Глава 17. За порогом - любовь...

Трек: Gigi Perez – Sailor Song — Гермиона, я уже бегу! — прозвучал вдалеке ласковый женский голос. Услышав его, Тео инстинктивно отскочил от Грейнджер. Навязчивые идеи о том, чтобы отыскать девушку, и неожиданный, но такой желанный поцелуй заставили Нотта забыть о присутствии других людей поблизости. Улыбка тронула губы Теодора, когда он бросил мимолётный взгляд на Гермиону. Незнакомый голос подействовал на неё как ушат ледяной воды — и это при том, что на улице льет как из ведра. Взгляд Грейнджер метался, словно она пыталась зацепиться хотя бы за воздух, а зрачки затопили радужку чернотой. Чтобы хоть как-то её успокоить он переплёл их пальцы, тем самым обратив на себя внимание. — Все в порядке... — уронил он небрежно то ли вопрос, то ли утверждение. Гермиона открыла рот, чтобы ответить, когда в дверном проёме показалась женщина. — Ох, так это не курьер… — проговорила она теплым, ласковым голосом, лениво прислонившись к дверному косяку. — Так и будете мокнуть под дождём, или я всё-таки не зря старалась быть хорошей матерью и воспитала в дочери хоть каплю гостеприимства? Пока Грейнджер заливалась краской, походя на цветущий мак, уголки губ Теодора приподнялись в нежной ухмылке. Он моментально понял, кто перед ним. На самом деле, нужно быть абсолютно слепым, чтобы не понять. Каштановые волосы мягко спадали на плечи: они то вились, то распрямлялись, неподвластные никаким укладкам. Карие глаза — глубокие, как и те, в которых он видел удивление пару минут назад. И под левым глазом расцветала еле заметная родинка в виде цветочка. Если о ней не знать, то никогда и не заметишь. Но Теодор знал. Слишком хорошо знал её расположение на другой, чтобы упустить точное сходство. Сообразив, как именно нужно поступить, Нотт сделал пару шагов в сторону порога, не выпуская руки Гермионы. — Добрый вечер, миссис Грейнджер. Прошу простить за поздний визит, — Теодор уверенно перехватил протянутую ему ладонь и коснулся её легким поцелуем. — Теодор Нотт. Гермиона жила у моей тёти, пока вы были в отъезде. — Джин Грейнджер — не растерялась женщина и добавила: — Давайте, проходите скорее внутрь, от Гермионы приглашений ты, видимо, не дождёшься. Я на её месте, держи меня за руку такой молодой человек, тоже потеряла бы всякий дар речи.  — Мам! — отмерла наконец Гермиона и двинулась в сторону дома. Джин только отмахнулась от неё, смеясь. В ней было то же обаяние, что и в её дочери — не один в один, нет. Свое: теплое, успокаивающее. Она не старалась понравиться, не рассыпалась в любезностях — просто была собой. И это привлекало почище всяких лестных слов. Перешагнув порог, Теодор сделал глубокий вдох и осмотрелся. Здесь ничего не кричало о стиле, но каждая деталь — плед, небрежно заброшенный на спинку кресла, цветочный горшок в углу, слегка потёртый ковёр — говорили: ты можешь быть собой. Это место выглядело и пахло, как Дом. Как то, чего он лишился давным-давно. Понимание этого заставило его замереть. — Ну что ты застыл? Проходи скорей. Сейчас я согрею тебе чаю, — Джин нахмурилась, размышляя, и Нотт невольно заметил крошечные морщинки на носу. — И переодеться бы тебе не помешало — ты же не хочешь провести остаток летних каникул в постели? Теплота затопила Теодора настолько, что невозможно было сделать ни вдоха. Он не знал, как на это реагировать. В груди зашевелилось нечто давно забытое — как стакан тёплого молока перед сном и одеяло, подоткнутое под ноги холодной ночью. Нотт не смотрел миссис Грейнджер в глаза, просто не мог. Потому что в этом мимолётном, невинном вопросе было слишком много того, что он себе давно запретил вспоминать. Он собрал всё своё самообладание, чтобы ответить, но от необходимости этого его избавил телефонный звонок. Если бы Теодор не знал, что это невозможно, он бы подумал, что его телефон надрывается в истерике — точно также, как Поттер, имя которого высветилось на экране. Он повернул его в сторону Грейнджер. — Поговоришь со своим другом? Я не единственный, с кем ты не попрощалась, когда сбегала. Гермиона взволнованно потёрла рукой локоть — жест, который выдал её волнение, несмотря на молчание. После — короткий выдох, прикрытые на секунду глаза и решительно вытянутая ладонь, в которую Нотт вложил свой мобильный. — Наконец-то блядь! — орал Поттер так громко, что слышала вся комната, когда Грейнджер приняла звонок. — Прошёл уже целый день, ты был бы более полезен в поисках, если бы просто… Гарри Поттер будет всю жизнь благодарить всех Богов, что не успел закончить эту, абсолютно точно, нелицеприятную фразу. — Просто что?  — спросила Грейнджер с долей издевки. — И прежде чем ты продолжишь, предупреждаю: тут моя мама, так что будь добр, менее эмоционально! На другом конце повисла тишина — та самая, когда начинаешь подозревать, что твой собеседник уже задумался, стоит ли бросить трубку и навсегда переехать в другую страну. Поттер хотел что-то сказать, но вместо слов вышел непонятный набор звуков. — Привет, Гарри! — спасла его миссис Грейнджер. — Только благодаря тебе мой словарный запас пополняется всё более пикантными словечками, спасибо! Теодор прикрыл рот ладонью, чтобы спрятать улыбку. Эти женщины — невероятны. Ему было даже немного жаль Поттера. — Пожалуйста, больше так не пропадай, ладно? — ответил он наконец тихо. — Здравствуйте, миссис Грейнджер. — Ладно, — после короткого ответа Гермиона сбросила звонок. От Теодора не ускользнуло, как Джин посмотрела в сторону дочери. В её взгляде не было осуждения, только напоминание, что любовь и забота остаются, даже когда случаются ошибки. Так и не озвучив свои вопросы, миссис Грейнджер обратилась к Тео: — Пойду посмотрю что-нибудь подходящее и сухое для тебя, дорогой. С этими словами она развернулась и скрылась в тени дома. Пространство, ещё минуту назад, наполненное голосами и звуками, вдруг стало тише, чем ожидалось. Без третьего человека между ними будто осталось только самое настоящее — лёгкая нерешительность, учащенное сердцебиение и ещё что-то, что не требовало слов. Только времени. Только шага. Только их двоих. Где-то на периферии прервался звук, который до этого напоминал белый шум. Теодор повернул голову туда, откуда он ранее исходил, столкнувшись взглядом с высоким, крепкого телосложения мужчиной. Он принадлежал к тому редкому типу, чья привлекательность с годами только крепла. Волосы уже чуть серебрились на висках, но это придавало ему особый шарм. Широкие плечи, прямая осанка, размеренные, даже слегка ленивые движения — всё это придавало его облику спокойной уверенности. «Должно быть, это мистер Грейнджер», — пронеслось в мыслях. Он не успел озвучить свою догадку, так как в коридоре вновь появилась Джин со стопкой свежевыстиранной одежды в руках. — А, Теодор, знакомься! — она махнула головой в сторону мужа, передав Нотту вещи. — Джон — любовь всей моей жизни. Нотт не был уверен, но подозревал, что если бы к его дочери глубоким вечером ворвался мужчина, он бы с огромной вероятностью выпнул того из своего дома — возможно, даже не извинившись после. И сейчас, стоя в коридоре дома Грейнджер, он молился лишь о том, что новый директор их колледжа — не большой любитель узнавать своих учеников, так сказать, «получше». Ко всему прочему, как назло, в голове вспыхнули воспоминания о том, что Гермиона рассказывала про своего отца. Господи, да этот человек научил её стрелять. Ну, если его всё-таки ждет неминуемая смерть — что ж, он был готов принять свою участь. Правда, готов. Но вот к чему его жизнь не готовила, так это к тому, что лицо Джона смягчится и вокруг глаз появятся росчерки тонких морщинок, говоривших о том, что этот человек любил посмеяться. — Очень приятно, молодой человек. Спасибо вашей семье за то, что не оставили мою дочь на улице, — произнес Джон с улыбкой в голосе, протягивая руку для рукопожатия. Нотт выдохнул, осознав, что за все это время не сделал ни вдоха. Ловко перехватив стопку вещей одной рукой, он протянул вторую и крепко пожал. — Взаимно! Приятно иметь в знакомых самого директора нашего колледжа, — поддержал Нотт настроение. Он чувствовал спиной нетерпение Грейнджер. Она молчала, но молчание это было не тишиной, а давлением. «Господи, да спроси уже, Грейнджер.» — Как ты узнал, где меня искать? — выпалила она. В этом вопросе и была вся Гермиона Грейнджер. Конечно же, её интересовал сам факт того, как именно Теодор нашел нужную точку на карте. Совсем не то — зачем он перерыл весь город. — Знания — это здорово, милая, но мы долго еще будем обивать порог? — с напускной строгостью сказала Джин. — Может, вы для начала переоденетесь, а потом будете выяснять отношения? Гермиона с прищуром посмотрела на маму, запнувшись о слово «отношения». — Хорошо, — сдалась она и развернулась в сторону своей спальни. — Иди за мной, я покажу, где ты можешь снять одежду. Тео приподнял бровь, как бы намекая Грейнджер, что ей следовало заметить некий скрытый подтекст в этих словах. И — о чудо — получилось. Щеки Гермионы мгновенно вспыхнули, она неловко опустила глаза и попыталась улыбнуться — как бы говоря самой себе: «Ну, молодец». Она качнула головой и молча зашагала в сторону лестницы. Нотт отправился следом. Продвигаясь по коридору второго этажа, Теодор не смог усмирить свое любопытство и вертел головой, рассматривая снимки. — Если я правильно понял, вы только заехали? — пробормотал Нотт, рассматривая фото, с которого маленькая Гермиона, держа в руке охапку шариков, улыбалась ему беззубым ртом. — Когда твои родители успели развесить все эти фото? Грейнджер заглянула через плечо и подошла к Теодору, который задержался возле её фото. — Семейная традиция, — сказала она, пожав плечами. — Мама всегда говорит: «Голые стены — вестники скуки», и поэтому при переезде первым делом берется за совместные фото и мои старые рисунки. — Рисуешь? — повернул голову Нотт с интересом и неким вызовом. — Я, вообще-то, своего рода ценитель искусства. Если покажешь мне свои работы — глядишь, я выкуплю у тебя несколько. Грейнджер скептически сложила руки на груди и, осмотрев его с ног до головы, хмыкнула. — Ну что же, «ценитель», пойдем, покажу, — с этими словами она приоткрыла дверь в комнату. — Только предупреждаю: тебе придется выложить целое состояние. Переступив порог её комнаты, он слегка удивился. Он уже бывал в помещении, где жила Грейнджер, но здесь все было совсем по-другому. Это место буквально кричало, что именно Гермиона — его хозяйка. Первым делом взгляд зацепился за наполовину заполненный стеллаж с книгами. Рядом стояли разобранные коробки, в которых пестрели обложки разных авторов. Небольшая кровать с ещё голым матрасом, но небрежно свернутым на ней покрывалом из обрезков старой ткани, плавно переходила в сотни огоньков гирлянд, которые кидали блики на стены напротив. Сами они — стены — были выкрашены в нейтральный молочно-кремовый оттенок, но одна единственная выделялась ярким пятном в виде кучи рисунков. Нотт внимательно осмотрел их все. В каждой линии, в каждом мазке и штрихе была вся жизнь Грейнджер — начиная от каракуль, сделанных ею в три года, заканчивая пейзажем, который был нарисован недавно. Он понял это, потому что на нём был изображён до боли знакомый вид. Его любимый вид. — Та-дам! — Грейнджер вскинула руки, чтобы усилить эффект неожиданности. — Я уже говорила, что соглашусь не менеё чем за все деньги мира? — Почему ты не говорила, что рисуешь? — Он провел рукой по красочному изображению тётушкиного сада. Гермиона нахмурилась, не спеша с ответом. — Потому что, если ты не заметил, у нас было не так много моментов обычного вежливого диалога, — сказала она с издевкой в голосе, но, поправив волосы, вздохнула. — Не знаю, как-то не пришлось к слову. Ну так что? Как насчет всех денег мира? — Мелко, Грейнджер. Этого никогда не было бы достаточно для того, что я вижу, — посмотрел на неё Теодор. — Нарисуешь меня как-нибудь? — Как своих француженок? — Она подняла бровь. — Осторожно, Гермиона, я ведь могу и согласиться, — ответил он низким голосом. — И, поверь, краснеть придётся точно не мне. В подтверждении его слов, румянец пополз по её лицу. Указав на дверь, она пробормотала: — Направо по коридору, вторая дверь слева, — проговорила она маршрут на автомате. — И давай побыстрее: если мы задержимся еще хоть на пять минут, папа будет явно не доволен. Спустя пару минут — потому что Нотту была дорога его задница — они сидели на уютной кухне и пили ароматный чай с самым вкусным пирогом, который он только пробовал в своей жизни. — Вернёмся к вопросу о том, откуда ты знал, где меня искать, — поставив со стуком чашку, повторила вопрос Грейнджер. Три пары глаз в упор уставились на Нотта. Одна — с вызовом, две другие — с нескрываемым любопытством. Надо отдать Гермионе должное: она держалась героически. — А я и не знал, — ответил Тео, растягивая свой ответ, сделав глоток чая. — Просто один хороший человек оказался в нужное время в нужном месте. Теодор заглянул в глаза Гермионы, чтобы увидеть удивление, но выражение её лица говорило лишь о том, что пазл наконец-то сошёлся. — Ради всего святого, Тео! — пожурила она его. — У Джера выходной. Не говори мне, что ты вытянул его ради… — она обвела рукой кухню, — этого? Ты не хочешь знать, что произойдет, если ты мне сейчас скажешь, что все это время он стоит и ждет тебя возле дома. Ты. Правда. Не хочешь. — Серьезно, Грейн… — он откашлялся, вспомнив, на чьей кухне сидит. — Гермиона, такой, ты думаешь, я человек? Справедливости ради, он сам предложил остаться и подождать, — он сделал паузу для драматичности. — Я отпустил его сразу же, как только вышел из машины. Грейнджер чуть заметно кивнула — не ради жеста, а как тихое подтверждение собственных мыслей. На её лице не появилось широкой улыбки, но уголки губ едва дрогнули — тонко, спокойно, почти неуловимо. Теодор поймал себя на мысли, что каждое её движение зажигает внутри него такой же неуловимый свет. — Подожди, — Джин посмотрела сначала на часы, затем на Теодора. — Но как ты собираешься в таком случае добраться до дома? На улице жуткий ливень. Нотт вежливо отмахнулся. — Просто вызову такси, не переживайте, миссис Грейнджер. Если бы он не узнал эту женщину чуть лучше за последние пару часов, он бы подумал, что она смотрит на него, как на идиота. Да, именно как на идиота. — Ты же был на улице. Ни одно такси сейчас не приедет на вызов, Тео, — с этими словами она успокаивающе похлопала его по руке. Он открыл рот, потом закрыл и снова открыл. Кажется, в его голове мигала огромная красная табличка со словом ATTENTION. — Ну, тогда я пойду пешком! — достаточно быстро нашелся он. — Не говори глупостей, Теодор. Ты не выйдешь из моего дома под проливной дождь, — строго сказала миссис Грейнджер. — В нашем доме вполне найдется лишняя комната для гостей. В этот самый момент он заметил, нет — скорее, даже почувствовал кожей, как аура вокруг Гермионы изменилась. В её взгляде мелькнула паника, затем попытка притвориться, что все в порядке, что «это не имеет значения». Но руки, боже, её руки выдавали её с головой. Они дрожали. — Ну, раз уж вы не против, — решил подлить масла Нотт, — тогда я с большим удовольствием провел бы эту ночь в теплой постели, чем под ливнем. Резкий короткий выдох был последним, что услышал Теодор, выходя за миссис Грейнджер из кухни.

                                                  ***

Трек: Hozier – Do I Wanna Know? Было тихо. Так ужасно, несправедливо тихо — будто нарочно, чтобы каждое биение её сердце отдавалось в темноте звуком обрушившихся с гор камней. Гермиона вот уже битый час смотрела в потолок. Не помогало и то, что матрас, на котором она лежала, был уже достаточно старым и периодически издавал жалобные скрипы. Курьер этим вечером так и не доехал. Зато кое-кто другой прекрасно справился с доставкой волнения специально для неё — так сказать, «лично в руки». Мысли путались, играли друг с другом в чехарду и перешептывались: Он думает обо мне? — Дура, он же уже спит! — А если он не спит, то точно слышит как я ворочаюсь. Боже… В подтверждение её мыслей кровать Грейнджер проскрежетала. Звук казался таким громким, что она была уверенна — весь дом уже в курсе её волнения. Одеяло то мешало, то вдруг становилось жизненно необходимым — чтобы укрыться им с головой в попытке спрятаться от этой тишины. Сама мысль о том, что всего в нескольких метрах от неё — он, живой, теплый, настоящий — не давала покоя. Грудь Гермионы сдавливало в тиски от ощущения, будто вот-вот что-то произойдет и ожидание этого эфемерного чего-то было таким тягуче-сладким, что казалось почти осязаемым. Тишина давила. Не выдержав этого, Грейнджер тихо — с «молчаливого согласия» своей кровати — встала. Пальцы била мелкая дрожь, когда она обхватила дверную ручку и, не давая себе шанса передумать, дернула дверь на себя, впустив в комнату поток свежего воздуха. Она шла по коридору, стараясь не анализировать свои поступки — просто следуя внутреннему порыву. Гермионе не нужен был разговор, не нужен был даже взгляд. Просто — чтобы он был рядом. Просто чувствовать его рядом. Занеся руку над ручкой двери Тео, она сжала её в кулак и зажмурилась, опуская. Но не успело в её голове пронестись слово «передумала», как дверь распахнулась — и вот он. Стоит в дверном проеме. В пижамных штанах с абсолютно голым торсом. Как будто знал. Как будто ждал её. Как будто слышал её мысли, еще до того, как она решилась. Он не спросил, зачем она пришла, — только сделал шаг в сторону, приглашая. И она, впервые за весь этот долгий день, почувствовала, что сердце наконец-то отпустило. В этот самый момент тишина не давила — потому что, когда рядом кто-то дорогой, даже тишина дышит по-другому. И она сделала шаг внутрь, быстро, словно содрала пластырь. Но уже не болело. Было легко. В его комнате не было того мрака, что царил в комнате Грейнджер. Темноту разбивал свет ночника, мягко обволакивая темноту желтыми оттенками. Теодор закрыл за ней дверь и, убрав руки за спину, остановился, облокотившись на неё. Он будто одновременно давал ей время освоиться — и понять, что назад путь отрезан. — Не могла уснуть? — нарушил он тишину почти шепотом. Грейнджер лишь кивнула. Ей показалось, что слова будут лишними. Он не настаивал. — Я тоже, — отозвался Тео. Она присела на край его кровати, слегка покачавшись на ней, от чего в голове пронеслось: Надо же, совсем не скрипит. После этих мыслей она прислонилась к спинке, обхватив свои ноги руками. Гермиона видела, как он подошел и аккуратно сел рядом — не касаясь, но достаточно близко, чтобы она смогла уловить его мимолетное дыхание. Грейнджер повернула голову, их взгляды встретились — и она чуть не задохнулась. В них было так много искренности, что она знала — вот сейчас. — Почему ты ушёл? — спросила она одними губами. — Просто скажи правду. Мне больше ничего не нужно. Гермиона видела: он знал, что этот момент наступит, — но, кажется, все равно оказался совершенно к нему не готов. В этот самый момент все в этой комнате сузилось до его реакции. До его дыхания. Словно она могла прочесть ответ в этих мелочах — еще до сказанных слов. — Потому что я полный кретин, Грейнджер… — он придвинулся ближе, настолько, что пара кудрявых локонов задела её лоб. — И я больше не хочу им быть. Их поцелуй не был осторожным. Ни один из уже случившихся, на самом деле, но этот был особенным. Он был решением. Был той точкой не возврата, о которой пишут в книгах. Он был правильным. Её руки несмело скользнули по шее, зарываясь в волосах, от чего Тео издал стон. На мгновение разорвав поцелуй, он ловко просунул руку под её поясницу, заставляя тело принять лежачее положение. Волосы Грейнджер разметались по подушке. Свет от ночника гладил изгибы его лица, когда он вновь наклонился, чтобы украсть очередной поцелуй — дыша с ней одним воздухом. В каждом его движении чувствовалось: он думал об этом. Он никуда не торопился. Он все понимал. Спустя время, показавшееся Гермионе сладкой вечностью, он отстранился, нависая над ней. Тонкие, длинные пальцы коснулись её щеки, затем очертили линию шеи, задержавшись в ложбинке у ключицы. Дыхание участилось у обоих. Грейнджер, не осознавая, на уровне инстинктов прильнула к нему бедрами — просто чтобы быть ближе. От такого откровенного движения Теодор зашипел, а ладонь метнулась к кромке её футболки, чтобы избавиться от лишних преград. Чтобы — кожа к коже. После этого Тео осмотрел её с нескрываемым блеском в глазах и, проведя большим пальцем по нижней губе, чуть приоткрыл её рот, нежно проталкивая палец внутрь. — Оближи, — чётко, но тихо сказал он. Заворожённая его хриплым голосом, изнывая от нетерпения, Гермиона втянула палец в рот и провела вокруг него языком, посасывая. Свободными пальцами Теодор гладил её щеку, словно говорил ей мысленно: Хорошая девочка. Освободив палец, Тео незамедлительно провел им по её набухшему соску, пока второй оказался в плену его губ. И Грейнджер поняла, что назад дороги нет. Нет, правда — потому что она уже никогда не сможет забыть этот жар его влажных прикосновений. Теодор двигался медленно, внимательно изучая её реакцию. И она изучала его — в унисон с ним. Как замирает его дыхание, когда она жадно впивается ногтями в его спину, как его прикосновения становятся всё более решительными и смелыми, и как он тихо, отчаянно постанывает, после того, как она выдыхает: «Еще, Тео...»      Его поцелуи спускались всё ниже. Грейнджер чувствовала, как он слегка прикусил кожу на её животе, от чего она сжала край одеяла. Он выводил языком одному лишь ему известные символы, поглаживая руками её грудь. — Гермиона… — начал он, тяжело дыша, — Я хочу тебя. Всю. Прямо сейчас. Тео сделал паузу, давая ей шанс, но почти сразу продолжил: — Если ты хочешь остановиться, я пойм… Клочок фразы утонул в поцелуе — сразу, как только Гермиона притянула его к себе. И это движение было не просьбой, а приглашением. Она почувствовала на губах его улыбку, когда он вновь разорвал поцелуй. Теодор осторожно отстранился и мучительно медленно развёл её ноги, не разрывая зрительного контакта. Огладив внутреннюю часть бедра тыльной стороной ладони, он аккуратно ввёл внутрь неё сначала один палец, затем не спеша добавил второй. Он наблюдал за ней. Но не просто смотрел — чувствовал. Гермиона почувствовала тяжесть его тела и уловила шепот: — Я сейчас войду в тебя. Это может быть не приятно, — он звучал странно обеспокоенно, на что Грейнджер нахмурилась. Да что он несет? Как ЭТО может быть неприятно? Она смогла на это лишь коротко кивнуть. Получив согласие, Нотт провел головкой по её блестящим от влаги складкам. Не задерживаясь, Тео ввел в неё свой член на треть — и они синхронно сорвались на стон. Гермиона откинула голову назад, закатив глаза. Ей еще никогда в жизни не было так хорошо. Всю их сдержанность смыло, как только она полностью ощутила его плоть — не как напор, а как признание: он хотел её без остатка, искренне. Тео прижался ближе, скрепляя признание смазанным поцелуем, и между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений — только тихая дрожь и его сила, что просила её ответа. Грейнджер почувствовала это не сразу — не как вспышку, а как медленный прилив тепла, поднимающийся откуда-то из глубины. И вот, в момент, когда Теодор надавил на ту самую точку, о которой знала только она сама, её прошибло разрядом тока. Иначе никак не объяснить то, что её тело подрагивало в неконтролируемом спазме. Совершив ещё несколько толчков, Теодор, прошептав тихое: — Блядь, как же ты великолепна... — кончил вслед за ней. Балансируя на грани реальности и забвения, Гермиона услышала голос Тео где-то на задворках сознания: — Ты бы видела, какая ты сейчас чертовски красивая... Он поцеловал её в уголок губ и осторожно вышел, откинувшись спиной на подушки. Ну вот и все. Она это сделала. И в этот момент её захлестнула волна тепла и какого-то тихого ощущения, что все правильно. Всю её жизнь, каждое принятое ею решение, каждое слово и шаг вели Гермиону в эту «правильность». Чтобы лежать и слушать его слегка сбитое дыхание, иметь возможность прикоснуться. Грейнджер уверенно, слегка неуклюже прильнула к нему и провела пальцами по груди — от чего его мышцы напряглись и покрылись россыпью мурашек. Интересно, что творилось сейчас у него в голове? Грейнджер осторожно подняла взгляд, встретившись глазами с Тео. Он улыбнулся — и эта улыбка, Гермиона была уверена, может привести к глобальному таянию всех ледников. Теодор зарылся носом в её волосы и прошептал с ухмылкой: — Ну, теперь-то ты точно нарисуешь меня? Она ни капли не жалела.

                                                                                    ***

Он не сомкнул глаз ни на секунду. После случившегося они какое-то время разговаривали, пока Грейнджер не начала зевать, и Нотт не предложил поспать хотя бы пару часов. Но как вообще возможно уснуть, когда внутри него бурлило столько чувств к этой девушке, чьи волосы разметались по его подушке? Тео вспоминал ночь — не как вспышку желания, а как немой диалог двух сердец. Сейчас, видя, как оголилось её плечо после того, как она сонно почесала кончик носа, он понял, насколько всё остальное не важно. Было только «здесь и сейчас». Был он и его мысли: «Я хочу быть с ней». За окном пробивались первые солнечные лучи. Если они не собирались получить пару косых взглядов (а кое—кто, возможно, и по морде) от родителей Гермионы, то им стоило бы разойтись по разным спальням, а еще лучше — ему отправиться прямо домой. Протянув руку, он нежно коснулся того самого плеча и оставил невесомый поцелуй. — Грейнджер… Эй… Просыпайся… Мне очень жаль, но придется пропустить завтрак...  — ласково говорил он ей на ухо, чуть прикусив мочку. — Давай же, открывай глазки. Я бы не хотел умереть от рук твоего отца, но уходить, не попрощавшись, не собираюсь. Он услышал, как она хмыкнула, повернувшись к нему лицом. — Хорошо, — улыбнулась она, еще не до конца скинув с себя остатки сна. — Пойдем, я провожу. Теодор стоял у входной двери, ожидая, пока Гермиона спустится. Когда они вышли из его спальни, она кинула только: «Стой внизу, я сейчас», — и скрылась за дверью своей спальни. И он ждал. Рассветное солнце предавало дому еще больше уюта и красок. Любуясь, Нотт услышал шорох и поднял голову в направлении лестницы. Грейнджер уже спустилась и держала в руках… — Это же... — он не закончил, протягивая руки, чтобы забрать рисунок. — Помнишь, ты как-то сказал, что Пегги нельзя доверять секреты? Это она мне рассказала, что ты без ума от её сада, — она, как и он, не отрывала глаз от листа бумаги. А когда Тео всё-таки решился поднять взгляд, встретился с волнением, но в тоже время — решимостью в её радужках. — Поэтому я его и нарисовала. Уже тогда. Стоя у входной двери в это летнее утро и целуя Гермиону на прощание, Теодор Нотт понял, что он пропал — потерялся в ней полностью. И если эта потеря означала вот этот её взгляд на нем, то да, черт возьми. Он готов на эту жертву.