Недолго.

— Чего Шульга хотел? — Затачивая свою секиру поинтересовался Библиотекарь Широнинской читальни, искоса поглядывая на свою девушку. Та лишь улыбнулась, да качнула головой, мол, ничего нового. Вязинцев опустил руку на её талию и одним движением прижал к себе, глядя в глаза карие омуты. — Никому не отдам. Тем более этому Шульге. — А Цофину отдал бы, что-ли? — И Цофину не отдам. Никому не отдам, — прошептал он, увлекая её в недолгий поцелуй, ведь ранее упомянутый Цофин решил подойти к паре, чтобы шутливо пристыдить за публичные ласки. Вязинцев ответил ему, что-то вроде, не завидуй, и ободряюще похлопал по плечу, пожелав удачи в грядущей битве. Цофину тоже нравилась Сашка: красивая, молодая, умная. Ещё и секретом каким-то обладала, поэтому так быстро и вошла в круг любителей Громовских книг. Только вот, Женечка был умным еврейским мальчиком, и понимал что он уже много лет как не юноша. Не было у него той храбрости как у Вязинцева, которому было всё равно что о нём подумают, связавшемуся с такой молодой особой. Да и Широнинцы приняли её легко, она сразу пригляделась ему, их Библиотекарю, поэтому проблем не было никаких. Иногда, Вязинцеву казалось будто бы она шпион, да только вот, уж слишком и она его любила. Смирился Максим Данилович, и решил что если уж и предатель она, то хотя бы эти, последние дни он провёл счастливым и влюбленным человеком, с любящей девушкой под боком. Дверь широко распахнулась, Шульга тяжёлым шагом прошёл к пьедесталу и поднял руку вверх, прося внимания. Рядом с ним сразу встали Лагудов и Марченко. Все читальни сразу умолкли и посмотрели на них. — Дело нам предстоит сложное. Мы должны одержать победу в этой битве. И только нашим единством мы сможем добиться успеха. Желаю нам удачи, товарищи. И да хранит нас всех Господь. Речь приняли двояко: товарищи атеисты повели бровями, те кто не боялся заявить о своей вере, перекрестились. Среди них была и Сашка. Шульга улыбнулся: для неё он и сказал эту фразу, знает же что в Бога верит и крестик носит. Видел он её как-то, даже в храме, на воскресном богослужении. Тогда то у него и щёлкнуло, пойти в семинаристы. И пошёл. Только бы Скокову привлечь. Получилось даже, частично, стало проще с ней общаться: общих тем стало больше. Она даже зауважала его, и сейчас, смотрела с неподдельной гордостью. Ещё не все поняли то, что сейчас уже можно практически беспрепятственно верить. Он же понял и не боялся. Ради неё. И она ценила это, только вот любила другого. Этот, другой, её дорогой и ненавистный Шульгой Вязинцев тоже осенил себя крестным знамением и даже поклонился невидимому образу. Сашка качнула головой: только, всё ли она правильно делает? Сомнение начало есть её последние дня три, только вот она всё списывала на его волнение из-за предстоявшей битвы, и на её беременность. Беременность, о которой никто кроме неё не знал. Ну, почти, если не считать Марата Андреевича Дежнева, семейного врача Широнинской читальни, которому Сашка и обратилась когда ей неожиданно стало плохо. Под суровым запретом, Дежнев держал эту информацию, но никак не мог её убедить не участвовать в бою. Поэтому, клятвенно заверил, что непременно будет защищать эту юную особу. Что он и делал с самого первого дня когда та переступила порог их читальни. Поэтому, Марат Андреевич и не одобрил грядущего поступка Максима Даниловича, когда тот, после кровопролитной и жестокой битвы, променял молодую Скокову на не помнящую себя Селиванову. В голове этого не укладывалось, ему хотелось отделать своего библиотекаря как следует, вбить ему в голову что тот скоро станет отцом, но не мог. Узы обещания стали крепче. Когда Скокова пришла к Вязинцеву, спустя две недели проведенных на зализывании ран в больнице (куда Вязинцев ни разу не пришёл, а Марат Андреевич внеурочно дежурил, чтобы быть поближе) и обнаружила его новый интерес в виде потрёпанной Маргариты... — Сашка... Здравствуй. Мне сказали что ты ещё тяжёлая... В больнице. А это вот Рита. Она была в Доме Моховском. Не помнит почти ничего о себе. Книгу Памяти ей читаю, вот. То молча взяла свою дамскую сумочку и покинула пытающегося оправдаться Максима. Правда, тот горевал недолго, уже успев привыкнуть к нуждающейся в его помощи Рите. Читальне он ничего не счёл нужным объяснять. Да и они не расспрашивали. Почти все видели как Максим Данилович выхаживал Маргариту пока его девушка лежала в больнице в тяжёлом состоянии, а потом сбежала к нему под покровом ночи. За что и получила порцию нравоучений от Дежнева. Только... Едва столкнулся тот с её пустым взглядом: сразу умолк. — Ушла я, Марат. Ушла. — И куда теперь? Врач не расспрашивал подробностей. Сам ни раз пытался Максима Даниловича вразумить, да тот не сильно слушал. Мол, Сашка под присмотром в больнице, хоть и тяжёлая, а этой помощь нужна. Кто ж знает как да ней там будут приглядывать, то ли дело сам Максим, да и книгу Памяти ей почитает. — В бега. Заявление о уходе моём, из читальни, Шульге передашь. А я в Сибирь куда-нибудь, подальше только отсюда. И ведь подалась в бега. И дитя, чудом пережившее в её утробе Невербино и его последствия, родилось крепким и здоровым. Мальчишка был излишне похож на своего непутёвого папашу, что променял любовь на нужду. Вот так и недолго продлилось, вечное Вязинцевское не отдам.