тепло греет? обжигает

– Остроумно, однако, он ответил -, закатила глаза Лера, немного улыбаясь, когда возвращалась в квартиру – Ни разу не взглянул мне в глаза, будто не от мира сего. Больше она в тот день о песочном парне в белой рубашке не вспоминала. Стакан яблочного сока, душ, «Метаморфозы» Овидия. Экземпляр потрёпанный, перечитанный пятьдесят семь раз. До этого он принадлежал маме. Она оставляла пометки на полях: где-то смеялась, где-то негодовала, где-то остались следы от слёз. Аккуратно поглаживая шершавую поверхность страниц, Лера погружалась в атмосферу всевозможности. Мария Александровна заварила чай: «Не из пакетика, как нынче принято. Листьям нужен простор и красивенькая среда, даже в темноте чайника. Поэтому чайник из белого фарфора, а не потому, что я не признаю электрического.» Вся квартира задышала бергамотом с нотками персика, когда чашечки наполнялись. Мама села в своё потрескавшееся кожаное кресло, лучи солнца вплетались в её седеющие волосы. Ободряюще, нежно она похлопывала свободной рукой правую руку Леры. «Мне бы твои руки. У тебя такая нежная кожа, мам.» «Да у тебя такая же! Мы с тобой вообще похожи.» Ничем Лера в своей жизни, наверное, не гордилась больше, чем схожестью с мамой: во внешности, по походке, по вкусам, характеру, восприятию, даже тягой к морю, к бескрайнему. Она редко придиралась к своему телу, к вредной стороне своего нрава, к себе в целом. Не только потому, что в них она видела долю чуда, переданного ей при рождении. Скорее потому, что она знала, что такое сплетение себя – когда чёрные волосы чуть дымятся и не заправлена вишнёвая постель, и тревога задавливает в метро – не мешает ей жить. Запах вечно свежей сирени не увядает. Сирень теряла свои краски, но даже в дни отчаянная дерево не засыхало. Оно из последних сил тянулось к свету, впитывало в себя всю влагу и продолжало дышать. «Почитай-ка мне о Пираме и Фисбе.» «Только вчера читали эту историю. Всё равно ничем хорошим не кончается.» Мария Александровна улыбнулась: «Это как посмотреть, конечно. Ладно, тогда перелистывай. Как насчёт метаморфозы Гиацинта? (1)» «Тебе хочется поплакать?» «Почему бы и нет, если причина столь прекрасна – вечная дружба.» «У них была любовь.» «Тем более!» Лера открыла десятую книгу и начала вслух читать 162 стих. Григорий Тихонович отправился на балкон. Он считал римских сказочников скучными, а чай слабым напитком, баловался чем покрепче. Добаловался, к сожалению. Нет, Лера вычеркнула это из своей картины, не хотела об этом вспоминать. Но раны на спине заныли. Завтра она снова пойдёт за лекарством к морю. За одиннадцать лет никто так и не снёс тот дом полностью, никто не покупал земли. Прохожие уже не обращали внимание, многие предпочитали не вспоминать. А Сехун перестал считать это наказанием – жить по соседству. Родители съехали после пожара, а он заново возвёл левое крыло, обустроил свой угол, забросив другие части особняка. Заботился о них только при необходимости. За окном солнце завоевало трон небесный. Мягко пустило свои стрелы на обугленные деревяшки, частицы того дома. Там зелёный чай, морковный торт, берёзовые ковры и бежевые стены. Там его смех, его ноты, концертный рояль посреди зала, его всеобъемлющая вера в мечты, свои и Сехуна. — Лучше бы я ушёл за ним в тот день -, мысль, которая уже хорошей знакомой приходила к Сехуну, когда он смотрел из окна своей комнаты. Она уже не подкрадывалась, поверила в себя, повзрослела. Её ледяные руки на его плечах уже не вгоняли его в дрожь. Была возможность уехать отсюда, но он не смог бы спать на новом месте. Не хватало бы запаха гари среди ночи. Странно, ведь его сознание отвергло воспоминания о том пожаре. Он не спрашивал, что случилось, был рад, что разговоры закончились. Пробуждение ярости, синим пламенем владевшей центром его бытия, острыми когтями дало о себе знать после, на шестой день. Сехун был готов рвать на себе кожу, чтобы хоть кто-нибудь обратил внимание на настоящую трагедию, а не сфабрикованную, как ему казалось. Сейчас он научился думать иначе. Но ярость не утихала, она ожогами покрыла все его внутренности. И тут, в доме, где было мало воды и вообще не было солёной, он понимал, что даже целого моря было бы мало. «Хён! Хён!» «Тут я, принц! Тут.» Сехун босиком по песку ринулся в самые тёплые объятия. На коже Бэкхёна всегда была весна, согревающая при зимних вьюгах, осушающая при осенних дождях, охлаждающая в летнюю жару. Прикасаясь к ней, можно было почувствовать прилив сил, замёрзшие реки таяли, выходили из берегов. Низкий звонкий смех не вредил хрусталю, он лишь крепчал. По крайней мере, в это хотелось верить Сехуну. «Ну что, чемпион? Как там кожа? От хлорки ещё не разъело?» «Лучше нашего моря мне всё равно нет воды. Скучал по тебе, хён. Должен же был вернуться, даже хлорка не страшна.» «Я тоже скучал. Но ты... Что ж мы стоим! Я чай принёс, с мамой кексов напекли.» Бэкхён взял своего сероглазого принца за руку и повёл ближе к волнам, посадил его на большое полотенце и пронизанными любопытством глазами размером с блюдечек уставился на него. «Рассказывай же!» «Да что рассказывать? Выиграл на дистанции в полтора километра, делов-то.» Теперь объятия прилетели в Сехуна. Бэкхён завалил его затылком в песок, чтобы потом спасти ему жизнь. Тот чуть не подавился кексом. И эта золотая медаль оказалась на шее пианиста. Несмотря ни на кого, наградами они всегда обменивались, тайно точно чувствуя, что главная награда – мальчик, который точно ждёт у моря.

Кто-то и кто-то иной весь вечер провели в сладостных воспоминаниях о любимых людях, таких родных и недосягаемых. Оба понимали, что завтра придётся снова проснуться в мире, где теряются их отпечатки. Кто-то наденет солнечные очки, смотря на солнце. Кто-то иной, вызывая его на дуэль, вновь проиграет игру в гляделки.