и вытрет жопу его плащом!       Квентин знал, что угроза была не пустая. Если верить Арчу, Бельвас обезглавил миэринского чемпиона, опорожнился рядом с трупом, а затем подтёрся плащом дворянина. Тот был унижен на глазах у всех: по любым меркам, это был ужасный конец.       Он вспомнил свою семью. Если бы Мартеллы выбирали себе чемпиона, им бы несомненно стал дядя Оберин. А если б Красного Змея убили в поединке и опозорили подобным образом, то он не сомневался, что Песчаные Змейки тогда…       — Так дело в тебе! — выпалил он, — Яд предназначался не Дейнерис, и даже не Хиздару. Он был для тебя!       Бельвас аж прекратил жевать и уставился на него, разинув рот. Но Миссандея лишь кивнула:       — Да. Вдовы Дома Паль нашли бы его смерть слаще любого мёда.       — Старые госпожи должны умереть! — заревел здоровяк, да так громко, что один из гискарских братьев уронил сосиску.       — Нет! — крикнул Квентин. Его рука отозвалась тупой болью, — Довольно! Хватит! Нам нужно покинуть город, — он повернулся к Миссандее, — Вы сбежали из Великой Пирамиды, мимо всех этих Бронзовых Бестий? Как?       — В Великой Пирамиде есть двери, известные лишь немногим.       «Тайные ходы». Ему вспомнился тёмный лабиринт под Пирамидой, все эти подземелья… Вне сомнения, какой-нибудь из тоннелей должен вести к темнице, где держат Арча и Дринка.       — Что насчёт моих друзей? Других дорнийцев? Мы сможем к ним пробраться?       — Они снаружи городских стен, — ответила девочка.       — Снаружи? — выпитое вино внезапно будто скисло в его желудке.       — Сир Барристан послал их к Принцу-Оборванцу, чтобы склонить Гонимых Ветром на нашу сторону.       — Но… Оборванец ведь…       — Мёртв. Недостойная была рядом, когда он скончался. Он улыбался. Недостойной кажется, что ваша хитрость его забавляла.       «Наша хитрость?». Ему вспомнилась непринуждённая улыбка Дринка. «Благородным это не назовёшь», сказал он как-то. Что же он сделал? А ведь Квентин поначалу гадал, почему же это сир Барристан не послал никого искать его, беглеца…       — Значит, Принц-Оборванец умер принцем Дорна? И ты знала. Почему же не сказала сиру Барристану? Зачем помогла нам?       Взгляд её золотистых глаз порхнул вдоль его забинтованной фигуры:       — Тебя пощадили дети королевы. Недостойной не пристало оспаривать это. А умирающего это бы не спасло.       Выходит, его пощадили уже дважды. Но зачем? «Девочка ведёт свою собственную игру», подумал он, но он не понимал, в чём она заключается. Внезапно Квентин ощутил растерянность.       — Теперь они участвуют в битве. Я… я не знаю, что мне делать.       — Силачу Бельвасу нравится Белобородый. Он мой оруженосец, и он за стенами.       — Марселлен тоже за стенами. Он последний оставшийся родич недостойной.       — Так спасём их, — сказал просто один из братьев, — Сира, твоего брата, твоих друзей. Спасём их всех.       «Спасём?». Невозможно. Одно дело было бы спасти Арча и Дринка из темницы. Тогда бы у него было время всё спланировать, собрать войско, — да и ожоги подлечить немного. А теперь вместо этого его друзья оказались в гуще свирепой битвы. Нужно действовать сейчас же, если вообще ещё есть время.       — Как?       — Откроем ворота, — ответила Миссандея, — Чтоб солдаты могли отступить в безопасность.       — Ворота? — Чепуха какая, — Каждые охраняет по полсотни Бронзовых Бестий. У нас нет времени, чтобы нанять воинов, а нас сейчас только шестеро.       — Нет, — Миссандея улыбнулась, — Нас семеро.       Пирамиду тряхнуло.       «Матушка, смилуйся».