Глава 18. Сейчас в это трудно поверить, но...

Трек: Adele - Love in the Dark Если бы Теодор Нотт, впервые читающий тот самый манифест в журнале две недели назад, узнал, что вскоре влюбится в Гермиону Грейнджер, — он бы только посмеялся в лицо тому, кто посмел ляпнуть такую чушь. Всю свою жизнь он существовал в режиме одиночной игры: ни эмоций, ни чувств, ни привязанностей — только сухой расчёт и личная выгода. Одно, максимум два свидания, секс, запись в дневнике. Точка. Всё по полочкам, ничего лишнего. Но теперь — всё иначе. Не тогда, когда она впустила его в свой мир. Доверилась. Отдала что-то столь важное.  И это пьянило сильнее, чем какой-либо наркотик, выворачивало наизнанку, заставляя вновь и вновь поворачивать голову в сторону её спящего лица. Он бесповоротно подсел. Теодор шёл по улице и, несмотря на то, что ночь не подарила ему ни минуты сна, чувствовал себя окрылённым. Он на полном серьёзе готов был сорваться и преодолеть оставшийся путь вприпрыжку, однако вместо этого он провёл ладонью по тонким прутьям кованного забора, отделявшего территорию дома от дороги — успокаивая себя знакомым жестом. Уже подходя к воротам, он заметил до боли знакомую мужскую фигуру. Тот озирался по сторонам. Убедившись, что никто его не увидел, парень натянул капюшон худи до самого носа и быстрым шагом умчался прочь — в противоположную от Нотта сторону. «Твою-то мать! Дин Томас!» — опешил на мгновение Теодор. Он уже хотел окликнуть парня, чтобы тот сказал ему, какого чёрта он здесь забыл, но вдруг осознал, что ему, собственно, всё равно. Совершенно плевать, что ещё придумала Паркинсон и как она собирается разгребать то дерьмо, в которое собственноручно вляпалась, развлекаясь. — Хороший сегодня день, не правда ли? — спросил Нотт у стоявшего перед дверью швейцара, поправив тому бабочку и хлопнув по спине. Не дождавшись ответа, он только пожал плечами, широко улыбнулся и прошёл внутрь дома. Коридор встретил его тишиной и мрачностью. Он был абсолютной противоположностью оживлённого, дышащего заботой дома Грейнджеров. Теодор не мог дождаться момента, когда закончит колледж и уберётся подальше от холода и воспоминаний этого места. Кто знает, может, они с Гермионой снимут себе небольшую квартирку. Она непременно добавит в неё уюта и красоты, а он… ну, он просто готов сделать всё, что Грейнджер захочет. Невероятно: прошло всего пару часов, а он уже скучал по ней. Недолго думая, Тео вытащил из кармана свой телефон и быстро напечатал сообщение:

Как насчёт ужина?

Т. Н.

Ответ не заставил себя долго ждать:

В шесть у меня.

Г. Г.

Отлично. Значит, у него была пара-тройка часов на сон и душ. А самое главное — как бы он ни хотел этого, разговор с Паркинсон был неизбежен. Нотт планировал сообщить ей, что всё кончено. Он не был намерен втягивать в это Грейнджер сильнее, чем уже втянул. Она этого не заслуживала. Теодор откажется от дальнейшего участия в мерзких, коварных планах Пенси Паркинсон — и они с Гермионой уедут на его шикарной тачке в закат. На фоне будет играть милая песенка, а по небу, словно так и должно быть, поплывут титры. Усмехнувшись своим мыслям, он подошёл к столу и вытащил из ящика свой дневник. Зависнув над ним, он аккуратно вывел дату: 30 августа. Жизнь — та ещё ироничная сука. Когда ты думаешь, что во всём прав — жёстко тебя обламывает. Я думал, что сделаю эту запись гораздо раньше. Думал, что зафиксирую очередную победу на полке моих трофеев. Абсолютно НЕ ДУМАЛ, что сердце будет пропускать удар за ударом от одной только мысли о ней…   Но у меня просто не было шансов. Чёрт. Я, кажется, правда влюбился. Да, я так и сказал Грейнджер, когда нашёл её… Но только теперь, когда написал это тебе, — всё стало ещё более реальным. В голове на повторе крутится её смех и голос, так ласково называющий меня Тео. Я будто всё ещё чувствую на себе её прикосновения. Манящие, нежные… Рядом с ней мне хочется быть лучше. Да что это со мной… Нотт отвлёкся от написанных строк и потёр уставшие глаза — и тут наткнулся на то, чего не могло быть. Резким движением он схватил со стола рамку с единственным фото его матери — на стекле которой, словно паутинка, расползались трещины. КАКОГО ХУЯ? Вариантов, кто это сделал, — немного. Точнее, он был один. Ноги сами несли его в сторону комнаты Паркинсон. Он даже не переоделся — успел только расстегнуть несколько верхних пуговиц на рубашке. Нотт был зол. Но не так, как злятся на друга, который случайно разбил экран твоего смартфона. О нет. Он был в ярости. Стоя у входа он ощущал, как изнутри вырывается нечто жуткое. Челюсти сжались, его трясло. Схватив дверную ручку, он дёрнул её так, что на секунду подумал, будто вырвет её с корнем. Но дверь не поддалась. Вложив всю силу в удар, он уронил кулак на деревянную поверхность. — Открывай, — только и смог выдавить он из себя. — Клянусь, Паркинсон, если ты сейчас не откроешь эту дверь — я вынесу её нахуй. Послышался щелчок. На пороге появилась Пенси. На её лице не было ничего — ни удивления, ни, тем более, сожаления. Она просто стояла, опершись на дверь одной рукой, загораживая проход. Эта наглость выбила из Теодора последние крупицы самообладания. Грубо оттолкнув её плечом, он вошёл внутрь. — Какого хрена, Паркинсон, ты забыла в моей комнате? — спросил он сходу. Не время для прелюдий. На это Пенси лишь закатила глаза. — Фейт стоит тщательнее выполнять свою работу, — она вальяжно расположилась в кресле у окна. — Думаю, я её уволю. — Я не спрашивал у тебя о компетентности твоей прислуги! Какого. Хрена?! Он подошёл почти вплотную — так, что ей пришлось задрать голову. Паркинсон всегда смотрела в глаза, заставляя оппонента чувствовать себя слабее. — Родители дома, — бросила она с улыбкой на лице, природу которой Нотт не смог разобрать. Он совсем забыл, что отец со своей шлюхой (по совместительству — матушкой Паркинсон и его мачехой) вчера вернулись с летней поездки в круиз. Чёрт, сил думать ещё и об этом не было. — С «удовольствием» выпью с ними чашечку кофе… как только разберусь с твоей блядской привычкой лезть в мою жизнь и оставлять после себя грязные полы. — Отец ждёт тебя со вчерашнего вечера. Ты бы знал об этом, если бы не трахался с кем попало. — С каких пор для тебя это проблема? — спросил он насмешливым тоном, скривившись. Пенси медленно поднялась, обошла Теодора, открыла дверь и жестом указала: ему пора уходить. Подходя к выходу, он обернулся и ткнул в неё пальцем. — Мы ещё не закончили, — бросил он, прищурившись. Перед этой грандиозной встречей ему понадобится хотя бы душ. Дорогу до кабинета отца Теодор мог найти с закрытыми глазами. Усидчивым ребёнком его было сложно назвать и в лучшие времена, но в момент, когда мать Нотта сбежала, он стал просто невыносим. За это детство наградило его побитыми коленками, на которых и по сей день красовались бледные полоски шрамов от самых глубоких ран, сломанными (минимум по одному разу) конечностями и неоднократно разбитым носом. Но как бы сильно Нотт ни падал, как бы ни было больно — он всегда поднимался и шёл по одному и тому же маршруту, отсчитывая каждый шаг, зная их количество наизусть. Отец никогда не приходил сам. Был он занят или же ему не было никакого дела до сына — Теодор не знал, да и узнавать не хотел. Просто однажды решил, что с него хватит — и больше никогда не входил в эти двери в моменты слабости. К слову, за все годы в этом месте ничего не изменилось. Только сократилось количество шагов. Решив не врываться, Нотт постучал. — Искал? — спросил он, не собираясь тратить время на приветствия. — И тебе привет, Теодор, — отозвался отец, исподлобья глядя на сына из-за стопки бумаг. Теренс Нотт был олицетворением мужской красоты. Всё, что так интенсивно привлекало противоположный пол, досталось Теодору от отца. Однако черты лица Нотта старшего были более мужественными и острыми, чем у его сына. Ну и, конечно же, статус. Именно он не позволял отцу выглядеть иначе как превосходно. Кстати об этом: Когда он начал носить очки? — Дело требовало такой срочности просто потому, что ты хотел поздороваться? — начал раздражаться Теодор. — Очень мило, отец, но у меня совершенно нет времени играть в образцовую семью. Так что если это всё — я пой… — А что? Всё свободное время ушло на то, чтобы потрахаться с дочерью директора колледжа, в который я каждый год вбухиваю сотни тысяч? Кто-то, определённо, выкачал из помещения весь воздух. Иначе Теодор просто не мог объяснить, почему стало так тяжело дышать. Он судорожно пытался соображать. Как? Откуда? И вот ему снова восемь. Только теперь кровью обливается не лицо, а сердце. — Принимаю молчание за согласие, — отозвался Нотт-старший, откинувшись на спинку кресла. — Ты хоть соображаешь, что будет со мной, если кто-то узнает об этом? Я слишком долго закрывал глаза на твои выходки, но ты, кажется, совсем забыл, где игры переходят в реальность. Пора серьёзно взяться за твоё воспитание. Резкий смешок вырвался из горла Теодора. Он шутит. Шутит же? Но он никогда не видел лицо отца более серьёзным, чем сейчас. Он понял — эта семейка решила его сегодня просто уничтожить. Чуть поутихнувшая ярость на Паркинсон, начала разгораться с удвоенной силой. — Пошёл ты, отец! Поздновато спохватился, не считаешь? — он смотрел прямо на него, глаза метали молнии. — Это же твоя любимая дочурка донесла тебе информацию, не так ли? Отец молча выдержал его взгляд. Ну конечно же, это была Пенси. Она могла сказать всё что угодно — и отец слепо принимал это на веру. Ну хоть для кого-то Теренс Нотт стал образцовым отцом. Теодор точно знал: Паркинсон не было никакого дела до этого. Но только не в моменты, когда выгода была очевидна. Как, например, сейчас. — Знаешь, отец, вы с Пенси можете поцеловать меня в зад, а потом счастливо взяться за ручки и пойти нахуй, — Теодор развернулся, чтобы уйти. — Ты разорвёшь все связи с Гермионой Грейнджер или я сообщу её отцу о пари. Это был выстрел в спину. Пуля навылет. Резко, без предупреждения. Без сожалений. Холод сковал конечности Теодора. Это какая-то ёбаная шутка? Почему это происходит именно сейчас — в момент, когда их шаткие отношения стабилизировались хоть немного. Нотт пытался придумать план отступления, но каждая деталь приводила к полному провалу по всем фронтам. Он понимал: он просто не мог этого допустить. Не хотел причинять ей боль. Но… ему придётся это сделать. Не сказав ни слова, он вышел из кабинета отца. За дверью, прислонившись к стене, стояла Паркинсон. Весь её вид говорил о превосходстве. Нотту давно пора было уяснить: Пенси Паркинсон никогда не проигрывает. Даже сейчас. Технически — он выиграл пари, но в итоге теряет кратно больше, чем мог бы. Сейчас всё казалось неважным. — Надеюсь, ты довольна, — выдавил из себя Теодор. Она оттолкнулась от стены и подошла к Нотту вплотную. Подняв ладонь, она мягко опустила её на его лицо и повернула к себе. Паркинсон всегда смотрела в глаза. — Это становится проблемой тогда, когда напрямую касается меня, — произнесла Пенси. — А я не люблю делиться. После сказанного её губы приблизились к его. Поцелуй не был нежным. Он был требовательным, грубым, наполненный невысказанными обидами. И Теодор отвечал, вымещая на ней всю злость. Они цеплялись языками в немом обещании сделать ещё больнее. Промелькнувшая в голове мысль, что из кабинета в любой момент мог выйти отец, заставила Нотта резко отстраниться. — Это просто смешно, — сказал он. — Чего ты хочешь? — Рассказывая отцу про Грейнджер я приукрасила правду. Но, судя по твоей реакции, ты и правда сделал это, — заметила Паркинсон. — Всё же ты профессионал своего дела. Иначе как ещё объяснить, что идеалы этой девчонки оказались не прочнее мыльного пузыря, — она усмехнулась. — Впрочем, это уже не важно. Я кое-что задолжала тебе за проигрыш. Теодор закатил глаза. — Не сейчас. У меня есть дела по важнее. Он двинулся в сторону своей комнаты. — Например сообщить Грейнджер, что она была ни что иное, как «просто пари»? — кинула она ему в спину. — У тебя нет выбора, Теодор. Тебе придётся сделать это самому, либо же отец всё сделает за тебя. Но она в любом случае узнает. И да, у меня есть условия. Нотт развернулся. Пенси рассматривала свои ногти. — Не тебе диктовать мне, что делать, Пенси, — прищурился он, но чувствовал кожей: это конец. — О, а я думаю, что как раз кроме меня больше и некому, — она пожала плечами. — Грейнджер меняет тебя и эти изменения мне не по душе. Так что вот как мы поступим, — Паркинсон покрутила прядь своих волос. — Ты скажешь, что она не имеет никакого значения. Что ты просто развлекался и всё в таком духе. Я в тебя верю, ты придумаешь нужные слова. Нотт не верил, что это происходит с ним. Его загнали в угол без единого шанса на успех. — А если я откажусь? — попытался он найти лазейку, но это было бесполезно. — Ты же понимаешь, что я узнаю об этом? Вы не сможете прятаться вечно. Когда-нибудь вы попадётесь мне на глаза — и тогда я, не задумываясь, пойду прямиком в кабинет директора, чтобы поведать ему историю о наглом братишке, который сбился с пути и совращает девиц ради забавы. И поверь мне, я бываю очень убедительна. Он это знал. Чёрт, знал, как никто. — Ступай, Теодор, — она развернулась, ставя точку в их диалоге. — А когда закончишь, возвращайся ко мне, я буду ждать. Он смотрел, как Паркинсон удаляется. Ему было мерзко. От ситуации, от Пенси и, самое главное, от самого себя. Жизнь — та ещё ироничная сука.

***

Трек: Tom Odell - Another Love

Стрелки часов показывали почти шесть. Грейнджер стояла на кухне и, пританцовывая под любимых The Smiths, готовила ужин для себя и Тео. Утром Гермиона сидела на кухне и пила кофе, когда зашла мама: — Я спала, как убитая! — просияла Джин. — А где Теодор? Грейнджер махнула рукой: — У него неотложные дела. Он разбудил меня утром, чтобы я закрыла за ним дверь, — соврала она, не моргнув и глазом. Джин прищурилась, изучая её лицо. — Значит ли эта глупая, витающая в облаках, улыбка на твоём лице, что Теодор слегка вышел за рамки статуса «просто друг»? — спросила она, игриво подмигнув. Гермиона напряглась. Мама что-то слышала? — О чём ты? — спросила она, аккуратно прощупывая почву. — О, милая, мы все здесь взрослые люди, и я не слепая, — она села напротив дочери. — Я видела, как он смотрит на тебя. А глаза, поверь, никогда не врут, — Джин погладила руку Гермионы в поддерживающем жесте. Грейнджер успокоилась — мама не знала, что произошло. И пока это было к лучшему. Прошлая ночь была откровением. Всё, что ранее казалось ей запретным и не правильным вдруг приобрело иной смысл. Это не было слабостью. Он не заставлял её, не давил — она сама приняла решение. И это было хорошо. Произошедшее не разрушило её, как она когда-то опасалась. Напротив, оно стало чем-то большим. Их близость была не про грех. Это была нежность. Доверие. Гермиона Грейнджер впервые в жизни чувствовала себя по настоящему желанной, любимой и живой. Теодор был тем самым. Она это чувствовала. — Кстати, мы с отцом собирались вечером прогуляться, не хочешь с нами? — Тео хотел заглянуть на ужин, так что я пас, — улыбнулась Грейнджер. — В таком случае, передавай ему привет, — ответила с улыбкой Джин. Стряхнув с себя воспоминания, Гермиона в последний раз открыла духовку. Оттуда потянулся аппетитный аромат. Всё готово — осталось только дождаться. Он должен был прийти с минуты на минуту. Часы тикали, отсчитывая секунды. Теодор опаздывал. В груди разрасталось беспокойство. Сердце сбивалось с ритма — то ускоряясь, то на секунду замирая. Это было странное чувство, которое Грейнджер, не задумываясь, списала на волнение перед встречей. Внезапный стук в дверь оборвал её мысли. Она осторожно подошла к выходу и распахнула дверь. Теодор стоял на пороге, задумчиво глядя сквозь неё. — Привет, — ласково улыбнулась Гермиона. — Проходи, ужин уже готов. Она отвернулась, направляясь в сторону кухни, но Тео поймал её за руку, слегка сжав и дёргая на себя, чтобы притянуть в свои объятия для поцелуя. Он был резким, выбивающим весь воздух. Теодор прижал её к стене, от чего Грейнджер слегка ударилась головой. Его руки метались по её телу, словно он долгое время был в пустыне, а она глоток освежающей кристально чистой воды. Гермиона никогда не думала, что может чувствовать так —  всепоглощающе, отчаянно, навсегда. Весь мир сейчас был в этом моменте безудержного желания. Не разрывая поцелуй, он стянул с неё шорты вместе с бельём, от чего по коже пробежал холодок. Схватив её за бедро, он закинул её ногу на себя, второй рукой расстёгивая пряжку ремня, освобождая горячую плоть. Она вздрогнула от прикосновения. Взрыв. Это было иначе. Резче, жёстче, на грани. И она принимала это, полностью отдавшись моменту. Толчки были грубыми, на предельной скорости. Будто у них не было всего времени мира, чтобы наслаждаться моментом. Теодор прикусил её губу так, что ей казалось там останется след. Пускай. Всё это было не важно. Оторвавшись от неё, он прошептал: — Давай. Сделай это для меня. И Гермиона послушалась. Оргазм накрыл её, как цунами, способное разрушить целые города. Замедлившись, Нотт вышел из неё, отворачиваясь. От этого жеста стало холоднее. Быстро одевшись, Грейнджер подошла к нему сзади и, встав на цыпочки, поцеловала в плечо. — Кажется, я безнадёжно спалила ужин, — попыталась отшутиться она. Но ему не было смешно. Он так и стоял к ней спиной, напряжённый, как струна. — Что-то случилось? — участливо поинтересовалась Гермиона, обойдя его и заглядывая в лицо. Теодор провёл ладонью по своему лицу, будто стирая эмоции. — Я должен кое-что сказать тебе. Грейнджер насторожилась. — Конечно, только давай не в коридоре. Они шли молча. Гермиона не понимала, что происходит. Атмосфера изменилась по щелчку пальцев и от этого в горле стоял ком. Зайдя на кухню, она сразу же села за стол — знала: если продолжит стоять, ноги просто не выдержат. Напряжение между ними можно было резать ножом. — Я тебя слушаю, — тихо сказала она. — Я в полном дерьме, Грейнджер, — отозвался он, не глядя на неё. Повисло молчание. — Подробности бы не помешали, — ответила она с оттенком иронии. — Ты в этом не виновата, — продолжал он, будто не слыша её. Тон его голоса не нравился Гермионе. Она ощущала приближение чего-то по-настоящему ужасного. — О чём ты говоришь? — нахмурилась она, не понимая. — Что случилось, Тео? — Не называй меня так, — прошипел Нотт, зло и сдержанно. Внутри что-то оборвалось. Происходящее казалось каким-то дурным сном. Не дожидаясь её реакции, он продолжил: — Я думал, что влюбился в тебя. Но это не так, — сказал он, наконец глядя ей в лицо. — Я хотел заставить себя верить в это, но мою природу не изменить. Глаза предательски защипало, она смогла выдавить только: — Ты лжешь. Он усмехнулся. — Ты была всего лишь частью пари. Очередной победой, чтобы потешить моё самолюбие. Ты. Мне. Безразлична. Слёзы уже стекали по щекам, опаляя. — Это не правда, — выдохнула она, будто защищая свою реальность. — Ты нихуя обо мне не знаешь, Грейнджер. У меня есть другая. Она в миллион раз лучше, увереннее и красивее тебя, — он подошел ближе и, забивая последний гвоздь в гроб её достоинства, прошептал: — Я просто хотел тебя трахнуть. Смирись. Розовые очки разбились. Из горла вырвался всхлип. Всё было правдой. Всё это время её предупреждали об этом, говорили, что не стоит связываться с Теодором Ноттом. — Ты жалкий трус, — процедила она сквозь слёзы. — Убирайся из моего дома, Нотт. В следующее мгновение его лицо дрогнуло. Маска треснула. Он поднял руку, будто хотел коснуться её. — Не смей прикасаться ко мне, — прошипела она. — Гермиона, я… — ПОШЁЛ ВОН! — закричала она, выталкивая его из кухни. Он ушёл. Быстро. Гермиона сползла по стене, задыхаясь в рыданиях. Какая же идиотка. Просто дура. Она предала всё, что было важно ради него. Слепо доверилась, совершенно не думая о последствиях. Было больно. Так чертовски больно, что она не была уверенна — сможет ли когда-нибудь собрать себя заново. По кухне медленно растекался запах гари.