Грешник

      Когда его накрыла тень, он понял, что пересёк пределы преисподней.       Даже поднять голову было сущим испытанием, но Эйрон просто не мог не взглянуть в лицо надвигающемуся на него року, — к этому его побуждало что-то, сидящее глубоко внутри. Вот он, извивается в небесах подобно змею, чёрный, как дым от горящей смолы.       «Шторм».       В небе этим утром было не увидеть багрянца, но, как это часто бывало, небо солгало. Уже давно вместо него Эйрон Мокроголовый прислушивался к волнам. Хлестая его, те говорили с ним. Звали его. Рыдали. Они вели речь о великой буре, которая скоро их всех накроет, буре, сильней и яростней которой он до этого ещё не видал. Наползающая поверху тьма была лишь её предвестницей.       «Глупцы». Эйрон ёрзал в своих кожаных путах, растёрших до крови его обнажённую кожу. В бурю битву не ведут. Приказов не будет слышно за воем ветра, верёвки будут выскальзывать из мокрых рук, моряки будут выпадать за борт на поворотах. «Мы так все сгинем в этих водах».       В том, чьи именно воды это были, не было никаких сомнений. Туманные и скалистые воды Шепчущего залива были хорошо известны каждому моряку. Отойдя от острова Свиней, они пересекли пролив Редвин за один день и одну ночь. Теперь по правый борт был виден большой замок с тремя башнями, стоящий на вершине известняковой скалы. Крепостные стены его усеивали требюшеты, катапульты и скорпионы.       Вскоре небо наполнилось огнями. Набрали высоту, полетели на них бочки с горящей смолой, но расстояние, как уже понял Эйрон, было слишком велико. Капитаны его братьев сторонились утёса. Все до единого снаряды ударили в воду, не причинив терпеливому флоту никакого вреда. Железнорождённые плыли дальше.       Далеко вверх по Шепчущему заливу стоял Старомест, и маяк на вершине его Высокой башни горел зелёным пламенем. Там, в городе, тысячи матерей сейчас преклоняли колена перед своими ложными богами, молясь за сыновей, которых они отослали на бой. А сами эти сыновья, солдаты и моряки, тоже сейчас молились. Вот что делает с человеком страх — превращает его сомнения в веру. В веру во что угодно, лишь бы это что-то могло спасти его от тёмной бездны, падения в которую он так страшится, бездны без конца и края. Но благочестивые люди боятся кое-чего похуже пустоты. Они боятся вечного проклятия.       Жители зелёных земель верят, что есть семь преисподних — пещер глубоко в земле, где пылает вечное пламя. Нелепое убеждение. Железнорождённые знали, как дело обстоит на самом деле. Разумеется, преисподние располагаются на воде. И числом их всего пять, пять морей вечной боли, бурлящих под облачным замком Штормового Бога.       В первый ад попадали те, чьим единственным прегрешением было невежество. В конце концов, не каждый великий муж был железнорождённым, но одного лишь величия недостаточно, чтобы попасть в водные чертоги Утонувшего Бога. Нет, для этого им необходимо утонуть, испить благодати, познать бога. Даже героям без этого не обойтись. Засим, благородные иноверцы витают над волнами, жаждут окунуться в них, но не могут.       В те дни, когда Эйрон был слабее и глупее чем сейчас, он распевал песни обо всех этих героях, словно те приходились ему закадычными приятелями. О Дюрране Богоборце, Симеоне Звездоглазом, Артосе Могучем. Он пел о Роланде с Рогом, о Барквене Осаждателе, о Сервине Зеркальном Щите. О Галладоне, Давосе, Флориане и им подобных. Все они были храбрыми мужами, если верить историям. Храбрыми, честными и справедливыми. Но всё же, несмотря на это, они были обречены на ад. Им суждено парить над волнами, покуда на то будет воля Утонувшего Бога. Таков его закон.       Он задумался об этой девчонке Фалии. Неужели она тоже обречена витать над волнами с прочими себе подобными? Ведь она не была утоплена и поцелована жрецом, не была наставлена на истинный путь. «Она хотя бы раз провозглашала любовь к Утонувшему Богу?». Эйрон мотнул головой. А теперь она и не сможет этого сделать, и не по своей вине, а из-за жестокости Эурона: у неё больше не было языка, а без него нужные слова не выговоришь. Но… ведь до того, как его вырезали, она с гордостью именовала себя соляной женой Эурона. В этом была честь, решил он, очень большая честь для девчонки с зелёных земель. «Она приняла бога в своём сердце». Он знал это. Знал.       Он бросил на девчонку взгляд: вот она, дрожит, привязанная к носовой фигуре корабля, совсем без одежды, не считая пут. Глаза опущены, глядят на волны, бьющиеся о её беременное чрево. В этот миг Эйрону ничего так не хотелось, как обнять её, дать понять, что в этом мире ещё осталось тепло. Когда «Молчаливая» будет разбита в щепки и их заберёт святое море, он протянет ей руку. Он её спасёт. Он решил, что возьмёт её за руку и утянет вниз, до самых водных чертогов. «И там мы с ней вместе будем пировать, вкушая устриц и морских звёзд, облачённые в богатые одежды из водорослей и кораллов». Мысль эта согрела его на какое-то время.       Но ненадолго. Из лежащего впереди тумана проступил силуэт корабля. Затем ещё один. Их был десяток, затем сотня: боевые корабли, дромонды, караки, наёмные лиссенийские суда с пёстро раскрашенными корпусами. Над всеми реяли одни и те же серые знамёна. «Это флот Хайтауэров».       Иные из этих судов он даже знал — те, что были поизвестней: «Леди в Башне» со своими тремя сотнями вёсел, проживший уже век «Маяк Отца», великолепная четырёхпалубная «Гордость Староместа». Но и те, что не носили таких гордых имён, несли зато не меньше людей. «Достаточно», понял Эйрон, «Более, чем достаточно, чтоб нас остановить. Чтоб его остановить».       Флот Вороньего Глаза, по правде, в сравнении с ними выглядел и вовсе скромно: по большей части, он состоял из ладей, когов, да рыболовных судёнышек. Если не считать горстку каракк да тот огромный ког, сами его корабли рядом с вражескими были крохотными. Настоящей силой Эурона в море был Железный флот, но он его отослал на восток, на тысячу лиг отсюда. «Чтоб Виктарион выпрашивал демонов у колдуньи».       А прочие железнорождённые? Среди знамён Эйрон нашёл десять петель Майров, серебристую рыбу Коддов, кровавую луну Винчей… Но где же остальные? Серпа Харлоу было не найти, как и утопленника Сандерли и костяную руку Драммов. Не было тут ни Волмарков, ни Ботли, ни Тауни. Должно быть, они его оставили. «У него же разум от вина насквозь прогнил. Им надоело слушать его пьяные вопли». Но как он без них собирается выиграть битву?       На лоб Мокроголового упала первая капля.       «Дождь». Проклятие второй преисподней. Это в него попадает бесчисленное отребье: жители зелёных земель и иноземцы, свершившие мало великих деяний, либо не совершавшие их вовсе. Море дождя намного превосходило прочие из пяти, ибо в нём собирались все мертвецы Семи Королевств и всех обширных земель за их пределами.       Он видел их прямо перед глазами так же ясно, как вот сейчас видел капли дождя. Лоратийцев и лиссенийцев, северян и норвошийцев, дотракийцев и дорнийцев, льющихся с небес в едином потоке. Здесь были все речники Трезубца, Мандера и Ройны. Бледнокожие люди из Кварта, и чернокожие с Василисковых островов. Императоры Йи-Ти, умершие тысячи лет назад, и мальчишки-одичалые из-за Стены, умершие до рассвета вот этим самым утром. Все они плыли на своих чудных суднах: на плотах и яликах, лебединых кораблях и увеселительных баржах, выдолбленных брёвнах и кожухах из человеческой кожи.       Эти воды были набиты битком. Корпус к корпусу, потомок к предку, корабли их образовывали единый громадный остров из древесины, пеньки и родства. Красный Змей и королева Нимерия; Молодой Волк и Брандон Корабел; принц Рейгар Таргариен и драконьи лорды Старой Валирии. Выхода отсюда не было, хоть целые поколения и стенали в едином хоре: все их мольбы тонули в шуме дождя, бьющего по палубам. Добрый миллион заглушённых душ. Миллион миллионов. И того больше.       Раздался бой барабана, такой громкий, что его слышал весь флот. По сигналу вёсла взбили воду, и ладьи резко поворотили назад, дёргаясь на неверных волнах. «Молчаливая» тоже накренилась и стала поворачивать: они разворачивались обратно. «Он решил забросить эту глупую затею». От облегчения Эйрона аж передёрнуло. «Вороний Глаз бежит с поля боя!».       Но когда судно повернулось ещё больше, у него спёрло дыхание. Теперь Эйрону был виден путь, которым они сюда пришли, через устье Шепчущего залива, единственный путь к отступлению. Он был перекрыт. Теперь его наполняли новые корабли, шедшие с востока; к ним присоединялись их товарищи, дюжины и дюжины, растянувшиеся через весь залив от скалы до скалы. Этот новоприбывший флот был едва ли меньше флота Хайтауэров. Нет, он был больше. Гораздо больше.       «Как их много». Мокроголовый за всю жизнь свою не видел настолько большого флота. В него входили винные коги и торговые галлеи, боевые корабли и китобойные суда, карраки и дромонды. А во главе его шёл массивный галлеас: несомненно, это была знаменитая «Королева Арбора». Общим счётом, сотни судов, а может, даже и тысячи? Да тут может быть весь миллион миллионов. «Редвины». Их выдавал окрас парусов. Предполагалось, что они были цвета вина, но усталые глаза Эйрона вместо вина видели кровь.       «Два флота». И они застряли между ними. «Снова Светлый остров». Во время первого восстания Бейлона Железный флот попался в ловушку в проливе, без возможности отступить. С палубы «Золотого шторма» Эйрон видел, как корабли Станниса прижали их одновременно с севера и юга. Странно, что железнорождённый мог повторить эту ошибку, хоть Эурон и не был сам у Светлого острова. Он тогда сказал, что добыча Светлого замка и Крэгспорта того не стоила, и поэтому оставил Железный флот на произвол несчастливой судьбы. «Если б не его удача, он бы разделил с нами наше унижение». Это не мешало Эурону насмехаться над братьями в последовавшие за поражением годы. «Сотня судов и два члена, а? Что там ещё в том проливе утонуло?».       Эйрон стряхнул с глаз капли дождя. Он видел, что флот Эурона пребывал в замешательстве, без какой-либо единой воли. Паруса распустились по ветру; вёсла поднимались и опускались безо всякого ритма, заставляя суда плавать кругами. «Их капитаны, что, от паники совсем ослепли?». И всё это время флот Хайтауэров медленно продвигался по Шепчущему заливу с одной стороны, а флот Редвинов — с другой.       К «Молчаливой» подошла другая ладья, так тесно, что Эйрон уж начал опасаться столкновения. Она принадлежала Гудбразерам: на её мачте реял флаг с чёрным боевым рогом на багряном поле. К её носу был привязан один из божьих людей, товарищей Эйрона по несчастью, — если его ещё можно было звать человеком. Если безногий чародей и не был уже мёртв, он, несомненно, был к этому близок.       На корме один из сыновей лорда Горольда держал визжащую свинью. Затем другой сын вспорол ей брюхо, и в море брызнул поток крови и внутренностей. Ещё дёргавшееся тело было выброшено за борт. «Подношение грешника», подумал Эйрон, но рот его пересох так сильно, что он не мог плюнуть. «Видимость жертвоприношения без всякого значения, голое бессмысленное убийство». Старый закон заключается в чешуе и раковинах, а не в рогах и копытах. Звери, валяющиеся в собственном дерьме, не годятся в подношение Утонувшему Богу.       Такое мог повелеть только Эурон. «До сих пор меня дразнит». С тех пор, как они вышли из порта, Мокроголовый уже несколько раз замечал подобные богохульства; едва ли это просто совпадение, что это делалось у него на виду. Эурон пытался его спровоцировать. И в этот самый момент его капитаны решили последовать его примеру? «Они оскорбляют нашего бога именно тогда, когда им стоит ему молиться».       Третий сын Горольда заметил, с каким неодобрением смотрит на всё это Эйрон, недобро ухмыльнулся. Подойдя к носу корабля, он спустил штаны и присел на корточки. Он целился в чародея. Привязанный к носовой фигуре бледный колдун только и мог, что бессильно дёргаться, когда чёрные испражнения приземлились на его голову и стали сползать по ней в море.       «Три сына с шестью лицами». Гудбразеры жили в отдалении от моря, и это делало их слабыми. Неудивительно, что Эурону так легко удалось совратить их, купив их тела и души за золотую цену. Эти подонки предали Виктариона, предали своего бога. Предали его.       Им суждено воссоединиться с себе подобными в третьей преисподней: в море еретиков. Там царят мрачные грозы, завывающие бури и волны такой высоты, что они достигают палуб и сбивают с ног моряков. Но в море их никогда не смоет. Нет, каким-то образом каждый из них оказывался обратно на палубе, связанный невозможной задачей, которую ему никогда не суждено выполнить.       Здесь мытарились грешные прародители железнорождённых, наказанные каждый в соответствии со своими преступлениями. Урратон Плохой Брат пытался поднять свою мачту, но ветер раз за разом опрокидывал её, заставляя его пытаться снова, и снова, и снова. На корме судна Вульфгар Вдоводел всё пытался ухватить заострённый руль, вилявший в шторме, а тот без конца впивался в его распухшую от воды плоть. А Отгар Бездушный запутался в верёвке своего якоря и всё искал отчаянно конец, который он так никогда и не найдёт.       Тут шум ветра и дождя перекрыл человеческий голос.       — Молишься, братец?       Он шёл сверху. Видеть его Эйрон не мог, но слова Эурона ясно слышал. Так же ясно, как скрип ржавых дверных петель.       — Мы идём на смерть, — выговорил Мокроголовый.       — На смерть? — переспросил Эурон, — Разве не учишь ты, что то, что мертво, умереть не может?       «Он насмехается над Утонувшим Богом каждый раз, когда открывает рот».       — Жить вечно мы будем в посмертии. В этом же мире…       — Зачем ждать? — вопрос шарахнул как удар грома, — Ты вот знал, что в первые дни существования Кварта молочные люди не вели записей? Мейстеры сказали бы, что те были дикарями. У них не было ни бумаги, ни рун, ни даже мела, чтоб хоть что-нибудь им нацарапать. О, зато у них было кое-что получше: у них были деревья. И вино ещё. Иные храбрецы осмеливались пить его.       Эйрону вспомнились видения, навеянные мерзостной жидкостью: ладьи, пламя, кровь.       — Не храбрецы. Безумцы, — «Вроде тебя».       — Просветлённые! — настоял Эурон, — По крайней мере, жившие в древности; относительно разума твоих товарищей по камере я сказать не могу. Когда матери спариваются с родными сыновьями, получаются, как известно, слабаки и слюнявые идиоты. Но ещё задолго до Эпохи Чистоты, до того даже, как город в первый раз скрывался под землю, колдуны могли срывать бельма со своих глаз. Они обретали способность думать как единое целое, молиться как единое целое, жить как единое целое. У них было всего одно сердце на всех, одно бессмертное сердце. И оно вбирало их в себя, всех целиком. Всё их чародейство и колдовство, все их мифы и легенды. Принимало их, и обеспечивало воплощение всех их желаний. Навеки.       — У меня нет желаний. Только лишь служить моему богу.       — О, так ведь и бога они тоже обрели. Настолько, насколько вообще человек может надеяться. Уж несомненно, в большей степени, чем ты. И это оказалось не то, что ты мог бы подумать. Не утопленник, не козёл, и не бледный ребёнок. Нет. Так что же это могло бы быть? Это улей, жужжащий молитвы. Бесчисленные голоса наполняют воздух, и всё живут, живут, живут… — Вороний Глаз приумолк было, затем расхохотался, и словно эхо подхватило его смех и разнесло по всему небу, — Ладно, что бы это ни было, она его уничтожила.       Прямо на них шёл дромонд Хайтауэров. Ещё минута, и разгорится бой.       — Но я знаю, как начать заново… и я в этот раз буду пчелиной королевой, — Эурон опять расхохотался, — Ж-ж-ж-ж! Ты молись-молись, жрец, не ленись.       «Я молюсь лишь о том, чтоб тебе было плохо в преисподней».       Его преисподняя в аду Штормового Бога была четвёртой по счёту. Скоро он окажется там, в объятиях лютейшего из штормов, бок о бок с худшими врагами железнорождённых и гнуснейшими предателями их веры, такими же, как он сам. Их наказанием было сбросить свою мирскую личину и обрести облик, более подобающий их натуре. В этом море царила божья справедливость, не ограниченная его милосердием.       Здесь находился Эйгон Дракон, который превратился в огромную пиявку и содрогался под брызгами морского прибоя, привязанный к носу корабля. Хорган Жрецоубийца был привязан тут к мачте своего собственного судна в образе акулы, судорожно дёргающей жабрами в поисках воды. А Уррон Краснорукий превратился в слепого и голого хорька, и чайки клевали его волосы и глаза.       А уж что за представление устроит Штормовой Бог с Эуроном Грейджоем! Его Мокроголовый видел не как насекомое, но как ворону, коей тот и представлялся на вече королей. «Ворону в вороньем гнезде». Там он и лежит, без перьев и одного глаза, пленённый не путами, а собственными сломанными крыльями. А сама смотровая площадка наполненна мерзейшими вещами в мире: личинками и блевотиной, кровью и плесенью, гнилым мясом и крысиным семенем. Там в него снова и снова будет ударять молния, а он будет биться и кричать в беспомощной ярости. И стонать. Да. Стонать так же, как стонал Урри.       Мысли Эйрона отвлёк громогласный треск по правому борту. Там галлея Хайтауэров врезалась в «Серебряную бороду». Тут же опустился абордажный мостик, и на борт ладьи Леворукого Лукаса Кодда хлынул поток вооружённых людей. Послышались звуки битвы — звон стали и крики. Железнорождённые сражались яростнее, но враг в три раза превосходил их числом.       По левому борту боевой корабль Редвинов пошёл на таран «Летящей сквозь ночь». Ладья вывернулась из-под удара, но в процессе открылась вражеским лучникам, и с бока и кормы корабля на экипаж Каменной Руки обрушился град стрел. Налётчики были готовы, и подняли свои щиты, а вот беззащитным гребцам оставалось лишь погибать под огнём.       Снова послышался грохот. Лиссенийская галлея ударила в одно из рыболовных судёнышек. Таран смял его старую древесину, и корпус стал быстро наполняться водой; железнорождённые на борту тонущего корабля принялись торопливо сдирать с себя доспехи.       Затем он увидел пламя. Должно быть, в «Чёрную кровь», корабль Харрена Полухоара, попали бочки со смолой. Паруса её пылали даже под проливным дождём. Привязанный к её носу септон вопил: он тоже был объят пламенем.       Вдалеке громадная «Королева Арбора» приближалась к главному трофею флота Эурона: большому когу. Такой широкий корабль был бы весьма полезен в бою: он мог пошатнуть даже крупные боевые корабли, протаранив их своим корпусом, под правильным углом мог бы даже расколоть надвое. Но Вороний Глаз этот потенциал проворонил, и под его командованием судно просто стояло на одном месте, словно тупой скот в ожидании ножа мясника. «А когда оно затонет, его капитаны окончательно потеряют всякую надежду».       И прямо когда он об этом подумал, жрец услышал треск. «ХРЯСЬ!».       Огромный ког лопнул. «Словно кровавый апельсин». Это было воспоминание из далёкого прошлого. Отец привёз их из Дорна в качестве подарка для своих сыновей. Для Эйрона они всегда были любимым угощением. Как и для Урри. Потом всё было заляпано их красным соком, и мальчишкам приходилось дочиста облизывать себе руки.       Но теперь наружу хлынуло нечто другое… «Это определённо не сок». Поток объёмом в сотни бочек, багрово-чёрный, выливался в океан мерзостным жертвоприношением. Эйрон вытаращился во все глаза, настолько обильным был этот поток; должно быть, на него была потрачена добрая тысяча свиней. «Или же тысяча человек».       Ладьи. Пламя. Кровь.       И Эйрон Грейджой был очень, очень напуган.       Расположенные в самом сердце владений Штормового Бога, прямо под его замком, моря пятой преисподней были тихи и спокойны. Их не тревожили ни дождь, ни гром, ни ветер. Когда судно приходило сюда, оно уже оставалось без вёсел и без движения на веки вечные. Бочеи для воды на его палубе уже долгое время были сухими, как и горла застрявших на нём людей, которые трескались и крошились подобно горной почве, навсегда лишая своих хозяев возможности говорить. Возможности петь. Последняя преисподняя была предназначена для наиболее жалких из всех железнорождённых — для трусов. Тем, чьи сердца были полны страха, не суждено было боле слышать песен; их судьбой было вечное молчание.       «Молчание — вот моя преисподняя», внезапно понял Эйрон. «Вот какова справедливость моего бога».       Когда Эурон приходил в их с Урри комнату ночь за ночью, разве Эйрон сделал хоть что-нибудь, чтобы его остановить? В те ночи, когда тот выбирал Урри, Эйрон лежал тихо, замирая от страха, делал вид, что не слышал пыхтение, скрипы, стоны. Настоящий мужчина поднялся бы, начал кричать, и неважно, как бы Эурон его потом наказал. «Надо было драться». Бейлон дрался бы. И Виктарион. Герои дрались бы. Даже иноземцы за своих братьев дерутся, разве нет? Даже еретики и изменники. Но только не он.       «А затем я его убил». Нет, это сделало не снадобъе мейстера Аллема. Это сделал его топор, когда они играли в глупые игры глупых парней. Но, когда Бейлон обвинил во всём мейстера, Эйрон не возражал. Он смолчал.       И с тех пор его пугало всё. Танец пальцев теперь напоминал ему об Урри, поэтому он забросил игру. Вместо этого он начал жонглировать, выпивать и ссать — что угодно делать, лишь бы убедить окружающих, что он такой же, что он по-прежнему железнорождённый. Каждый раз, когда начиналась драка, он либо прятался под столом, либо танцевал на нём, но никогда он не присоединялся к своим друзьям. «Надо было драться». По правде говоря, он всё это время был всего лишь полоумным шутом, настолько перепуганным, что он только шутками и мог говорить.       Он молчал и во время того разговора с Виктарионом. Светлый Замок не стоил того, чтобы лезть в пролив — он ведь понимал это. Но от страха ничего не сказал. А когда на них обрушился флот Станниса Баратеона, он снова ничего не сделал, и снова от страха. «Надо было драться». Ведь так и поступали железнорождённые. А он вместо этого снял с себя доспех и прыгнул в море.       И это не был последний раз, когда он так сделал. Много лет спустя, когда груз вины и стыда на плечах стал для него совсем нестерпимым, он взял ялик и направил его в штормовое море. Он выпрыгнул за борт, отдавая свою жизнь волнам. Но Утонувший Бог вернул её обратно Эйрону, чтоб тот потратил её на служение ему.       «А так ли?». Теперь Эйрон задумался об этом. В том ли дело, что бог избрал его в качестве своего служителя, или же он просто отверг предложенную ему жизнь? В конечном ведь счёте, жертва из Эйрона была никудышная. «Подношение грешника».       Всю свою жизнь он хотел лишь одного: перестать бояться. Став жрецом, он смог проповедовать Старый закон, при этом не живя по нему. И даже в этом он не смог преуспеть. Никто к его словам не прислушивался. Когда он рассказал Аше об истинной битве женщины, та лишь смеялась; Теон все его советы пропустил мимо ушей, чем и обрёк себя на погибель; а что же до всех прочих железнорождённых… вопреки всем его горячим возражениям, вопреки всему его праведному гневу, они избрали своим королём Эурона. От всех его слов было не больше толку, чем до этого было от его молчания.       «Никакой я не железнорождённый». Он ничем не лучше землепашцев на своих полях. Постоянно сеет, но никогда не жнёт.       Впрочем, нет: он даже хуже.       По крайней мере, у жителей зелёных земель хватает храбрости признавать себя теми, кем они являются на самом деле. А Эйрон Грейджой даже правды боялся.       И тут он услышал крик. Причудливый крик человека, лишённого языка.       Он повернул взгляд туда, куда смотрела Фалия. На «Королеву Арбора». Нечто лезло вверх по корме корабля. Нечто мокрое и блестящее. Нечто шевелящееся.       Люди Редвинов лезли к носу судна, тесня и толкая друг друга, иные прыгали в воду. По правому борту ещё одно щупальце выскочило из воды, поболталось в воздухе и прицепилось к одному из планширей. Затем появилось третье, такое же крупное, и обвило центральную мачту.       Нечто под водой пошевелилось, и «Королева Арбора» завалилась набок. Всё полетело через правый борт: и верёвки, и бочки, и люди. Сотни тел посыпались с перевёрнутого корабля, словно горошины с наклонившегося подноса. Прямо в покрасневшее от крови море.       Одоспешенные сразу тонули. Прочие дёргались и боролись за свою жизнь, но они были скучены так тесно, что лишь тянули на дно друг друга. Тянуло их вниз и нечто другое. «Другие щупальца». Они скользили над поверхностью морскими змеями; миг, — и человека утянуло вглубь. Он не успел и вскрикнуть — солёная вода сразу поглотила звук. Эйрон моргнул, и ещё один несчастный исчез из виду, затем ещё один, и ещё.       Когда ему удалось наконец оторвать взгляд, он увидел, что хаос царил везде.       Суда судорожно лавировали, силясь уйти от опасности. «Слишком разогнались. Про шторм забыли». Ветер оттягивал паруса назад, вёсла ломались словно ветошь. Иные корабли пошли против ветра, не спустив паруса, — и быстро закопались носами в могучих впадинах между валами, жутко сотрясая свои кормы. Другие слишком сильно накренились, и паруса их зацепились за волны. Корабли переворачивались, сталкивались друг с другом: Редвины врезались в Редвинов, Хайтауэры в Хайтауэров.       Небеса осветила молния. На миг Эйрону стали видны чудовища, кишащие под морской поверхностью, — кошмарные переплетения щупалец, глаз и смерти. Лишь только начинающие свой пир.       Поднявшееся из воды щупальце ухватило лиссенийскую галлею за нос, и в мгновения её палуба ушла под воду. Другая чудовищная конечность терзала бок военного корабля Редвинов, пока не пробила дыру в корпусе, и туда не хлынула вода. Дромонд Хайтауэров трещал и стонал под тяжестью полудюжины щупалец, и, наконец, разлетелся в щепки.       Триста вёсел огромного полосатого галлеаса яростно вздымались и опускались в волны, ветер туго натягивал его паруса. Но двигался корабль всё равно задом наперёд, — его схватило одно из щупалец. Первыми сломались вёсла судна, затем мачты, а затем и паруса взмыли в небеса воздушными змеями.       Эйрон разглядел на палубах рыцарей, пытающихся рубить щупальца. Они пускали кровь чудовищам, но тех это не останавливало. Щупальца обвивали людей, сжимали их, пока кровь не начинала сочиться из-под их шлемов и латных перчаток.       По левому борту одно из чудовищ всплыло на поверхность, огромная туша размером с кита. Длинные щупальца собирались вместе и хлестали словно плети, швыряясь всем, что попадалось с невероятной скоростью. Но хуже всего был тянущийся за ним след. По обе стороны от него корабли затягивало в образовавшуюся впадину и переворачивало, превращая их в лёгкую добычу для голодной братии чудовища.       Превращая их в скот на бойне.       Одно из чудовищ подняло ввысь рыбацкое судно, высыпав моряков в воду со страшной высоты. Другое выдёргивало мачты у военного корабля, словно ощипывало птицу. Третье с жутким треском отрубило корму дромонду ударом щупальца.       Ладья Торвальда Бурозубого была поднята высоко над водой и дёргала в воздухе вёслами, кроме тех нескольких, что бессильно били по щупальцу. Размахнувшись, оно швырнуло судно обратно вниз, взметнув столб брызг. Когда тот улёгся, корабль сидел в воде килем вверх, словно гигантская черепаха.       По правому борту конечности одной из тварей запутались в оснастке трёх винных когов. Зверь вращал всеми тремя, словно налётчик громадным тройным моргенштерном. Люди с палуб разлетались во все стороны. Наконец, верёвки не выдержали и порвались.       «Пусть это закончится», молился Эйрон уже не первый раз, «Пусть это закончится. Пускай я наконец умру».       Наконец, оно и появилось, толстое как бочка. Щупальце взбиралось по носу «Молчаливой», прикрепляясь и открепляясь своими присосками. Эйрон ожидал, что эта штука его удавит, но вместо того она пролезла между ним и девчонкой, покрыла носовую фигуру. Фалия не кричала: она уже давно лишилась чувств.       Оказалось, что он тоже был не в состоянии кричать. Голос Эйрона снова был скован страхом. Оставалось лишь ощущать близость щупальца, склизкого, холодного и жуткого. Серую кожу усеивали брызги крови. Оно билось прямо рядом с ним, будто живое сердце.       Затем оно напряглось. Кожа щупальца приобрела фиолетовый оттенок, и со всех сторон раздался громогласный треск. Корабль шатался, немые и полукровки Эурона прыгали в воду. Доски вокруг Эйрона лопались: щупальце вгрызалось в нос судна, к которому он был привязан.       Ещё миг, и он падал. Но и тогда свобода не наступила.       Щупальце обвило его так тесно, что дышать было невозможно. Он уставился в небо, затем в воду, — туда, куда чудовище поворачивало его. Его мутило, его рвало, он умирал.       А затем он увидел пасть.       В том месте, откуда росли все конечности, плоть чудовища была бледной, словно мертвец в лунном свете. Внутри были зубы, целый круг из тысячи острых чёрных зубов, похожих на вороньи клювы. Ощерившаяся пасть шевелилась, извивалась, становилась всё шире, шире, шире.       Никогда в своей жизни не видел он ничего столь же ужасающего, столь же чуждого. «Вот оно, лицо кракена». Последнее, что он увидит.       «Спаси меня», взмолился он.       Тварь дёрнулась, завизжала.       И Эйрон Грейджой рухнул в кровавую баню. В морские волны. Он наконец-то попал в объятия Утонувшего Бога.       Но в голове его была лишь одна мысль: «Подношение грешника».