Часть 6

      Зои Мизуки никогда не любила Колибрио. Обычный, непримечательный и такой ненавистный городишко: куда ни глянь, издали обязательно виднелись уже до тошноты надоевшие тёмные и страшные верхушки елей на фоне почти всегда серого, затянутого тучами пасмурного недоразумения вместо неба; одинаковые кафе, изредка обновляющие свои блюда в меню, одни и те же лица повсюду, которые постоянно плели гнусные сплетни... И всё это вдали от нормальной цивилизации, посреди целого нигде, именуемого лесом с владениями в сотни гектаров.       Она могла родиться в шикарном мегаполисе Токио и жить в роскошной квартире отца. Она могла родиться там и стать высшим звеном общества, она могла быть перманентно богатой наследницей огромного состояния...       Или всё-таки не могла?       Потому что отец, как только она родилась в том самом городе мечты, отправил её и мать сюда, в эту дыру.       «Будет лучше, если она вырастет вдали от богатства, будет скромной и неразвращённой леди, не так ли, дорогая?», — наверняка сказал он что-то такое, перед тем как усадить жену в личный самолёт, при этом ни разу не взглянув на завёрнутого в пелёнки младенца, спящего на руках его некогда любимой женщины.       Эта самая «дорогая», которая панически боялась потерять его и свою золотую жизнь, могла только преданно кивать и соглашаться. Милейший муж отправлял её в захудалый городишко, чтобы она жила там в двухэтажном кирпичном домике, ходила на обычную офисную работу и воспитывала совершенно ненужного ей ребёнка, а она выдавливала из себя благодарную улыбку и пыталась не заплакать, чтобы не задеть этим собственную гордость и не поколебить уверенность мужа в том, что она идеальна.       В прошлом успешная и популярная модель-иностранка из России, светская львица, жена одного из самых богатых и желанных мужчин в Японии, проживавшая своё лучшее время в роскошной квартире с панорамными окнами, одевавшаяся только в брендовые вещи и разъезжавшая по ночному Токио на ярко-красном кабриолете, стала практически никем после рождения ребёнка. Она никогда не говорила мужу, что ненавидела собственную дочь, потому что боялась стать ужасной матерью в его глазах. Боялась, что он окончательно бросит её, оставит без денег и звонков по выходным, и она никогда не вернётся к нему обратно, не сможет снова подняться на пьедестал и ощутить приятный холод золота на теле.       Но разве глупенькая малышка Зои осмелилась бы сказать кому-то, что мамочка иногда бывает очень зла? Синяки умели отлично прятаться под подолами платьев, как и настоящие чувства, которые не подобает показывать культурным леди.       И только под покровом ночи маленькая девочка вырывалась наружу из-под стальных, жгучих холодом цепей маминых «не вздумай реветь» и «не позорься» и со слезами на глазах, которым, как и всегда, так и не суждено было пролиться, смотрела в небо, шёпотом повторяя миллионы отчаянных «почему», разрушая почти что мёртвую тишину дома.       Но всё это осталось в прошлом.       Сейчас она вернулась в Колибрио без матери и без отца, зато с лицемерной, как однажды выяснилось, гувернанткой и с личным водителем и по совместительству телохранителем — молчаливым лысым японцем со шрамом на левом полуслепом глазу, который в прошлом, как думала Зои, наверняка был якудзой.       Это была чистая правда — Зои Мизуки ненавидела Колибрио всей душой. Ненавидела настолько, что уехала с матерью в Токио, опрометчиво решив начать жизнь с чистого листа, грезя богатой жизнью и загадочной личностью отца.       Но вот она снова вернулась к горьким истокам, из которых так отчаянно желала выбраться, да и что уж скрывать, до сих пор считая, что «Зои Мизуки плюс Колибрио равно ноль процентов совместимости, желаете ли попробовать другую пару?».       Её возвращение подкреплялось двумя причинами.       В первую очередь, это та правда, с которой Зои столкнулась, встретившись с отцом, которого удавалось видеть только на фотографиях и слышать его голос в телефонной трубке матери (он никогда ей не писал и не звонил). Ни объятий, ни улыбки или тепла в голосе она не получила. Только хмурые замечания: «Чёрный лак на ногтях не подобает леди, стирай немедленно», «твой японский всё ещё не идеален» и тому подобные.       А на следующий день её, успевшую понять абсолютно ничего, отправили в закрытую школу-интернат для девочек, отобрав телефон и косметичку. Грубо говоря, родители избавились от корня всех проблем, как только этот корень стал повзрослевшим, а значит удобным, снова воссоединившись вместе. А Зои ждал целый год мучений в Академии для дочерей политиков, бизнесменов, дипломатов и профессоров известных университетов, где каждая ученица была сама за себя. Потому что это место сопровождалось строжайшими правилами, обязательной, жутко некрасивой формой и даже только двумя видами приемлемой причёски: либо две косички, либо каре. Любая косметика, даже блеск для губ, была запрещена, так же как и украшения, пирсинг и маникюр. В Академии была невкусная еда, надзирательницы, уроки с утра до вечера и отбой в девять. А ещё были наказания... Только с разрешения родителей, конечно, и у Зои такой документ был подписан. «Если ты вылетишь или будешь позорить нас — отправишься в более ужасное место», — прошипела ей мать на ухо, во время показного прощального объятия перед любимым мужем.       Зои целый год не могла выйти из так называемого «состояния несостояния». Она уехала из родного города, бросила всё и всех ради собственной мечты — розовых очков, заслонивших ей здравый рассудок. И чем она вообще думала, когда отправилась к тому самому отцу, который ни разу в жизни ей не позвонил? С матерью, которая не хотела её рожать? Зои Мизуки считала себя самой последней дурой с того самого момента, когда ехала в такси, направляясь в Академию. Ведь всё, что она могла делать в этой ситуации — это тихо плакать от отчаяния, закрыв рот рукой. Она отдала всё... всех. Променяла на чёртову девчачью тюрьму. Отвратительное чувство собственной ничтожности и глупости теперь преследовало её всегда и повсюду.       Следующий учебный год, как это принято в Японии, всегда начинавшийся в апреле, стал её дорогой к спасению — бегством из этого ада, состоявшего из одиночества, бесконечных уроков и невозможности совершить даже маленькую ошибку. Потому что её поселили в комнату к Шинджу Ёсикаве — дочери декана экономического факультета Токийского университета.       Вторая причина вытекала из первой: она вылетела из школы.        Это был гениальный план, с осуществлением которого ей помогла соседка по комнате и по совместительству подруга по несчастью — всё та же Шинджу, «ангел-спаситель», как иногда в мыслях называла она Ёсикаву.       Исключение Зои из Академии сопровождалось большой оглаской. А всё из-за того, каким образом их с Шинджу план, разрабатываемый половину учебного года, — с апреля по декабрь, воплотился в реальность. С каким усердием они проделывали всю ту огромную работу прямо под носом у всего учительского состава и учениц-доносщиц, с какой дерзостью и смелостью в глазах они смотрели на ошеломлённую директрису после совершения своей диверсии, и как это было опасно — лазать по стенам, угонять мотоцикл и вытаскивать телефон из сейфа ночью в комнате классной.       Мотив всех этих многочисленных проделок, превратившихся в итоге в большое представление, был только один.       Да, Зои Мизуки ненавидела Колибрио, стремление вернуться в родной город было самым последним пунктом в списке её желаний, если вообще там было, но... Но она скучала по Алисе.              Дорога от дома до школы занимала двадцать минут пешком. Из-за сильного снегопада — почти тридцать.       Зои не спала всю эту ночь. В поезде она лежала, укутавшись в белую простыню по самые уши, и смотрела в незакрытое окно, в котором виднелся лишь ярко-белый диск полной Луны.       Сна не было ни в одном глазу: Мизуки сильно волновалась и переживала о том, что она скажет Алисе спустя два года разлуки. Ведь произошедшее в их последнюю встречу... было ужасно, и это ещё мягко сказано.       Зои продумывала свой план действий: как она, повзрослевшая, надушенная и красивая, подойдёт к подруге и извинится, как скажет, что сильно скучала и расскажет всю историю с вылетом из Академии. Как Алиса простит её, и они вместе пойдут в кафе или к ней домой...       Что ж, план был надёжен как ходьба по канату на высоте триста метров, а она точно не чувствовала себя кем-то вроде Пети. Нервы в очередной раз начали сдавать, но Зои сдаваться точно не собиралась. Всё-таки, она проделала этот огромный путь не ради дрожи в коленках.       Приехав в свой старый пыльный дом на такси, Мизуки сразу же побежала прямиком к себе в комнату и, немного подождав, пока Коджи-сан разберётся с электрощитком и трубами, чтобы включился свет и потекла вода, начала готовиться к школе.       Сначала она стояла под душем добрых полчаса, снова проигрывая встречу между собой и Алисой. Каждый раз после такого неловкого моноспектакля горе-актриса Мизуки в отчаянии скатывалась по кафельной стене вниз, злясь на одну четырнадцатилетнюю дурочку-японку.       Теперь на первом месте в листе желаний Зои ярко-красным горело отправление в прошлое с миссией настучать младшей версии себя по её глупой несмышлёной голове, потому что разгребать всё это ужасное недоразумение приходилось сейчас, и Мизуки не казалось, что у неё хоть что-либо вообще получалось.        Следующим этапом стали причёска и макияж, главным образом нужный для того, чтобы замазать фиолетовые круги под глазами. Подумать только: она не красилась почти что два года! Какое же было наслаждение для Зои снова ощущать себя красивой и свежей. Взглянув на время, она решила, что сможет сделать кое-что непотребное в глазах отца — покрасит ногти в любимый чёрный цвет. Ещё одной радостью для Мизуки стала собственная одежда. Конечно, её старая школа тоже требовала официальный стиль формы, но никто из учителей не следил за учениками слишком строго, и уж тем более не заставлял писать извинения на пять листов формата А4 за отсутствие герба на жилете, как это было в Академии.       Специально надев брюки (в Академии разрешались исключительно юбки) и бордовую рубашку с короткими рукавами-фонариками, она взглянула на себя в зеркале в ванной и чуть ли не ахнула от того, как, оказывается, скучала по таким обыденными когда-то для неё вещам. Финальным штрихом стали серёжки с тёмными камнями внутри и такого же цвета, как и рубашка, ободок — подарок Алисы на какой-то один из многочисленных её любимых праздников.       — О Боже, вы только посмотрите на эту прекрасную леди! — пропела Азуми-сан, наигранно восхищённо приложив свои руки в жёлтых резиновых перчатках к груди.       Она как раз драила кухню, вычищая её до блеска, когда Зои, которую чуть ли не стошнило от слов гувернантки, спустилась на первый этаж. Ну вот почему Азуми-сан начала приборку именно с кухни? Могла бы заняться этим где-нибудь в другом месте, желательно подальше, чтобы не портить Зои настроение с самого утра своими сверкающими белизной зубами в притворной улыбке. Подвалу наверняка требовалась самая скорая помощь в борьбе с пылью двухлетней давности, но почему-то Азуми-сан этого не понимала. Или не хотела понимать, потому что выводить на эмоции свою «госпожу», а потом притворяться невинной овечкой было, наверное, самым любимым её занятием.       Но сегодня Зои пообещала себе не собачиться с гувернанткой, разумно решив потратить копившиеся всю поездку эмоции на другое дело — встречу с лучшей подругой, поэтому приторно улыбнувшись Азуми-сан в ответ, она отвернулась и пошла дальше, к прихожей.       Бросив взгляд в проём гостиной, она увидела массивную фигуру Коджи-сана в глубине комнаты. Он расслабленно устроился в большом коричневом кресле с газетой в одной руке и с дымящимся кофе в другой и явно не собирался помогать женщине с уборкой, поэтому Зои невольно прониклась к нему искренним уважением. Мужчина тоже взглянул на Мизуки и одобрительно хмыкнул, и этот звук для неё оказался в разы приятнее сладостных речей Азуми-сан.       — Сегодня я не смогу отвезти вас в школу. Пока что у меня нет машины, — произнёс он своим басистым голосом по-японски, обращаясь к Зои. — Я сейчас закажу вам такси...       Он, отложив газету на колени, уже потянулся к телефону, лежавшему на маленьком столике рядом с креслом, как вдруг Мизуки остановила его, чуть ли не крикнув:       — Я хочу прогуляться!       Мужчина с подозрением взглянул на девушку.       — Вы уверены? Там сильный снегопад, — он кивнул на запыленное окно, за которым виднелись лишь быстро мелькавшие хлопья снега.       Мизуки, стараясь не спасовать под пристальным и испытующим взглядом грозного «якудзы», кивнула как можно увереннее.       Ей было крайне всё равно, какая погода была сейчас за окном: снег, град, дождь... да хоть чёртово извержение вулкана, она ни в коем случае не могла упустить шанс, наивный и маловероятный, конечно, но всё-таки шанс, — встретить Алису по дороге в школу было бы благословением свыше. Так ведь было бы в разы проще извиняться — без лишних глаз и в тихом месте. И она бы, наверное, смогла наконец-то проплакаться. Зои, со своим горьким опытом, не раз и не два подмечала, что по-настоящему лить слёзы могла только при Алисе. Или из-за неё.       Коджи-сан снова хмыкнул, на этот раз с явным оттенком неодобрения, но спорить не стал. Зои поблагодарила его и, развернувшись, в два шага добежала до прихожей, где в спешке застегнула на себе чёрный пуховик, натянула сапоги и выбежала за дверь, крикнув по-японски звонкое: «До свидания!».       Улица встретила её ужасным холодом и снегом, бившим прямо в лицо. Но это всё было совершенно не важно! Зои шла быстрым шагом, невольно улыбаясь и нервничая, одновременно предвкушая такую долгожданную встречу, но в то же время боясь её.       Сейчас, после всей этой бессонной ночи, потраченной на тяжелые думы, она была уверена, что Алиса её простит. Несмотря на то, что у них никогда не было таких сильных ссор как та, последняя... Да что уж обманывать, у них никогда не было ссор за те два года дружбы. Ни одной.       Улыбка с лица быстро пропала от этого осознания, и Зои с беспокойством прикусила нижнюю губу, да так сильно, что выступила кровь. Привкус железа был отвратительным.       Алиса обязательно её простит, но сможет ли это сделать сама Мизуки?              В классе как было всегда шумно. Несколько ребят бегали по рядам, не нарочно толкая одноклассников, сбивая пеналы с парт и гремя стульями, пара девочек, стоя у окна, снимала видео на телефон под надоедливую попсовую мелодию. Ещё одна стайка девчонок собралась на задних партах, громко смеясь и обсуждая какой-то новый фильм.       Зои поморщилась, услышав доносившийся из классной комнаты гомон уже из коридора, в котором так же, как и в кабинете, носились дети разных возрастов: от малышей-пятиклашек до внушительных размеров старшеклассников, преимущественно мальчишек. Девочки же занимали чуть-ли ни все подоконники, негромко переговариваясь с телефонами в руках. После Академии, конечно, небо и земля, но проблема заключалась в том, что даже в этой своей старой школе, без строгих правил и с такими вот шумными переменами, она не чувствовала себя на своём месте.       Тревожность развивалась в геометрической прогрессии с огромной скоростью ещё и потому, что Мизуки не встретила Алису ни по дороге в школу, ни в раздевалке, ни в коридоре. Сплошь незнакомые или попросту забытые лица, иногда смотревшие на неё слишком пристально, с интересом. И это неимоверно бесило Зои, заставляя её нервничать только сильнее.       Даже друзей Алисы не было видно, хотя они обычно любили таскаться по коридорам, а иногда даже предпочитали побегать, вызывая у Зои некое чувство превосходства над ними. Потому что она, к примеру, никогда бы не позволила себе гоняться с кем-то по лестницам, получая нагоняи от учителей. Ужас же, как неприлично! Да и если бы мама узнала о подобном «девиантном», как она любила выражаться, поведении со стороны дочери, то ей бы определённо не поздоровилось. Поэтому такая некультурная практика друзей её подруги стала одной из многочисленных причин в списке «Почему я могу дружить только с Алисой». Кажется, составлять списки в голове было чем-то вроде её хобби...       Стоп.       И ещё раз стоп.       Робинсон и Леруа.       Она как-то забыла о них. Почему-то до этого самого момента не осознавала, что прежде чем она подойдёт к Алисе, должна будет встретиться с этими двумя.       И если подруга её простит и поймёт, если Мизуки сможет рассказать Алисе о своих диких похождениях в закрытой японской школе, то этим самым на «Б» — ни за что и никогда! Да и они наверняка не захотят её слушать: сразу же примутся кричать, махать руками, как дикари, если не начнут вытворять что похуже. А от них можно будет ожидать всего, что только угодно, Зои это знала как никто другой.       Что ж, это отлично! Просто шикарно, два на «Б» в очередной раз испортят ей всё.       Стресс всё больше и больше охватывал сознание Зои, накатывая гигантскими волнами, пока она медленно, почти что на негнущихся ногах, шла к злочастному кабинету. С каждым шагом, теперь дававшимся ей с трудом, она сильнее закусывала нижнюю губу.       Мизуки, остановившись на полпути, судорожно подумала о том, что, возможно, может быть будет лучше прогулять первый урок. Так она сможет ещё раз как следует собраться с мыслями и настроиться на победу. И никакие «Б» ничего ей не испортят! Она уже почти развернулась, кивнув сама себе, приободрившись, как вдруг учитель — высокий мужчина с проступающей сединой в густых каштановых волосах и в очках с полупрозрачными полосатыми дужками — с крайне задумчивым выражением лица показался в дверном проёме класса и уже было собирался закрыть дверь из-за приближающейся шумной трели звонка, который должен был прозвучать с минуты на минуту, но, как некстати для Зои, увидел её саму и буквально просиял.       — О! Я уж подумал, что ты только завтра придёшь.       Зои вымученно улыбнулась ему в ответ и тут же поморщилась от резкой колющей боли. Она слишком долго и слишком сильно кусала губу, и из-за этого она пошла трещинками и немного опухла. Неприятные ощущения, как и вся ситуация в целом.       «И не из такого выбирались, так ведь?» — подумала Зои, пытаясь придать себе уверенности хотя бы в мыслях.       Учитель тем временем, поправив очки на переносице, ещё раз обратился к ней, помахав рукой в сторону себя и класса.       — Я тебя снова представлю, ладно? У нас много новых ребят в классе, так что...       Мизуки кивнула, обхватив лямку рюкзака на плече крепче, и неестественным дробным шагом потопала в кабинет.       Живот резко свело от накатившего снова волнения вперемешку с предвкушением.       Изменилась ли Алиса? Какая будет её первая реакция, когда они столкнуться взглядами? А Зои что скажет при своей приветственной речи?       Всё ли будет хорошо?..       — Класс. Класс! — прикрикнул учитель, стукнув по столу корешком книги, чтобы каждый ученик, до этого занимавшийся своими делами, потонув в общем гаме, обратил на него внимание. — У нас пополнение в балагане: ваша новая, но старая одноклассница.       Он усмехнулся, видимо, пошутив сам с собой, и повернулся в сторону дверного проёма, кивнув с добродушной улыбкой, подбадривая мнущуюся на входе Мизуки.       Бет и Билли, сидевшие за одной партой, до этого болтали и громко смеялись, потому что параллельно с разговорами вместе играли в одну нашумевшую совсем недавно игру на старом, уже потрескавшемся серебристом телефончике Билла. Сейчас они, всё ещё невольно улыбаясь, выключили телефоны и заинтересованно уставились на дверь в ожидании новой одноклассницы.       Когда они увидели входившую в класс Мизуки, то сначала не поняли, что происходит, и почему для них всё это подсознательно выглядит странно.       Зои Мизуки.       Они были уверенны, что раньше эта девочка училась с ними, но между ними всегда была некая необъяснимая вражда, которая состояла только из редких стычек и постоянных колкостей. Ни Билл, ни Бет никогда не общались с ней по-настоящему, а когда она уехала — и вовсе забыли. Но сейчас её сжавшаяся, чуть сгорбившаяся фигура вызывала в них странное и будто очень далёкое, почти что неощутимое чувство злости вперемешку с печалью, однако они не понимали причину этого, удивлённо переглядываясь с немым вопросом.       Зои Мизуки растерянно смотрела на них двоих и, кажется, задавала широко распахнутыми глазами какой-то вопрос тоже.       — Ну, давай, Мизуки... Мизуки?       На второй раз после того, как учитель её окликнул, Зои, будто выдернутая из транса, ойкнула и перевела встревоженный взгляд с друзей её подруги на учителя, удивлённо поднявшего брови, а затем уставилась на усевшихся за парты одноклассников, ожидавших чего-то... Чего же? А, точно, она должна представиться. Прям как Алиса тогда... А где она вообще? Почему её нет? Болеет, что-ли? Тогда стоит ли Мизуки наведаться к ней домой и не будет ли это странно?       — А... Я Мизуки. Ну, Зои. То есть, меня зовут Зои Мизуки. Вот... — она неловко рассмеялась, сама не понимая, почему смеётся, и потёрла вспотевшей ладошкой шею, борясь с желанием снова закусить губу. — Я тут уже училась раньше, а потом уехала. Но сейчас снова здесь. Вы видите, да.       Она снова замолчала, в очередной раз оглядывая класс в надежде, что лучшая подруга действительно изменилась почти до неузнаваемости и с первого взгляда она просто её не заметила, но нет — Алисы не было в этом классе вообще.       Учитель хотел было что-то сказать, но раздалась громогласная и крайне неприятная для ушей трель звонка. Мизуки стала рассматривать свои лакированные чёрные туфли, ощущая, как щиплет глаза. Только бы не заплакать, только бы не заплакать... Зои, зажмурившись так сильно, что стали виднеться яркие искорки, поняла, что безжалостная паника уже обволокла её всю: болела душа, щемило в сердце, а дыхание участилось.       Она так надеялась, что встретит Алису именно сегодня и именно сейчас... Все нервы ни к чёрту! И ради чего?..       — А, скажите, пожалуйста, — обратилась она к учителю сразу же после того, как звонок перестал гудеть, и она, взяв всю волю в кулак, постаралась собраться, — Алиса Вишневецкая в другой класс перешла, что-ли? Или она болеет?       Учитель снова поправил съехавшие с переносицы очки и недоуменно посмотрел на девушку сквозь линзы.       — А она из какой параллели? Я плохо запоминаю имена детей классами младше ваших.       — Но... Она же с шестого класса у вас училась, со мной вместе. Такая невысокая и светленькая, с каре...       Паника начала подступать к горлу. Зои ничего не понимала.       Она ещё раз, но теперь уже гневно, уставилась на притихших Робинсон и Леруа. Зои ждала от них ответа, но они, видимо, не собирались с ней разговаривать. Вот же!..       Они делали вид, что ничего не понимали и просто издевались над ней? Но почему тогда с лица Робинсон пропала улыбка, и она нахмурилась, всматриваясь в лицо Мизуки, будто пыталась найти в нëм что-то, а Леруа растерянно тëр запястье, уже не веселясь тоже?       Это не было похоже на шутку.       Мизуки захотелось, чтобы всё, произошедшее в школе, оказалось обычным бредовым сном, и сейчас, когда она ущипнет себя и распахнет глаза, — окажется в поезде, снова услышит этот успокаивающий мерный стук колёс и увидит яркую луну из незашторенного окна.       Или ещё раньше, переместиться на пару лет назад. Проснётся каким-нибудь обычным будним днём в седьмом классе, пытаясь отключить дурацкий будильник, и нехотя поднимется с постели, чтобы отправиться в школу, где её обязательно будет ждать Алиса...       Почему учитель не помнит её?       — Насколько я знаю, — подал он голос неуверенно, и Зои, встрепенувшись, повернулась к нему, — в вашей параллели нет учениц с именем Алиса... Ты, может, путаешь что-то?       — Нет, я всё правильно сказала... — Мизуки изумлённо хлопала глазами и совершенно, абсолютно ничего не понимала.       Повисло недолгое, но какое-то слишком неловкое молчание. Зои, нахмурившись, снова закусила губу, пытаясь сообразить, что здесь, черт возьми, творилось. Мизуки уже начало казаться, что биение её сердца, как-будто у зайца, загнанного в тупик на охоте, слышали абсолютно все. А всё из-за вопроса, который заставлял её лихорадить вот уже пять минут без остановки.       Где Алиса?       — Ладно, все разговоры после урока, — выдохнул учитель, а затем встал, обвëл взглядом класс и с задумчивостью продолжил:       — Так, сейчас мы тебя куда-нибудь посадим... А, вот!       Её усадили за последнюю парту с мальчиком, которого она не знала. Одноклассник ленивым взглядом обвёл новую соседку, которая как-то слишком резко достала из сумки тетрадку с пеналом и, со скрипом отодвинув стул и сев, тут же принялась нервно потрясывать ногой. Мальчик отвернулся, тут же потеряв интерес к Зои, и, чуть прикрыв глаза, подпëр кулаком подбородок, пытаясь вслушаться в монолог учителя про иксы и игреки.       Мизуки же сейчас думала об алгебре в последнюю очередь. Она, убедившись, что учитель со своего ракурса не может видеть, что лежит у неё на парте, достала свой чёрный, уже старенький телефон из кармана рюкзака. Гаджет, с того момента, как был конфискован матерью перед самым отъездом в Академию, заряжался как минимум ноль раз, потому что сразу же после сдачи был сброшен в самый дальний угол самого дальнего ящика и благополучно забыт всеми.       Зои смогла зарядить его только в аэропорту, и даже удивилась, что тот всё ещё сносно функционировал. Симка уже давно заблокировалась из-за бездействия, поэтому она не смогла зайти ни в какой из мессенджеров, и это очень сильно расстроило Зои — она не могла больше прочитать ни одну из своих старых переписок.       Сейчас в её голове ярко-красным вопросительным знаком мигал и истошно вопил, словно сирена, ответ учителя, потому что она вообще не могла найти ему никакого объяснения, даже самого бредового, а отсутствие под рукой номера Алисы делало ситуацию в разы ужаснее. Как и понимание того, что после урока придётся подходить к двум на «Б» и, стараясь не сильно шмыгать носом, не кричать раньше времени и расспрашивать их, куда, чёрт возьми, запропастилась Алиса Вишневецкая.       Да что же это за чушь, в самом деле?       — Эй... — окликнула она своего соседа по парте, стараясь успокоить дрожь в пальцах. — Эй!       Мальчик, вынужденный оторваться от решения примера, раздражённо нахмурился и крайне шумно выдохнул, но всё-таки отложил ручку и, повернувшись, спросил:       — Чего?       — Ты давно тут учишься?       Одноклассник нахмурился ещё сильнее.       — Если ты хочешь поболтать, то давай после урока, я сейчас занят, как видишь.       Мальчик, посчитав разговор завершённым, хотел было продолжить свой пример, и уже, отвернувшись, занёс остриё ручки над тетрадным листом, когда Зои резким движением схватила его за запястье, заставляя вновь повернуться и черкануть по бумаге синей пастой размашистой линией.       — Отвечай на вопрос, — в её шёпоте прорезались стальные нотки, и она сильнее сжала его руку через синюю ткань мятой рубашки.       Весь её вид сейчас, в полумраке кабинета, казался диковатым: чёлка, так любовно накрученная утром, совсем сбилась, превратившись в гнездо, нижняя губа слегка кровоточила, широко распахнутые чёрные глаза неестественно мерцали в отражении экрана телефона, а грудь часто вздымалась, будто девушка только что пробежала стометровку.       Одноклассник неуверенно сглотнул, теперь больше переживая не за недописанный пример в тетради, а за себя.       — Ну... Я в прошлом году перешёл сюда.       — Так ты наверняка должен знать Алису Вишневецкую, она училась... учится в этом классе.       — Не учится.       — Что? — Зои снова захотелось, чтобы ей это послышалось. Она ещё сильнее надавила на руку, из-за чего мальчик поморщился.       — Нет у нас такой ни в классе, ни в параллели. И не было.       Видимо пора было записываться к сурдологу, потому что как вместо «да, знаю её, она приболела, скоро вернётся» Мизуки услышала это недоразумение?       Что. За. Чёрт.       Она резко отпихнула от себя руку зашипевшего одноклассника, ошарашенно уставившись в его глаза. Мальчик, видимо уже заклеймивший Зои той самой не от мира сего одноклассницей, отодвинулся на пару сантиметров подальше, и, буркнув тихое «сумасшедшая», снова уткнулся в тетрадку.       Нет, это не поддавалось ни логике, ни чему-либо другому. Это было уже слишком.       В каком это, чёрт возьми, смысле Алиса никогда не училась здесь?       Зои боязливо задумалась, точно ли она вернулась в свою школу, но, вспомнив глупые недоумённые лица Робинсон и Леруа, со свистом выдохнула.       Она точно была в той же самой школе и в том же самом классе. Учитель был всё тот же, как и одноклассники. Как и всё в Колибрио, который практически никак не поменялся с момента её отъезда, разве что был ярко украшен к праздникам.       А может быть, это и вправду был сон? Ужасный, страшный кошмар, от которого следовало побыстрее пробудиться? Мизуки, закусив губу, убрала левую руку от лица, а затем с силой захватила кожу на тыльной стороне правой руки пальцами чуть выше запястья, чтобы как следует ущипнуть себя.       А затем ещё раз, и ещё. Кожа покраснела и неприятно загудела, сразу же намекая на будущий синяк и на всю реальность происходящего.       — Чёрт... — ошеломлённо прошептала Зои, смотря на свою руку ничего не понимающим взглядом. — Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт...       Странная мысль прокралась ей в голову: а вдруг Алисы не... Да что за бред, это невозможно! Она же пересматривала их совместные фото в аэропорту и в поезде, помнила до мельчайших деталей каждое!.. Но Зои, всё равно повинуясь этому непонятному порыву, дрожащими пальцами ткнула в иконку галереи на телефоне.       Ладно, сейчас она в очередной раз увидит всё то, что снимала когда-то на камеру и сможет немного успокоиться, хотя бы понимая, что Алиса есть.       — Так, перед вами на экране восемь систем, я хочу, чтобы вы распределили их по способам решения на четыре группы, а затем мы реши...       Монотонный голос учителя, стоявшего у проекционного экрана, на котором отображался один из слайдов большой презентации урока, с уравнениями и подбадривающими картинками, резко прервался шумом на последней парте.       Зои, поднявшись так резко, что стул с грохотом упал на пол, сейчас стояла, оперевшись о столешницу и, тяжело дыша, смотрела на свой телефон, как будто он был чем-то чужеродным и страшным. Ужас застыл в её широко распахнутых удивлённых глазах.       Сосед по парте, как и все в классе, ошарашенно обернулись на звук, испугавшись. Бетти схватила Билла за рукав рубашки, в очередной раз переглянулась с ним и спросила неуверенным шёпотом: «Что с ней?». Билли, сморщившись, лишь покачал головой.       — Зои? — наконец окликнул её учитель. — Что случилось?       — Я... — голос Мизуки вдруг стал тихим и охрипшим. Она наконец подняла голову и, схватив телефон подрагивающими пальцами, уставилась за плечо учителя, на доску, избегая зрительного контакта. — Мне нехорошо. Можно я дойду до медпункта?       — Так, давай-ка я тебя проведу, что-то ты и правда сильно побледнела...       Он уже направился к ней, как вдруг на полпути Бет окликнула учителя, тоже встав.       — Мы с Биллом хотим провести её, а вы продолжайте урок.       Билли удивлённо уставился на подругу. Они о таком сейчас не договаривались, тем более мама строго-настрого запрещала пропускать уроки алгебры, но если Бет хотела расспросить Зои о... о чём-то, Билли сам не знал, о чём, но это почему-то обязательно было нужно сделать, то момент был выбран хороший — чтобы без лишних ушей и глаз.       Учитель остановился, скептически подняв бровь.       — Если вы хотите пропустить подготовку к проверочной, то я вынужден...       Бет повернулась к Билли, выпучив глаза, и дёрнула бровями, призывая друга к какому-нибудь действию.       — Зои... она наша подруга, мы за неё... э, волнуемся, — сказал он, резко встав со скрипнувшего стула. — Разрешите, пожалуйста, проводить её...       — Да, продолжайте урок, — неожиданно для всех подала голос Мизуки, слегка улыбнувшись. — Пускай друзья меня проводят.       Учитель помялся ещё пару секунд, но всё-таки сдался.       — Только осторожно. И быстро. Отвели к медсестре и обратно сюда, поняли?       Бет и Билли, уже направлявшиеся к Зои, одновременно кивнули.       Они хотели было подхватить её за руки, но она злобно шикнула на них и на подрагивающих ногах пошла вперёд сама. Бетти и Биллу ничего не оставалось, как последовать следом и неловко улыбнуться учителю напоследок, прежде чем прикрыть дверь класса и оказаться в пустом тихом коридоре.       Пройдя какое-то время в молчании, сопровождаемом немыми переглядками двух друзей, Зои резко затормозила, из-за чего они чуть не врезались ей в спину, и так же резко обернулась.       — Что за чёрт? — прошипела она с искрящейся злобой в голосе. Покрасневшие глаза метали молнии, волосы растрепались, а кулаки были сжаты так сильно, что ногти больно впивались в кожу, но Мизуки этого совершенно не замечала. Другая боль, душевная, сейчас заглушала всё остальное. — Что тут происходит, я спрашиваю?       Её голос наконец сорвался на хриплый крик, и Бет с Биллом одновременно отшатнулись, испуганно уставившись на одноклассницу.       Молчание продлилось ещё с минуту.       Где-то вдалеке послышался звук цокота каблуков, но и он растворился в тишине.       Зои дышала неровно и часто, кулаки подрагивали, как и коленки, но весь её вид был крайне воинственным и отчаянным, из-за чего Бет покрылась мурашками, а Билли напрягся.       — Ты что-то знаешь, — наконец оборвав молчание, тихим голосом, почти что шёпотом, медленно произнесла Элизабет, — а мы этого не помним, я права?       Билли удивлённо перевёл взгляд с Мизуки обратно на подругу. И тоже это понял. Странное чувство, преследовавшее его с самого утра, всё-таки было не просто забытым кошельком или несделанной домашкой по английскому. Это было нечто другое, гораздо больше, и от этого страшнее.       — Как же вы не помните... — Зои всхлипнула, явно больше не выдерживая, и хрипло крикнула. — Как вы могли забыть Алису?       По коридору эхом разнёсся гул. Мизуки смотрела на них злобно, исподлобья. Слёзы катились по её белым щекам и затекали в болезненно красные губы, дрожащие от отчаяния и совершенного непонимания происходящего.       — Алису? — Бетти и Билл сказали это одновременно, с одинаково-растерянными лицами.              Когда Бет проснулась этим утром от надоедливого шума будильника, её настроение по шкале от одного до десяти стремительно опустилось до отрицательных чисел, а затем, не останавливаясь продолжило набирать обороты.       Сегодня, в это морозное тёмное утро, она как никогда понимала Билла и его ненависть к школьным будням, — хотелось лежать и не шевелиться в объятиях любимой кровати и проспать примерно до обеда, чтобы потом весь день быть счастливой и бодрой наверняка. До каникул оставались считанные дни, а для школьников это означало либо предвкушение праздников и забивание на учёбу вообще, либо выжимание оценок из последних сил и беготня хвостиком за учителями. Первое Бет нравилось куда больше, а вот её родителям... Что ж, вставать всё-таки пришлось.       Сбросив с себя одеяло и сев, Бетти лениво почесала поясницу, выглядывавшую из-под задранной на спине майки. Настольная лампа всё также горела и мягким светом озаряла кровать, саму Элизабет и аккуратную светлую тумбочку. Взгляд по привычке упал на фотографию дня рождения, как обычно демонстрируя двух довольных друзей: саму именинницу и Билла. Он тогда, кажется, рассказывал ей о каком-то фильме и бессовестно крал картошку-фри.       Бет резко убрала руку со спины и, сама не зная зачем, всё ещё немного погружённая в дрёму, взяла рамку в руки. Она не до конца понимала, что её смущало в фотографии, вид которой ей доводилось лицезреть каждый божий день, — наверное мозг ещё не полностью включился, или вот этого пятнышка на стекле точно не было. А может, наконец-то стоило сменить обычную деревянную рамку на какую-нибудь более привлекательную?       Ещё с минуту Бетти, зевая, сонно осматривала фотографию, крутя её в руках. Второй будильник снова зазвенел, заставив окончательно встрепенуться и тихо ругнуться на собственный ни в чём не повинный телефон, просто выполнявший свою работу.       — А впрочем... — вздохнула она, так и не добившись никаких ответов от своего медленно функционировавшего серого вещества, и, поставив фото на его законное место, рывком встала и поплелась к двери.       Скрип заставил Бет невольно вздрогнуть и испуганно выдохнуть. Она, шаркая в своих потёртых тапочках в виде розовых кошек дальше по коридору, мысленно решила, что нужно будет обязательно сказать папе о жутко скрипящих петлях, чтобы он как можно скорее смазал их. Но затем новая мысль будто ударила ей в спину (или в голову, тут уж как посмотреть): она точно об этом уже думала, когда...       Когда?       Бетти остановилась у самой двери в ванную. Пальцы уже лежали на холодной круглой ручке, когда она, нахмурившись, задумалась снова. Странное чувство дежавю охватило её сознание.       Фотография и дверные петли. Холодок пробежал по спине — что-то во всём этом было не так...       — Нет, это правда странно, — чуть наклонив голову, прошептала она, глядя на свои пальцы на ручке. Они принялись отбивать быстрый беспокойный ритм.       Странно…       Но неожиданно в её сознание плавно вклинилось внезапное чувство спокойствия и умиротворения, которое разом вытеснило и испуг из-за скрипа, и ощущение неправильности фотографии на тумбочке.       Этот внутренний покой, осознала Бет, глядя в упор на серебряный кругляшок ручки, мешал думать, мешал работать её шестерёнкам как следует, заставлял испытывать только сонливость и какое-то непонятное желание просто махнуть рукой на все её странные жутковатые доводы. Пальцы на ручке, до этого уже успевшие начать отбивать скоростную чечётку, замерли.       И она, не до конца понимая, почему так, решила: ну и что с этого? Может, всего-навсего приснилось что-то связанное с дверьми и рамками, да и сонливость ещё не до конца ушла, а Бет всегда знала, что утром она могла функционировать только на примитивной стадии эволюции, делая всё лишь на рефлексах и по привычке. Так зачем о чём-то заморачиваться, если несоображающий мозг не смог бы дать ни одного, даже самого нелогичного, ответа?       Чувство неправильности происходящего растворилось, не оставив за собой даже лёгкого остатка. Бетти резко стало хорошо и даже весело, и она, улыбаясь сама не зная чему, да и не отдавая себе никакого отчёта по этому поводу, с деловитостью повернула уже потеплевшую ручку, чтобы затем пройти в ванную комнату и хлопнуть за собой дверью.       Просто приснился какой-то сон. Да, про деревянные рамки и петли.              — Привет, — с улыбкой сказала Бет другу, вешая свой рюкзак на крючок. Но тот, по всей видимости, совершенно её не слышал.       Билли лежал на парте, используя свою левую руку как подушку, и без зазрения совести спал. Бет, закатив глаза, нарочито громко отодвинула свой стул и плюхнулась на него, стукнув локтями по парте. Билли, вздрогнув, резко поднял голову и начал озираться по сторонам, щурясь.       — Уже урок? — пробормотал он, зевая.       — Рот закрой, а то муха залетит.       Она хлопнула Билли по плечу, и он, видимо только сейчас окончательно проснувшись, выпрямился и повернулся к подруге вполоборота.       — Сейчас зима — мух нет, — ответил Билл с улыбкой. — Привет.       — Всю ночь играл?       Бет смотрела на друга испытующим взглядом, наигранно сощурившись и нахмурив брови.       — С чего ты взяла?       — Твои мешки под глазами такие же синющие, как эта толстовка, — она ткнула Билли пальцем в плечо и усмехнулась, когда он зашипел. — И как тебя в таком виде только в школу пускают?       — Ай! С ногтями нечестно.       — Не увиливай от темы. Во что играл-то?       — Да не играл я, говорю же! Там другое…       Бетти закатила глаза.       — Ну?       Билли разом смутился и покраснел. Бет, крайне удивлённая таким поведением друга, подалась вперёд, качнувшись на стуле. С каждой секундой этого неловкого для Билли молчания, которое он проводил, стараясь не смотреть на подругу, но чувствуя на себе её широкую заинтересованную улыбку, он становился всё краснее и смущённее. И вот надо же было проболтаться...       — Да ничего особенного. Просто переписывался, поэтому только под утро заснул.       — Переписывался, значит, — ухмыльнулась Бетти. — И с кем же?       — Да какая разница? — вспыхнул Билл, но, встретившись с весёлыми глазами Элизабет, в которых поблёскивали озорные огоньки, так же быстро остыл, снова смешавшись. Он неловко потёр шею, поправил сбившийся капюшон толстовки, и ещё немного помолчав, всё-таки пробормотал:       — С одной девочкой.       — Да ну?! — Бетти чуть ли не упала со стула, сильно качнувшись от удивления. — Ну даёшь! А где ты её нашёл?       Билли нахмурился.       — Не помню... Да и поздно уже было, она вроде мне сама первая написала.       — А как её зовут?       Тут Билл снова задумался, смотря в одну точку — на свой потрёпанный жизнью пенал — а затем медленно и тихо, будто не веря в это, ответил:       — Тоже... не помню.       Он перевёл свой встревоженный взгляд на подругу и увидел на её лице такое же, как у него самого в этот момент, выражение. Странное чувство охватило их сознание.       — Вроде как-то на «А».       — Ну даёшь, — повторила Бет, тоже неуверенно, и неестественно засмеялась, почему-то испугавшись смятения на лице друга. — Даже имени её не помнишь, сердцеед.       Они снова замолчали, задумавшись о чём-то своём. Бет вспомнился эпизод сегодняшнего странного утра, Билли же пытался пробудить в воспоминаниях момент ночи, когда какая-то девочка на первую букву алфавита написала ему «привет». У обоих в груди беспокойно застучало сердце. Что-то казалось неправильным.       Бетти, будто очнувшись от забвения, снова посмотрела на нахмуренного друга. Она коснулась рукава его толстовки и осторожно произнесла:       — Послушай, может, посмотрим эту пере...       Но договорить ей не дали. В кабинет зашли двое: высокий рыжеватый мальчик в похожей толстовке, только какого-то неопределённого тёмного цвета, и мальчик пониже, более коренастый и с большими чёрными бровями, придававшими ему довольно суровый вид. Они, заметив Билла, с улыбками двинулись к нему, и уже на полпути тот, что пониже, басом крикнул:       — Братан, ты уже обновлял игру?       Билли, отвернувшись от Бет, улыбнулся им в ответ.       — Ай, блин! Я забыл.       — Инет есть у тебя? — рыжий помахал своим телефоном. — Или раздать?       — Не, не надо. Сейчас загружу, погодите.       — У тебя есть десять минут! — крикнул одноклассник, направляясь к своему месту.       — Какая игра? — удивилась Бетти, проследив взглядом, как усаживаются за свои парты одноклассники, и снова вернула взгляд на друга.       — Ты не знаешь что ли? Да в неё сейчас все играют.       — Кто «все»? А ну-ка покажи мне, — и она, уставившись в разбитый экран, посмотрела на загрузку совершенно неизвестной ей игры и фыркнула. — Впервые вижу.       Билл усмехнулся, нажимая что-то на экране. Бетти снова ткнула его пальцем в плечо, и под звонкое ругательство, пробурчала:       — Очень смешно. Говори давай название, киберспортсмен, я тоже поиграю.       Прошлая тема совершенно незаметно исчезла из их сознаний. Друзья снова погрузились в такое простое и понятное им веселье, снова отдались этим приторно-положительным эмоциям и чувствам, которые захватили их в свои сети ещё с ночи, и не собирались отпускать, всё сильнее и глубже заталкивая в тёмную пучину.              Возвращение Зои Мизуки стало самым неправильным и самым противоестественным событием в этой сладкой паутине грёз. Она лёгким движением руки разрушила всю ту иллюзию, разорвала сплетение многочисленных тонких, и поэтому невидимых, нитей, и вернула в реальность двух «друзей своей подруги», сейчас выглядевших так, словно их только что облили ледяной, отрезвляющей разум, и потому причиняющей такую безмерную боль, водой.       Увидев выступившие на их ошеломлённых лицах слёзы отчаяния и непонимания, такие же, как у неё, Зои резко развернулась и на дрожащих ногах медленным шагом направилась дальше по коридору.       Стук её маленьких каблучков сопровождался всхлипами Элизабет и неровным и свистящим дыханием Билла.