5. Змей Горыныч

Встало поутру солнце красное, птицы запели на разные голоса, роса жемчужная на травах да листьях едва повысохла, а Мирослав с Нежданом уже в пути: от леса к деревне едут рысью неспешной, Неждан ломоть хлеба, маслом намазанный, да куском сыра придавленный, жует: Яга на дорожку дала. На старшего товарища виновато поглядывает – угостить уж хотел, да Мирослав не взял – кусок ему в горло не лезет. Не любо воеводе старому разговоры с Чудью вести, а не смеет друга и господина ослушаться. Ай, и привольно летом в лесу да в поле! Небо синее, ясное, травы зеленые, цветы алые, золотые да лазоревые, оглянешься – словно песню запоешь, вдохнешь поглубже – будто воды живой испил. Неждан весело по сторонам поглядывает, а Мирослав все хмурится, пристальней окрест озирается. Недалече от леса деревенька малая, десятков шесть изб, соломой крытых. В полях косьба идет, куда ни глянь - мужики с косами, да бабы с граблями, споро работают, стараются, траву валят, да в копны сгребают… только песен веселых меж косарей не слыхать. Да и до песен ли! То тут, то там на меже чудинец стоит, в доспехе кожаном, да при сабле кривой, да при плети… Стоят чужаки, поглядывают, а селяне от них отворачиваются, в землю глаза уставив. -Вон они, вороги! – проворчал Мирослав, лицом потемнев. И на Неждана страх напал, тревога сердце стиснула. - Люди наши… живые, вроде, все… - Пока живые! Гляди, малый, нас увидали! И впрямь. Чудинец один конников углядел, другому по-своему крикнул. Люди також воинов приметили, загомонили меж собой… Чудинцам да того дела нет, перекрикиваются… Да и собрались скоро: пяток степняков, сабли обнажив, навстречь конникам направился. - А ну как порубят нас? – Неждан охнул - Еще кто кого! – Мирослав молвил, сам за меч взяться готовый. Да не спешат чудинцы нападать. Молча идут. Шагов пять не дошли, стали. -Эй, вы! – один окликает голосом зычным, речью ломаной – кто таки будете?! Пошто деревня ездить? -Мы царя Кощея да князя Любомира послы, – Мирослав в ответ, – слово молвить хотим, а вы уж будьте добрыми, тхан вашей речи наши передайте! -Слово для тхан? Ладно! Ты говорить, воин, наши уши слушать, наши уста – твой слово в уши тхан донести! - Вот и славно… А слово царя Кощея таково – он с вашей тхан беседу вести желает! Скажи ей – пускай поспешает, да в Лес Дремучий явится, незамедлительно! То воля царя, воля нерушимая! Вздрогнул Неждан. Ох, не таковы слова Кощей говорил… На Мирослава глянул – а тот тучи черней… Поперек сердца ему: видеть Чудь на земле захваченной, да меча не поднять. Чудинец тож нахмурился: -Твой цар наша тхан приказы дает? У тхан людей – как травы в степи, ваш цар просить может, не приказ давать! Ваш цар наша тхан поклониться должен! Ох и осерчал Мирослав: -Не бывало того, чтобы царь Кощей, али и последний из воинов его, чужакам- захватчикам кланялся! Беги, чудинец, за тхан вашей – пущай баба ноги в руки берет, сюда торопится, на поклон к царю Железному! А коли не придет своею волей – за косы схватим, да притащим! Усмехнулся степняк недобро, глазами черными сверкнул: -Вот какая речь твой цар? Я передам тхан! Все передам! – крикнул хрипло по-своему, развернулись чудинцы, все пятеро, да рядком к деревне зашагали, не оборачиваясь. Мирослав поглядел-поглядел, плюнул вслед: - А… чтоб вам пусто было! Неждан едва рот открыть осмелился: - Дядька Мирослав… ты… что ж… царь Кощей не таковы речи вести велел, велел по-доброму звать. А Мирослав от гнева уж отошел, сам уразумел: неладно вышло. -Ээхх… -рукой махнул – дурень я старый. Гнев моими устами говорил. Повинюсь перед царем…повинну голову меч не сечет, а вот как бы беды не вышло, тут твоя правда, Нежданушко... Давай-ка воротимся скоренько. До города белокаменного отсюдова дней шесть скоку лошадиного, коли не владеет тхан чудинская чарами великими, прежде дюжины восходов новых она сюда не явится. Молча Неждан коня развернул да пришпорил. Шагом воины из лесу выехали – скоком ворочаются. А тут потемнело небо синее, ветер буйный травы луговые к земле пригнул – туча черная надвигается, молний не мечет, громом не гремит, - рыком грозным небо сотрясает! Кони добрые задрожали, заржали громко, взбеленились, поводья рвут. Едва-едва воины их угомонить успели, туча черная вперед ушла. Поднял голову Неждан – а по небу змей трехглавый мчится, шеи вытянул, крылами могучими машет, хвост распластал – к Лесу Дремучему поспешает! -Это… что ж за чудо-юдо невиданное?! – ахнул молодец. - То не чудо, не чудище, – Мирослав ответствует – то Змей Горыныч, Яге Ягинишне да царю Кощею давний друг. На зов прилетел, мешкать не стал и в стане прежде нас окажется. Охнул Неждан, да уж молча коня торопит. Мирослав на своей кобыле серой около рысит. А как ни поспешали воины, в стан возвернувшись увидали гору зеленую, чешуей покрытую… не гору, Горыныча! Отдыхает Змей на траве шелковой, хвост кольцом вкруг тела обернувши, две головы его лежат, глаза закрывши, и лишь средняя, на шее длинной поднявшись, очами страшными глядит-озирается. Князь Любомир с женой да детишками в шатре укрылся, дружина его у шатра встала, отходить не осмеливается. А воины Железные пересмеиваются, да Змея приветствуют, воду ему несут ведрами. Горыныч кивает в ответ, ведра, лапой ухватив, в глотку головы средней разом опрокидывает, человеческим голосом благодарствует – от голоса того, без привычки, уши заткнуть охота. Царь же Кощей, да Яга Ягинишна, и вовсе близехонько подошли к Змею страшному, по-дружески поздоровались, беседу с ним вести сбираются. - Горыныч – друг царю да Ягинишне? – Неждан усомнился – да такова громадина… покуда не голоден, может и друг, а ну, как пообедать пожелает, с дороги да с устатку великого? Проглотит же, не поморщится! Хоть и одолевали Мирослава думы мрачные, усмехнулся он: - Не проглотит. Горыныч с собою запас еды носит. И друзей глотать не приучен. -Да где ж у него запас? Ни тюков, ни сундуков на себе Змей не принес! - А ты пригляди за ним, как Змей в лесок отправится, - Мирослав присоветовал. Кобылу свою стреножил, да пастись отпустил, а сам к царю, ведунье лесной, да Горынычу, без страха отправился. Долго толковали они вчетвером. Неждан коня обиходил, княжичи малые бояться прискучили, из шатра высунулись, на Змея поглазеть, воины Кощеевы – окромя сторожей – бои потешные меж собой затеяли… Лишь к полудню, когда кашевары огонь под котлами раздули, отошли трое от Змея, головами качают задумчиво, Мирослав, виноватый, глаза прячет, Кощей вздыхает тяжко… Яга Ягинишна лицо морщит, то ли плачет, то ли смеется – не разобрать. А Змей, еще ведро воды осушив, облизнулся, на лапы поднялся да в лес поглубже направился, деревья да кусты обходя осторожно – ни ветки, не сломал! Взыграло тут любопытство Нежданово, пуще страху перед Горынычем, и поспешил парень за Змеем, пригибаясь пониже, за кустами хоронясь, да стараясь, чтоб ветка али шишка под ногою не хрустнула. Вышел Змей Горыныч на прогалину, на траве сел. Лапу протянул к голове левой, повернул… да открутил свою голову. Шею толстую, безголовую лапами нагнул и давай трясти! А из шеи той куски мяса посыпались, варёные да печеные, по запаху – чисто говядина! Натряс Змеище мяса из шеи своей, да голову к месту приставил. Повернул, лапой пришлепнул – открыла голова глаза. И давай по сторонам озираться. А Змей головой средней мясо неспешно жевать принялся. Неждан за кустом едва не сомлел, глазам своим не веря! Сердце забухало гулко: вот-вот из груди выскочит! Пал парень на колени, да, ужом извиваясь, прочь пополз, к стану воинскому. Ползет, ничего перед собою не видя, дрожмя дрожит, пот ему глаза заливает… Не услыхал парень шагов навстречу себе. Ткнулся лицом в мягкое. Замер… - Ты чего ползешь-то, Нежданушко? Али захворал? – голос родной услыхал, Яги Ягинишны. Руками колени старухины обхватил, прижался к ней. - Ох, бабушка!.. -Да что с тобою, дитятко? – села старуха подле молодца на траву, обнимает его, по голове гладит – где ж ты напужался-то так? - Там…в лесу подалее .. Змей…себе голову свернул, из шеи мяса натряс… ел… голову…назад приставил… Рассмеялась Яга: - Вот оно, какие дела, внучек! Не пужайся, Нежданушко! Головы то у Горыныча, окромя средней, не свои! Неждан на старуху глянул тревожно: - А чьи тогда?.. - Приставные они, внучек, приставные. Горыныч наш сам себя сделал. Я чарами малость только подмогла. - Как так – сам сделал?! – вновь любопытство Нежданово страх застило. Да и постыдился он бояться: Яга рядом сидит, обнимает его, ровно мать – чадо свое, и не страшится нисколечко. Пряник из мешочка поясного вынула, молодцу сует: - На-ко вот, пряничка медового, от переполоху помогает. Ты покушай, да меня, старую, послушай. Давным-давно жили в Лесу Дремучем змеи болотные. Жили себе, покуда Змей у кикиморы лягушек любимых не сожрал, утроба ненасытная! Осерчала кикимора, подружек позвала, да болотников – пошли они змеев воевать. Нелегко оказалось, а только прогнал люд болотный Змея, да со Змеицей. А яйцо змеиное под корягой осталося. И весной теплою вылупился из того яйца Змееныш малый, зеленый да шипучий. На болоте Змеев крепко невзлюбили – стали в малыша шишками кидать, прочь его прогнали. Поселился Змееныш в лесу. А только думать стал думу великую – как же так, все в Дремучем Лесу себя защитить могут, у кого зубы, у кого когти, у кого волшба лесная, один он, слабый да бесприютный, и яду в зубах нету, и силы в хвосте. А на ту пору, летом жарким, водяников сын в лесу запропал… Водяники – они в реках жить должны, как подрастают – воду издалека чуют, без воды сутки-двое пробыть могут. А пока малы – запрет им от воды отходить, потому как заплутают и коли воду сами не найдут – иссохнут, истают, паром пойдут, будто их и не было. А лето в тот год сухое выдалось…ручьи измельчали, родники под землю ушли... И вздумалось же Водяничку по землянику пойти! Ягоды около реки много, он одну берет, за другой тянется, на третью глядит… ну и ушел от реки-матушки! В лесу сухом оказался, а солнышко с неба так и палит, так и жарит! Водяничек уж на траву упал, умирать надумал. А Змееныш полз себе по лесу, ему хорошо, ему тепло… тут глядь – Водяничек сохнет! И, хотя никто ни разу слова доброго Змеенышу не сказал, Водяничка пожалел он! Хвостом опутал и изо всех своих змеевых силёнок к воде потащил! Успел бы, не успел – не знаю, а только я за травками о ту пору пошла, их в лесу и повстречала. Вода у меня с собою была, облила я Водяничка да мокрого до реки донесла. А Змееныша с собою взяла, в избушку свою. Другом мне Змееныш зеленый стал и тайные мысли свои открыл – стать бы ему, дескать, лапастым, да крылатым! В норе своей давным-давно хранил он крылья мертвой летучей мыши да лапки ящериные, все мечтал – вот бы их себе прирастить. Что ж… Силы да разумения у меня достало мечту его исполнить… Да опосля тяжко Змеенышу пришлось: лапками изо дня в день шевелить, крылышками махать, ходить да летать приучаться. Через боль да муку великую он прошел, а мечту свою не забросил: к зиме уж и ходить на лапках стал, а как лето сызнова пришло, взобрался Змееныш на крышу избушки моей, взмахнул крыльями, прыгнул – и взмыл в небо синее! Ахнул Неждан, а ведунья старая лицо морщит, то ли плачет, то ли смеется: - Так оно и бывает, внучек! Не можешь к мечте своей бежать – иди, идти не осилишь – ползи, а коли и ползти несподручно – хоть гляди в ту сторону! За случай любой хватайся, работы тяжелой не чурайся – исполнится мечта! Не один год Змей молодой летать учился, не один день провел, в работе мне пособляя, да лешим – сушняк собирать, стволы мертвые двигать, да водяникам – реку, пруды, ручьи очищать, да болотным – животину потопшую вытаскивать, родникам путь в болото пробивать, чтоб не высохло… Много лет прошло – вырос Змей, в трудах да в заботах силы набрал и мудрости, с народом лесным дружбу завел! А как-то раз, на охоту летавши, на границах здешних земель с Загорными на пещеры в горах набрел, там и поселился. Царством Загорным о ту пору колдун злой правил, Черномор-Борода. Люд тамошний притеснял поборами великими, бесчинствовал всяко, злобу свою тешил, силу копил на волшбу черную. Поглядел на это Змей… да и голову Черноморову откусил зубами острыми! Крови черной глотнул, ненароком…с тех пор огнем плюется и росту стал превеликого. А люд загорный, благодарный, Змея нашего Горынычем прозвал да мастерству кузнечному выучил! Горыныч и инструмент кует, и мечи… Головы, что напужали тебя, он сам себе сковал, на плечевую кольчугу железную, чешуйчатую, крепит их, в шеях запас еды носит, да прочего-разного. - А… я слыхал, будто Горыныч девок красных ест… - Девок красных, да разбойников пойманных, ему в гору уж сотни лет приводят. – кивнула Яга – да только ест Змей коров, стада его пасутся на лугах горных. И молоко коровье он уважает. Девки те, да разбойники, за стадами его глядят, в городе подгорном живут, семьи заводят. Кто кузнецом становится, в работе Змею пособляет, кто портным, кто сапожником… Бабы ткут, да прядут, шьют, белье моют, стряпают – как бабам положено. Хорошо живут, от Змея бежать не торопятся, себя зовут Горынями. - Вот оно как! – Неждан давно уж сел ровно, глазами блестящими на бабку глядит, каждое слово ее ловит: быль ему Яга поведала, а быль та любой сказки чудесней! - А с царем Кощеем Змей давно сдружился? -Да с той самой битвы с князем Золотым, опосля которой заимел Кощей сердце железное… -Как так, бабушка?! Вздохнула Яга, а деваться некуда – сказавши "аз", говори и "буки", да "ятый"; не забывай. Слово за слово, она Неждану обо всем поведала. Ох и подивился молодец! - Оттого, значит, бают, будто Кощей не жив и не мертв? Сердце, дескать, не бьется… Доколе ж жить ему с сердцем железным? Покачала головой ведунья старая: - Коли не забьет вновь источник воды живой – навек Кощей с железным сердцем останется! Призадумался Неждан. Многое нынче ему открылось. Восторгался он жизнью Змеевой, о судьбе человека закручинился. Закатилося солнышко, засияли звездочки светлые. Ветер свежий подул, роса вечерняя пала. Встрепенулась Яга. -Ишь, свечерело. Чую, кашевары ужин проворят. Пора нам, Нежданушко… И пошли ведунья да молодец потихоньку из лесу. А о Мирославовых словах неразумных, совете поспешливом, тхан чужеземной, да злобе чудинской, Неждан и спросить позабыл, а Яга не сказывала. Известно, утро вечера мудреней…