скучаешь? задыхаюсь.

Старенький форд уже четыре дня стоял на парковке, когда кто-то решил направиться к театру. Помещение пустело. Из каждой щели выглядывала зелень. Бледнели афиши одиннадцатилетней давности: „Красавица и чудовище” в малом зале, „Осенние композиции – Вальсы Шопена” в оркестровом. Золотой зал, наверное, постигла судьба Янтарной комнаты. Стёкла разбиты, а обои плохо переживали влажность, впитывая её, освобождаясь от стены. Жаль. С уходом Марии Александровны Атласовой театр осиротел: Актёры вернулись к своим земным профессиям, не говоря уже о закулисных работниках. Администрация острова с пренебрежением относилась к культурному центру, забыла о нём, он и завял. Охватывая картину перед собой, Лерочка невольно украшала пустыню своими воспоминаниями. Миражами былой прелести они бродили по коридорам, заглядывали во все уголки, выветривали запах сырости и гнили, разглаживали занавесы и слегка обдавали залы шафрановым цветом. За шестнадцать лет Атласова не пропускала ни одной премьеры, каждая пьеса была ею прочувствована. Ежедневный рабочий ритм складывался в сердцебиение искусства на острове. Вслушиваясь, когда-то она мирно засыпала. Да, бывали неудачные спектакли, были минуты слабости, когда опускались руки. В нужный момент их ловили ладошки-подушечки маленькой девочки, потом мягкая улыбка взрослеющей дочери. Мария Александровна училась не отчаиваться, углубляться в своё дело и усовершенствоваться. И театр отвечал ей взаимностью. Своего рода симбиоз: эти стены абсорбировали столько же энергии, сколько давали взамен. «Мама, я вернулась...» Она наклонилась поднять частицу стекла. Порезалась, неуклюжая. На ощупь даже кровь покрывала её прошлым мягче воды. Никто не подбежит с пластырем, ругая за неосмотрительность. «Я хочу вернуться домой, мам. Я так хочу вернуться к тебе. До тебя не дотянуться...» Не от пореза, нет, не от него она потеряла почву под ногами. От тоски. Солью разбавилась кровь. Обработать, вылечить, оберегать. В голове Валерии Григорьевны омутом все мысли затянуло в одну, негласную, безголосую. Не успев раскрыть её вместе с глазами, она увидела перед собой платок. «Белый флаг, впитавший оттенки алой акварели, объявляет конец капитуляции.» Дверь захлопнулась. Натянув кепку на глаза, он хотел отдохнуть минут на двадцать. «Никто не потревожит, никто не пострадает», такого правила он придерживался на работе, в общении с клиентами, в принципе со всеми. Главное – не будить дракона. Покрыть перламутровую поверхность золой было бы приговором, провалом, предательством. Однажды Сехун уже допустил оплошность. Понесли наказание невинные горожане, лопнули некоторые мечты. Короткий сон в кабинете сопровождался приглушённым, но навязчивым напоминанием о том, что он ещё был обязан. Два стука. – Заходи. – Сехун Владисович, есть! Мы нашли письмо Камиллы Гузман. – Поздравляю. Дай сюда. – Оно не здесь, его доставили по ложному адресу. – Восхитительно. Где? – Старая аллея Пикассо 94, четвёртый квартал. Не далеко от школы, бассейна и концертного зала. Он жестом велел логисту выйти. Первый удар всегда был самым лёгким, почти мягким. В первое мгновение больше пугало, чем причиняло боль. Через секунду тело давало о себе знать. Что ж, оно в праве жаловаться, были нарушены его границы. Кровь сбегала, правильно делала. Только что происходило с ней, когда бежать было некуда? Когда на родине безопасного места не оказывалось? Времени на ответы никогда не хватало. За ударом следовал удар. Части тела загорались как спички, кинутые одну за другой в стога сена. «К этому не привыкнуть.» Сехуну хотелось верить, что можно хотя бы перетерпеть. Но каждый проигрыш венчался внутренними гематомами. Каждая отданная медаль, матерным лаем и шквалом унижения. Как отец умудрялся "выбивать дурь из сына-неудачника" без видимых последствий, оставалось загадкой. Но в тот день он впервые проявил свою агрессию в общественном месте. Мрачно, покорно по средине рынка стоял побледневший юноша. И давал себя полоскать всякими мерзопакостными палками из звуков и плевком. Чашечку спокойствия ему не разлить, ибо в серых глазах блистала вера в беспровинность своего решения: «Мои медали, кому хочу, тому дарю.» Февраль. Полный зал. Первый концерт Листа в городе после удачно завершённого конкурса в на редкость солнечном Эдинбурге. Доносящийся звон бокалов за дверками золотого зала, красный бархат ложи и партера, непринуждённые разговоры сопровождаемые смешками – всё это должно было вызвать у пианиста, ради которого собрались все присутствующие, эйфорию. Бэкхён из закулисья поглядывал на первый ряд. Полчаса до начала. 22ое место. Семнадцать минут. Сиденье опущено не было. Шесть минут. В пальцы хлынула лавина. Похоронив под собой сначала воодушевление, потом уверенность. Конечности окаменели. «Сехун... ты же придёшь?» Без кого-то иного он не находил смысла. Где-то пошёл дождь. Седая стража солнца, заглянув в гости к Сехуну, поглаживала ему голову. Годами желала ему попутного ветра, обнаруживая лишь вихри, раскидывающие угли. Он заслуживал спокойствия, но стремился ли он к нему? Или к чему-либо? Кроме моря, казалось, было не нужно ничего, ничего не утешало, никто не слышал. Не любил. Четвёртый, крайний квартал, находился далеко, но даже тут воздух оставлял вкус морского кристалла на скучающих губах. Он неохотно появлялся в этой части города. Были времена, когда хотелось сюда переехать, чтобы ещё чаще посещать репетиции хрустального мальчика. Сейчас с каждым шагом на этих улочках, аллеях тяжесть цепей увеличивалась, вытесняя воздух. Здесь давно никто не обитал. Вымерло всё. Сехун закрыл глаза. 150 метров до не отыгранного Шопена. 120 метров до разорванного занавеса. 100 метров до утонувшего созвездия. 50 метров... до обессиленной тени? Тяжёлые, небрежные шаги Сехуна невольно ускорились. Что же она сидела на полу, застеленным стеклом! Что же она делала одна в этом квартале, куда ни одна душа не заблуждалась! Как же она нашла этот заброшенный призрак прошлого?

Omnia mutantur, nihil interit. (1)