Лист седьмой

Облик халдея всегда казался мне знакомым и в то же время неясным. Будто те вещества, которые проникают в мои лёгкие каждый вечер, стараются искоренить старые воспоминания об интеллигентной компании, члены которой считают полным вздором и беспределом то, что человек пьёт портвейн прямо из горла медной бутылки, которая стояла в погребе дряхлого трактирщика со времён Югославской войны. Снова встретив статных и широкоплечих мужчин и чудесных и неотразимых дам, я почувствовал в правом виске странные колебания, похожие не то на мигрень, не то на обычное похмелье. Встретились мы, кстати, в местном колизее, что стоит здесь ещё со времён, когда я работал шутом в трактире, в дверях которого по сей день частенько замечаю до синевы пьяного маджахеда А., которого ссаными тряпками гонит хозяин. Право, в колизей я прихожу лишь за целью выпить, слушая шелест весенней листвы, и нередко замечаю интеллигентов, которые с неподдельным интересом наблюдают за выступлениями, зная всё от Гоголя до Гегеля, и от Баха до Фейербаха. Бредом звучит тот факт, что актёры даже не играют, а просто распивают дешёвое белое вино прям на сцене. Да и не актёры это вовсе. Но не в этом суть. П., судя по всему не совладав с тяжестью тех мыслей, что каждую секунду бьют мощным громом в её голове, решила отдохнуть от всего этого сумбура, положив голову на колени халдея. И тут я вспомнил загадочную сущность К., что так долго томилась в закромах моей головы: это ведь тот самый халдей, которому я, выйдя вечером прогуляться до пивного ларька, от скуки прострелил колени.