Глава 3

Сухой порывистый ветер дул с запада, стремительно разносил хлопья звуков и запахов, приближая и усиливая их. Он кружил белесые столбы пыли, то поднимая дорожную крошку, то опуская её; падал на доцветающие цветы крупной белой магнолии; шевелил, зачесывал плавной волною густой ковёр пышных трав. Скарлетт гуляла в саду. После внезапного приступа прошло две недели; она вполне оправилась и с позволения доктора Мида покинула приевшуюся душную комнату. И теперь, наконец, избавившись от приковавшей к постели тяжести, неторопливо ходила по широкой дорожке, где под ногами приятно шуршал гравий. В солнечных лучах большие клумбы, огороженные низеньким витиеватым заборчиком, переливались всевозможными красками, между душистыми цветами были расставлены небольшие золотые фонтанчики, что били в маленьких чашах, разукрашенных разноцветной мозаикой. Отчего-то Скарлетт проводила время именно меж этой странной и чересчур пышной садовой архитектуры. Кажется, когда она заказывала эти фонтаны, то вовсе не задумывалась над тем, как они будут смотреться: гармонично ли впишутся в ансамбль с розовыми кустами или же извилистыми тропинками. Тогда ей было всего мало, и покупать она предпочитала лишь самые дорогие вещи. А эта узорчатая мозаика стоила совсем недешево и хвастаться ею было очень славно, подмечая при этом, как у её пестрых подруг смешно вытягиваются лица и оттопыривается нижняя губа. Ещё забавнее было потом узнавать, что они тут же заявляли своим мужьям о первоочередной потребности в таких же отделанных орнаментами чашах. А когда их супруги разводили руками и свято клялись, что объездили всевозможные магазины и заглянули в каждую мастерскую, но, к огромнейшему сожалению, не нашли того, что было у миссис Батлер – тогда она хохотала до упаду, зная, что таковая роскошь имелась только у неё и что лишь она могла ею похвастаться. Но сейчас Скарлетт не испытывала острого желания щегольнуть шириной своего кошелька, и оставшееся от прошлого приобретение её ни коим образом не радовало – она с досадой признавала, что фонтаны тут оказались явно лишними и выставляли её пусть и баснословно богатой, но с изрядно подпорченным художественным вкусом. И Ретт ей об этом говорил ещё в самом начале… — Лэсси, почему отсюда не убрали ветки? Я же, кажется, просила Пола, — Скарлетт обернулась к низенькой губастой нигритянке, что семенила позади неё на случай непредвиденного недомогания новой хозяйки. — Ох, мисс Скарлетт, Пол ушел вчера вечером и до сих пор его нет. — В каком смысле – ушел? Разве я позволяла? — она сдвинула приподнятые брови, отчего на переносице залегла небольшая складка. Почему ей вдруг понадобилось нанимать этих вольных недоумков? Нужно было оставить тех, с кем жила долгое время и прошла не одно испытание. Какой же черт дернул её всех отпустить в Тару вместе с Эллой и Уэйдом? Сейчас бы было гораздо проще, не выслушивая она все эти надуманные оправдания и вырванные жалкие цитаты из законов о великих правах черномазых. Этим бездельникам необходима только хорошая порка, иначе они совершенно отобьются от рук. Скарлетт устало потерла виски, взглянув на разбросанные ветви. Но всё-таки была причина, по которой она рассталась со всеми ними, не просто так отпустила, стараясь забыть о вместе прожитых годах. Ведь просто Скарлетт никогда, ничего не сделает. — Он сказал, что вы не имеете права запрещать ему и никому из нас, и ещё… Только этого ей не хватало. Опять Пол кичится своими никому ненужными знаниями, который раз заставляет хозяйку уступать ему и прощать его грязные делишки. Скарлетт откровенно надоело. Слишком долго приходилось терпеть неповиновение и зачем-то всё забывать, закрывать глаза на самое настоящее помыкательство. Но с неё хватит, достаточно. Как только этот паршивец вернётся уж она ему задаст. — Ну, что же ты замолчала? — насмешливо и раздраженно спросила она притихшую и оглядывающуюся по сторонам Лэсси. — Какими глупостями Пол еще вас просвещает? Может поведаешь мне? — Я не… — Отвечай мне сию минуту! Иначе я выпорю тебя! — она резко вскрикнула, не заботясь о том, что её слова могут услышать за пределами сада. Лэсси испуганно прикусила пухлую губу. Но всё же стала говорить, правда совсем тихо и слишком быстро. — Сказал, что он пожалуется на вас. За то, что вы приказали его отходить, когда он не вычистил воду в фонтанчиках, — негритянка хотела броситься наутек, но Скарлетт необычайно крепко ухватилась за её передник. — Паршивый негодяй! Это он-то, он пожалуется на меня? И кому же, позвольте узнать? Бездельник, только и может, что орать о своих правах, небось назубок выучил! — выкрикнула она, не в силах приструнить разросшийся внутри ком гнева. — Дрянь черномазая! Да с него шкуру спустить мало! Пусть попробует только вернуться! Узнает, что я с ни сделаю! — Мисс Скарлетт, мы тоже не хотим… — пролепетала Лэсси. Скарлетт неожиданно резко залепила служанке громкую пощечину. «Что же я это делаю?!» — Заткнись, Лэсси. Еще хоть слово про эти идиотские права и ты пожалеешь, — она отпустила передник взвизгнувшей девчонки. — Ветки сама уберешь, и прямо сейчас, чтобы я видела. — Но, мисс, я ведь не работаю на улице. Это делает Пол, — слезы катились по мягким черным щекам Лэсси, к одной из которых была прижата рука. — Меня не волнует. Будешь отдуваться за своего просвещенного дружка. И не выводи меня, а то придется надрать тебе уши. Ну, делай, как я сказала. Откуда в ней взялись силы, она сама не поняла. Только схватила подрагивающие плечи негритянки и толкнула её в сторону лежащих веток. Та мигом повалилась на землю, ещё пуще разрыдавшись. — Не буду, не буду, мисс Скарлетт. Хоть убейте – не буду! Я не хочу, я боюсь – там жуки такие мерзкие. — Жуков боишься! Да я тебя… Знаешь, что я сделаю?… — Скарлетт почувствовала сильную боль. Закрыла глаза и тяжело выдохнула — Сама, я сама возьму. А лучше… лучше тебя отхожу одной, чтобы впредь знала, как не выполнять приказы. Она проворно выхватила упругую ветку и ударила по спине глупую служанку. Лэсси вскочила на ноги, что-то неразборчиво крича про жалобы и Пола, которому она собиралась их высказать. Скарлетт вновь стегнула её, вложив в удар все те небольшие силы, которые пока у неё ещё оставались. Лэсси, конечно, не почувствовала особой боли, но была явно напугана яростью, плескавшейся в глазах разошедшейся хозяйки. Скарлетт распалялась теперь чересчур часто и вымещала накопившуюся на весь мир злобу именно на домашних. И сейчас был тот самый момент, когда ей не удалось совладать с собою. — Что ж, я впечатлен. Не знал, что вы, миссис Батлер, можете так славно орудовать розгами, — у Скарлетт перехватило дыхание. Что это? Неужели она бредит? В самом деле, у неё небось горячечное сумасшествие. В нем может привидеться и такое, она знает. Сущая бессмыслица, или ей вообще померещился этот насмешливый голос? Скорее всего так… Она оборачивается и глаза отказываются различить того, кто стоит перед ней. Это не Ретт. Конечно, откуда ему тут взяться? Он должен сначала ей написать, предупредить, чтобы все было готово, а уж потом приезжать. Так всегда было; Скарлетт помнила и получала два года одни и те же сухие письма с одним и тем же содержанием. Хотя, надо отметить, никогда не смела выбрасывать и трепетно хранила, по ночам теребя их и представляя, как Ретт трогал, складывал эти листы и запечатывал в конверт. — Что же вы молчите? Господи, она, нужно думать, умирает. Вероятно, пока гонялась за этой вздорной Лэсси, у неё случился новый приступ и теперь она лежит в агонии, чувствуя, как не хватает дыхания, как на лбу выступают холодные капли пота и как страшно пучатся глаза. Всё это не по-настоящему, она не может его видеть тут. Это лишь плод её воображения, воспалённой горем фантазии и ничем иным, как образным представлением не является. Это последнее, что она должна увидеть перед тем, как уйти. Почти что последнее из того желаемого – всё-таки Скарлетт хотела не только видеть, ей было необходимо почувствовать его руки, его тепло, его нежность. Всего его, но в таком виде это невозможно, о чем она легко и быстро догадалась. Это ведь иллюзия. Слишком приятная, слишком странная оттого, что такая близкая, реальная и в тоже время совершенно для неё недосягаемая. Она ощутила, как её накрывает благодарность за это призрачное видение. Она не знала, к кому обратиться с этой благодарностью, однако ей было сейчас совершенно не до того, чтобы раздумывать над такими вещами. Она только смотрела, смотрела и впитывала в себя всё, что видела – целиком и полностью. — Моя дорогая, вы видно вознамерились протереть во мне дыру? — бархатный смех раздаётся у неё в ушах. Он ласкает слух и придает наступлению смерти особый притягательный оттенок. Скарлетт никогда и не думала, что будет умирать, внимая такой родной, запомнившейся навсегда насмешке внутри себя. И у неё вовсе нет желания избавиться от этого. Скарлетт хочет послушать дальше и запомнить каждое слово. — Знаете, я начинаю за вас волноваться. Что с вами? Вопрос вовсе её не смутил. И она подумала, что может на него ответить, раз это всего-навсего сон: — Я умираю… — О, нет, конечно. Что за глупость? Откуда только в вашей маленькой головке берется такая несусветная чушь? Вы живее всех живых. Вот здесь, дорогая, стоите прямо передо мной. Странно, что ещё ротик свой забыли раскрыть. — Что? — шепотом спросила она. Скарлетт глубоко вздохнула и вдруг очнулась от своего удивительного забытья. Она отбросила ветку и решила во чтобы то ни стало удержать себя от попытки присмотреться к стоявшему впереди. Почувствовав, что не переживет обмана, Скарлетт не хотела разочароваться и признавать, что на самом деле просто-напросто выжила из ума. Но… «если это Ретт? Что прикажете мне делать? Как я смогу взглянуть ему в глаза? Кто и каким образом меня заставит? Неужели, Господь не смилуется? Зачем посылает его? В наказание мне, явно что не в утешение! Не хочу, не хочу, чтобы кто-то утешал! Мне не нужны ничьи бессмысленные слова! Даже Ретта! Потому что, если он произнесет их – я не выдержу. Я не переживу этого и буду готова провалиться сквозь землю! О, лишь бы ничего такого не произошло! Умоляю!» Скарлетт захотелось непременно что-нибудь кинуть, чтобы окончательно развеять такой желанный образ из прошлого, которому она не могла позволить возродиться. А может всё-таки это не он? У кого-то голос похожий. И этот кто-то пожаловал сюда, а она, словно сумасшедшая, таращится на незваного гостя во все глаза. Скарлетт внутренне рассмеялась над своей излишней чувственностью. Ну, конечно! Разумеется, все это одна большая и самая несуразная глупость, которая когда-либо взбредала ей в голову. Она уверена в этом. И чтобы точно быть убежденной – следует взглянуть. Быстро, одним глазком, сразу же поняв, что всё это пустяки и что она была столь ослеплена посланным ей наваждением, что позволила напридумывать невесть чего. «Ладно, я сейчас посмотрю. И пойму, что это не Ретт. И буду счастлива от этого понимания! Или… наоборот, несчастлива? И то и то принесло бы разочарование. Потому что я хочу его видеть и в тоже время – нет. Как же в этом разобраться? Когда одна твоя половина желает чего-то больше всего на свете, а другая противится ей же. О, боже! И как меня только не разорвало от этих противоречий! Не надо думать сейчас об этом, подумаю завтра. Сейчас я только хочу убедиться, и всё остальное совершенно неважно, — Скарлетт устало улыбнулась. — Я все пойму, удостоверюсь, и как ни в чем не бывало продолжу свою прогулку, прогнав этого наглого проходимца. И кто только посмел его впустить сюда, не доложив мне?…» Поднимает глаза и в их прозрачную зелень впивается два бездонных черных омута, смотрящих на неё так проникновенно, словно в саму душу. Скарлетт перестала дышать, легкие сжались с необычайной силой, словно корсет затянули так, чтобы превратить её тело в тонюсенькую палочку; сердце пропустило удар, не удержавшись – полетело вниз, в самую глубокую и нескончаемую пропасть. Она облизнула пересохшие губы, отказываясь поверить в то, что предстало перед глазами. Еще больше побелевшее лицо с заостренными чертами не выражало ничего. Скарлетт совершенно не могла придумать и принять для него какой-нибудь вид, который бы не выставил её смешною. Она забыла, что нужно говорить или что нужно делать; и всё оттого, что ничего не видела ясно: кровь стучала в ушах оглушительно, будто Скарлетт погрузили с головой в воду, и ей просто пришлось застыть там, ожидая, когда весь этот ужас закончится. Но он и не думал отступать. Наоборот, застыл с наигранно недоуменным выражением, с приподнятой бровью, и как обычно наглой улыбкой, слишком знакомой, чтобы быть ненастоящей. — Ретт, о боже… — она выдохнула это столь тихо, понадеявшись, что он не расслышал ее дрогнувшего голоса. — Собственной персоной, моё неразумное дитя. Но… вы, кажется, не слишком то рады появлению дражайшего супруга. Удивительно, раньше вы чуть ли не бросались мне на шею, — он небрежно одернул рукав сюртука. Затем даже не взглянув на неё, спросил. — Что же с вами сталось, миссис Батлер? Это умышленно невинная интонация, с которой прозвучал вопрос, ввела её в высшую степень бешенства. Скарлетт взорвалась, но взорвалась изнутри, с трудом не позволив потоку кипящей злобы туманным столбом вырваться наружу. Ей неожиданно захотелось громко и отвратительно рассмеяться, запрокинув голову назад, чтобы померкшие тёмные кудри подпрыгнули вверх. И смеяться до упаду, до умопомрачения, пока Ретт не исчезнет, не уйдёт, вновь оставляя её одну, жутко рассерженную и гадко хохочущую ему вслед. Скарлетт на минуту показалось, что её огрели чем-то невероятно твёрдым по самой макушке; и разъедающий огонь бушевал в сердце, а отчаяние и неверие выдавили на её растерянном пылающем лице пот. — А не видно? — пустота, образовавшаяся в глубине, томила, болела и не давала распрямить плечи. — В прочем… какая вам разница! — Ну, дорогая… Вы, если я не запамятовал, моя жена. Потому, как супруг, не нахожу ничего предосудительного, чтобы только поинтересоваться вашими делами. «Пусть замолчит! Заткнется сейчас же! Не желаю его слушать!» — Интересуйтесь любыми другими, а не мной! Ведь вокруг так много, кем можно заниматься! — Скарлетт сорвалась с места, промчалась мимо Ретта, в душе надеясь, что он непременно схватит её за руку: пусть и больно, но остановит. Однако, он не сделал этого и позволил ей пронестись, едва не соприкоснувшись со своим плечом. Мысли витали в пульсирующей голове со скоростью света и внутренняя Скарлетт с жалким исступлением билась о сжимающиеся вокруг себя ребра: «Ненавижу! Ненавижу его! Пропади пропадом Батлер! Черт бы побрал тебя! Ах, как же он мне противен! Мерзавец! Зачем только он стал моим мужем! Как я только не разглядела? Почему так поздно поняла! Лучше бы быть совсем одной, чем знаться с ним! И зачем он приехал сейчас? Зачем?! Его никто сюда не звал! Никто! Видеть его не могу. Он даже не удосужился предупредить, написать мне. И всё, чтобы посмеяться надо мной, потешить свое самолюбие, позабавиться над горем собственной жены! О, это доставит ему удовольствие, особо огромное – в этом не нужно сомневаться. Приехал, чтобы мучить меня, чтобы видеть, как моя жизнь вмиг оказалась разрушенной и без его же стараний тут не обошлось. Он хочет отыграться – несомненно, – и разве ему не хватило этих двух лет? Теперь он решил избрать более действенный способ, когда я не в силах что-либо изменить. Когда меня втоптали в землю по самую грудь – ему, наверняка, захочется втолкнуть меня ещё глубже». Скарлетт захлопнула дверь своей спальни, провернула замок, и прижавшись головой к дереву, медленно сползла вниз. Она не хотела сейчас в ней быть, но другого убежища у неё не имелось. Она знала, что Ретт сюда не зайдет, никогда не переступит порог – это её единственное место, где возможно укрыться, защититься от него. А ей ведь нужно успокоиться, взять себя в руки и рассудить всё здраво: как поступить дальше, как спрятать свои истинные чувства, которые вызывают в муже жутко-раздражающую язвительность, и как незаметно уточнить о том, что ему известно о её диагнозе, а если нет – не дай бог, не выдать всю серьезность своей болезни.