Глава 19. Пока ты развлекался...

Трек: Lana Del Rey - Gods & Monsters Громкий, цокающий звук каблуков разносился по коридору, отражаясь от стен, когда Пенси вышагивала по нему, покачивая бёдрами. После того как она драматично отвернулась от Теодора и скрылась в тени их дома, прошло несколько часов, и, чтобы не тратить их впустую, она решила развлечься по-своему — черкнула Дину Томасу пару горячих сообщений. Он не отказал, даже несмотря на то что утром, как только рассвет окрасил небо в розовый цвет, выскользнул из её постели. Сейчас, разомлевшая и довольная, Пенси направлялась в сторону спальни, чтобы смыть с себя остатки похоти и его рук на коже. Всё шло именно так, как она хотела. Дафна в своём стремлении угодить Томасу в их первый раз превращалась в настоящую шлюху. От некоторых подробностей её похождений даже у Пенси глаза лезли на лоб. А уж что-что, но в плане секса она была подкована прекрасно. Поэтому после каждой встречи с Гринграсс мстительная часть Паркинсон растекалась в удовольствии, словно кошка на солнце. Что касается Дина — она не врала Нотту. Ей действительно было крайне интересно узнать, из-за чего весь сыр-бор и стоил ли этот парнишка тех усилий, что прилагает Дафна. Они встречались в основном у неё, реже — у него. После каждого раза он, уставший и выжатый до предела, рассказывал ей о том, какая же Дафна Гринграсс замечательная и как сильно ему хочется проделать с ней всё то же, что он делал с Паркинсон. Пенси от этих соплей хотелось блевать, но гордость и выстроенные планы никогда бы не позволили ей спросить у Дина, какого же тогда хрена он снова и снова соглашается трахаться с ней. Впрочем, Томаса и не нужно было ни о чём спрашивать — он, как ему казалось, исправно оправдывал себя тем, что он всё-таки мужчина, а у мужчин есть свои потребности. И эти одинаковые высказывания раз за разом веселили Паркинсон всё сильнее. Но так или иначе, как бы бедный Дин Томас ни старался ей угодить, ему ни разу не удалось вызвать в ней столько жара и желания, сколько появлялось от одного только присутствия в комнате Теодора Нотта. И это раздражало.   Она была уверена в своём блестящем плане, включающем привлечение отца и его праведного гнева. Это было гениально. Теодор оказался в ловушке. Он возомнил себя хищником, но на деле был всего лишь оленёнком, пугливо вытаращившим глаза в свете фар несущейся на него фуры. И оставалось только ждать, когда этот оленёнок вернётся, склонив перед ней свою голову. Это волновало нечто тёмное в её груди и почти заглушало еле слышный, мерзкий, писклявый голосок, повторявший: он больше тебе не принадлежит. Хлопнув дверью спальни, Паркинсон лёгким движением спустила с плеч бретельки, и платье, что было на ней, струясь, опало к её ногам. Она швырнула телефон на кровать и направилась в ванну. Пристально осмотрев себя в зеркале, выкрутила вентиль и, не задерживаясь, шагнула в клубы пара. Спустя двадцать минут она вернулась в комнату, обёрнутая полотенцем, и сразу почувствовала присутствие. Его присутствие. Резко обернувшись, она встретилась взглядом с Теодором. Изумруд и сапфиры. — Привет, сестрёнка, — скучающе протянул Нотт. — Выглядишь… разгорячённой. Пенси, придерживая полотенце на груди, не отрываясь, смотрела на него. — Твоё появление слегка драматично, ты не находишь? — спросила она, приподняв бровь. Нотт притворно ужаснулся. — Ну что ты. В этом доме может быть только одна королева драмы — и её место по праву твоё, — фыркнул он. Они сверлили друг друга взглядом, не предпринимая попыток приблизиться. — С какими новостями пожаловал? — спросила его Пенси, с очевидной издёвкой. Теодор как-то странно повёл плечом, опёрся локтями о колени и сказал: — Сразу к делу, да? Ты всегда была такой. Не любишь откладывать в долгий ящик, — он усмехнулся. — Особенно если речь идёт о твоей шелковистой шкурке. Внутри Паркинсон начал разгораться пожар. Как и всегда, когда он смотрел. Не желая сдаваться, она хищно улыбнулась: — Ну, если ты не хочешь сразу к делу, то, с твоего позволения, я накину на свою шелковистую шкурку что-нибудь поудобнее. Она повернулась к Нотту спиной, прошла к комоду и без промедления скинула полотенце, открывая Теодору пикантный вид. В ожидании реакции оглянулась через плечо — но он отвёл взгляд. Больно кольнуло. Достав из ящика комбинацию, она быстро накинула её на себя. Нотт, уловив движение боковым зрением, повернулся. — Я пришёл сказать, что всё кончено. Грейнджер — пройденный этап, — от знакомой фамилии губы Паркинсон невольно сжались, но она не позволила себе отвести взгляд. Он старался звучать уверенно. Но она знала его слишком давно, чтобы не заметить: он врёт. Уверенностью здесь и не пахло. — Я думаю, нам стоит это отпраздновать, — добавил он, вытаскивая из ведёрка со льдом, которое Пенси не заметила сразу, бутылку шампанского и помахал перед ней. От понимания, что Теодор притащил эту бутылку не ради праздника, а чтобы нажраться до забытья, грудь сдавило с новой силой. — Что я слышу? В тебе всё-таки осталась хоть капля здравого смысла? — проворковала Паркинсон, натянув на лицо маску надменности, и подошла к кровати в поисках телефона. Его там не оказалось, хотя она точно помнила, как кинула его на подушки. — В отличие от тебя... — услышала она елейный голос Нотта, а когда обернулась, увидела пропажу в его руках. — «Между моими бёдрами пусто и скучно. Исправим?» — «У меня есть час и желания, которые ты умеешь удовлетворять…» — свет от экрана легко подсвечивал его лицо, пока он читал её переписку с Дином. — Продолжай в том же духе, Пенс, — сказал он холодно. — И станешь шлюшкой покрепче, чем Гринграсс. Хотя, знаешь… для меня всё равно ничего не изменится. На секунду её самообладание полетело ко всем чертям. Она зашипела: — Это мне говорит мистер «Трахаю всё, что движется»? — Милая, это что? Ревность? — Он подошёл к ней и поддел её подбородок указательным пальцем. — Брось, мы ведь с тобой одинаковые. Мы выше этого.                          Он убрал руку так же резко, как и подошёл. — Кстати, — начал он снова, не дав времени отойти. — Пока ты вычищала свои пёрышки, от Дина пришло ещё кое-что. Он повертел телефон в воздухе. — Что-то вроде... — Он нахмурился, будто не видел этого сообщения минуту назад. — «Пенси, ты замечательная, но я хочу быть только с Дафной. Передай спасибо Теодору за то, что открыл мне глаза.» Нотт гадко улыбнулся и приложил ладонь ко рту, будто проболтался. — Упс. Я немного поспособствовал тому, чтобы эта парочка наконец-то вдоволь насладилась друг дружкой. Кажется, тебя снова кинули. Он швырнул в руки Паркинсон телефон, повернулся и лениво подошёл к ведёрку. Резко вытянув бутылку за горлышко, он откупорил её с характерным щелчком и, не глядя на неё, разлил шампанское по бокалам. Пенси всё это время стояла и не могла вымолвить ни слова. — Так на чём мы остановились? Ах да, мы хотели отпраздновать, — он ударил бокалы друг о друга, от чего в воздухе повис звон. Паркинсон аккуратно взялась за ножку и посмотрела Нотту прямо в глаза. Ярость и обида смешивались внутри неё в невероятный коктейль. Он всегда делал это. Старался уколоть побольнее. Выбить из неё дух и подчинить себе. Но сейчас Теодор явно ей мстил. И в этом не было никаких добрых чувств, не было даже желания. Он просто делал ей больно за то, что она сделала с ним. Но в этот раз Паркинсон не сломается. О нет. Она обещала себе, что они все пожалеют, что связались с ней. И час расплаты настал. Она подняла бокал на уровне глаз и произнесла тост: — За мою победу. Сделала глоток. Шампанское приятно защекотало язык. Она улыбнулась. Теодор удивлённо вскинул брови: — Вообще-то я хотел поднять тост за нас. Но как хочешь, — он, отсалютовав ей бокалом, одним махом влил в себя его содержимое, даже не скривившись. — За твою победу над серой мышкой Грейнджер, чьи моральные устои пали под натиском нашей привязанности. Последние слова он выплюнул почти с отвращением. Паркинсон фыркнула, но, не сдержавшись, рассмеялась. — Мне, конечно, льстит, что ты считаешь это настолько смешным, но не переигрывай. Тебе это не идёт. Она закинула голову назад, прикрыв глаза. — О, дорогой Тео… — она видела, как он скривился от этого имени. — Ты так ничего и не понял, да? Он нахмурился. — И что же я должен был понять? Пенси обошла его, присев на край кровати, опираясь одной рукой, второй всё еще вертя бокал за ножку. — Я победила не Грейнджер, — она смотрела прямо ему в глаза. Скулы у Теодора напряглись. — Я победила тебя. Нотт дёрнулся, но взял себя в руки. — Что это значит? Она наклонилась, подпирая свободной ладонью подбородок. — Глупый мальчишка. Ты та-а-ак сильно её любил, — едко улыбалась Паркинсон. — И всё ещё любишь. Но стоило только слегка надавить — и вот ты уже бросаешь бедняжку одну, после того как растоптал всё, что у неё было. Выпотрошил полностью. Пенси видела, как меняется его лицо. На нём проступал страх. — Она так верила тебе… — Хватит… — Он пытался остановить поток её слов. Но Паркинсон уже вошла в штопор и не собиралась сбавлять обороты. — О да, ты сам сломал всё, что было между вами, как только на горизонте замаячила крохотная проблемка. Такая, знаешь, неудобная — но настоящая. Ставящая под угрозу твою хрустальную репутацию. Она упивалась своим превосходством и наблюдала, как Нотт затравленно смотрел на неё. — Было забавно заставить тебя поверить, что любовь — это слабость. Что-то настолько постыдное, недоступное таким, как мы, — она облизала губы. — Заткнись… — Ты спрашивал, что ты должен был понять? — Пенси закинула ногу на ногу. — Что ты всего лишь игрушка, Теодор. Моя любимая игрушка. И теперь, после всего, навсегда ей и останешься. Потому что Грейнджер тебе не вернуть. Печальная история не так ли? Подняв перед собой бокал, она просияла: — Так выпьем же за это, — сделав глоток, она только слегка смочила губы и языком убрала с них влагу. — Шампанское — просто восторг. Под стать ситуации, не находишь? Нотта трясло. Она видела это. И ей это нравилось. Превосходство пьянило почище шампанского. Ловушка захлопнулась. Допив остатки, она поднялась, подошла к нему почти вплотную и положила руки на его грудь. Он дёрнулся. — Я так понимаю, ты пришёл забрать с меня долг? — прошептала она, притянув его за рубашку к себе. — Прости, Теодор. Но я не трахаюсь с неудачниками. С этими словами она оттолкнула его и вышла — оставив в тишине, среди пустых бокалов и разбитой уверенности.                                                                       *** Трек: Radiohead - All i need Блядь, блядь, блядь!!! Пулей вылетев от Паркинсон, Теодор ввалился в свою комнату. Он метался из стороны в сторону, судорожно соображая, что ему делать. Глубокое чувство вины разливалось по телу, заставляя его захлёбываться сожалениями. Какой же ты долбоёб, Теодор Нотт. Какой же кретин. Ты её разбил. Оставил на той кухне, заставив себя ненавидеть. ТЫ ЕЁ ПРЕДАЛ! — Сука! — Он с силой ударил кулаком по столу. Нужно немедленно что-нибудь придумать. Ему жизненно необходимо вернуть Гермиону. Снова увидеть любовь в её глазах, прижать к себе — и никогда не отпускать. Теодор яростно впился в волосы пальцами, совершенно не представляя, как исправит ситуацию. Сердце бешено колотилось в груди. Воздуха катастрофически не хватало. Отчётливо ощущался эффект дежа-вю. Сознание услужливо подкинуло ему воспоминание о том, как несколько дней назад он смотрел на рыжего ублюдка Уизли и не понимал, как он мог променять её на кого-то ещё. И поглядите-ка где он оказался. Воспалённый мозг не давал покоя. Он всё прокручивал и прокручивал воспоминания. Теодор видел, как Грейнджер искренне смеётся, как не уступает ему в колкостях, как выдыхает в ночной воздух: «Ещё, Тео». И, конечно же — как сегодня в её глазах не было ничего, кроме слёз и боли. Бесконечной боли. Обессилев, он мешком опустился на стул, прикрывая глаза. Ты всё проебал. Его трясло. Опустив голову на стол, он вдруг уткнулся в нечто мягкое, пахнущее чернилами. Подняв взгляд, он увидел свой дневник. Он лежал перед ним и пестрел заголовками, рисунками и фотографиями всех его сомнительных побед. На него в упор смотрела его хвалёная репутация. Первым порывом было взять его, швырнуть в ведро и поджечь. Годы и годы его жизни тлели бы на страницах сгоревшего дневника. Все записи, сделанные в нём, казавшиеся такими важными раньше, сейчас не имели никакого значения. Со всей решимостью он выпнул из-под стола мусорное ведро и уже занёс над ним кожаный переплёт, как вдруг его рука, ослабев, опустилась. Решение оказалось таким простым, что было даже странно, как не пришло ему в голову раньше. Дрожащими пальцами Теодор выдернул ящик стола и, достав оттуда чистый лист, принялся изливать на него всё, что накопилось. Он писал, зачёркивал и снова писал, не обращая внимания на то, как несвойственно буквы прыгали по бумаге. Может, это не вернёт Грейнджер, но хотя бы теперь у него не будет от неё никаких секретов. В попытках вывернуть наизнанку свою душу и раскрыть все самые грязные подробности Теодор не заметил, как на часах пробило одиннадцать. Он стоял возле дома Гермионы, и свет, пробивавшийся в окна, добавлял ему решимости. Перехватив в руке свёрток с привязанным к нему письмом, он постучал. Секунды складывались в вечность. Но он ждал. Не мог не дождаться. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге показался мистер Грейнджер. Он сверлил Нотта недобрым взглядом, говорящим, что если парень сейчас же не уйдёт, то у него не останется выбора и придётся, как минимум, сломать ему нос. — Уходи, Теодор, — чётко проговорил Джон. — Ты достаточно сделал. Гермиона не хочет тебя видеть. В груди сдавило. — Я пришёл не затем, чтобы увидеть её, мистер Грейнджер. Я прошу вас передать ей это, — он протянул ему свёрток. — Пусть Гермиона сама решит, что с этим сделать. Джон посмотрел на него с явным гневом в глазах, но распускать руки не стал. — Ей от тебя ничего не нужно. Убирайся, мальчишка, и забудь дорогу к моему дому. Я всё сказал. Перед Теодором хлопнула дверь. Он грустно хмыкнул и поднял голову, выловив в окне на втором этаже едва заметное движение штор. Этого было достаточно, чтобы не потерять крупицы надежды, вытекающие сквозь пальцы Тео, словно песок. Кивнув самому себе, он положил свёрток с письмом на выступ возле двери и ретировался.

***

Трек: Daughter - Youth Гермиона сидела в тёмной комнате у стены, положив голову на согнутые колени. Сколько часов она просидела в таком положении — она не знала и знать не хотела. Гулкую тишину нарушало размеренное тиканье часов, повторявшее удары её сердца. Родители нашли её на кухне. В дыму и абсолютной истерике. Пока Джин пыталась привести дочь в чувство, а Джон открывал окна, впуская в дом свежий воздух, она сквозь слёзы повторяла только одну фразу: «Ненавижу, ненавижу… Как же я тебя ненавижу». После того как кризис миновал, Грейнджер пообещала родителям, что расскажет всё позже — и вот она здесь. Её шея жутко затекла, спину ломило от долгого пребывания в одном положении, а глаза жгло от соли. Услышав хлопок входной двери, она нехотя подняла голову. Поднявшись, она пошатнулась — тело протестовало. Украдкой заглянув за штору, Гермиона замерла. Сердце пропустило удар. Это был он. Зачем он приходил? Грейнджер проводила взглядом удаляющийся силуэт Теодора — и только когда он скрылся в темноте улицы, заметила что-то на выступе. Спустя несколько минут и возмущения отца, она уже сжимала в руках свёрток и белый конверт. От находки пахло его парфюмом. — Господи, за что ты так со мной, — всхлипнула Гермиона. Нужно было немедленно избавиться от этой вещи — с глаз долой, из сердца вон. Но руки не слушались. Пальцы скользили по пергаменту, впитывая в себя его последние прикосновения. Она аккуратно развернула свёрток, обнаружив в нём кожаный переплёт. Нахмурившись, она отложила непонятную книгу в сторону и развернула письмо. В глаза бросился знакомый почерк — но было в нём что-то отчаянное, почти паническое. Взгляд метался по строчкам, а слёзы вновь наворачивались, хотя Гермиона думала, что в ней их уже не осталось. Где-то между строк он наконец стал честен. Поздно? Возможно. Больно ли ей было читать всё это? Ещё как, чёрт возьми. Дочитав, Гермиона зажмурилась. Внутри неё что-то отчаянно дрогнуло. Она прижала письмо к груди, сползая по стене на пол. Одинокая слеза рухнула на бумагу, навсегда размывая последнее важное слово — то, которое он так и не успел сказать.