Глава третья. 1849 год

В гимназии Андрей бредил поступлением в университет, ему чудилось, что тогда-то они с братом освободятся от влияния Чернозёрских и заживут вдвоём в Москве бедно, но привольно на те деньги, что им оставил отец, однако, когда он заканчивал седьмой класс, Алёша стал практически умолять его учиться и дальше в Петербурге, как того желал дядя и не сбрасывать с себя ярма его покровительства. Андрей сначала бушевал и наотрез отказывался, но в итоге уступил младшему брату. Так потакать капризу дяди держать их при себе Алёшу вдохновило однажды обронённое Сергеем Васильевичем обещание оказывать племянникам протекцию по службе и присмотреть им очень хорошее место, на которое только вышедший из университета молодой человек без связей никак не мог претендовать. ― Конечно же, если вы не станете меня позорить, и мне будет нестыдно хлопотать за вас, ― всякий раз подымая эту тему, прибавлял Сергей Васильевич. Итак, братья Каренины по-прежнему жили на правах бедных родственников в доме Чернозёрских. Алёша, боясь сам решать, какое его поведение может опозорить дядю, а какое нет, во всём к нему прислушивался и потому вёл достаточно светский образ жизни ― по крайней мере он всегда был готов ехать к кому-то на бал в качестве лишнего кавалера для танцев, сопровождать в оперу Пелагею Григорьевну с дочерями и присутствовать на вечерах, устраиваемых его тётушкой, если это от него требовалось. Сергей Васильевич, зачем-то разузнавший у врачей, что его сестру мог спасти тёплый климат, часто и подолгу мучился её ранней смертью, словно приступом какой-то болезни, злился на неё за то, что она не просила у него денег на лечение, и злился на себя, что он бы ей ничего не прислал, потому он мордовал племянников от своей обиды на их покойную мать и презрения к их отцу, но раскаяние вынуждало его быть щедрыми с ними. Он думал, что делает подарок Алёше, позволяя любоваться столичным бомондом, но для него очередной выход в свет в числе свиты Чернозёрских становился пыткой. Так сильно страдать его заставляла не врождённая стеснительность или то, что был не князь Каренин, не граф и даже не барон, а всего лишь господин Каренин ― он изнывал от ревности. С самого своего дебюта Ларочка стала звездой петербуржских балов, причём ею больше восторгались мужчины, нежели дамы. Её доброжелательность и весёлый нрав принимали за кокетство, и, кажется, каждый в тайне мнил, что добиться её благосклонности едва ли труднее, чем съесть лежащее на тарелке угощение, и если он ещё не соблазнил её или не женился на этом легкомысленном существе, то лишь по той причине, что он пока поленился это сделать. Алёше было нестерпимо даже видеть, как его нарядная кузина спускается с крыльца к карете, нестерпимо было вдыхать аромат её духов с флёрдоранжем, потому что он знал, сколько мужчин будут слетаться к этому облаку из померанцевого цвета и виться вокруг Ларочки, пока не захмелеют, чтобы потом, уже пьяными, уступать место другим, ещё только алкающих её прелести. Он всегда прекрасно понимал, что она не для него ― но великий Боже! ― разве она для них? Разве хоть один уважал её, как должно? Разве хоть один отдавал себе отчёт в том, как ему повезло, что Сергей Васильевич и Пелагея Григорьевна смотрят на него, как на того, кто может стать их зятем? Ах, если бы его любовь кто-то хоть раз почтил подозрением или ревностью, но никому не было до него дела. Эко диво, приживал влюблён в дочь своего богатого и знатного благодетеля и влюблён без всякой надежды на взаимность. Ни у кого его обожание не вызывало ни капли беспокойства, даже насмехаться над ним слишком большая честь. А ведь они вдвоём с Ларочкой и впрямь выглядели забавно: он был даже старше её на несколько месяцев, но в двадцать один год княжна Чернозёрская была обольстительной взрослой девушкой, для которой бы стоило придумать платье с глубоким декольте и открытыми плечами, если бы их ещё не существовало, а он был тощий долговязый юнец с лицом меланхоличного ребёнка ― казалось, будто когда-то она кружила по детской и, вероятно, без труда бы повторила этот трюк сейчас для смеха. Едва ли поведение самого Алёши с его пассией хоть отдалённо напоминало ухаживания: он никогда не искал её общества, никогда первый не заговаривал с ней, хотя и старался быть поближе, не терять её из виду, но если и случалось им побеседовать, то желание услышать мнение своего кузена выказывала сама Ларочка. Хоть какой-то сатисфакцией для Алёши за то, что его не принимали за конкурента, а его возлюбленную считали лёгкой добычей, было наблюдать перемену в настроении отверженных ею женихов с наглого до предложения руки и сердца на понурое после ― на неделю-две он становился таким счастливым, будто поражение очередного поклонника Ларочки приближало его победу. Но всё же вечно так продолжаться не могло: Сергей Васильевич не позволил бы младшей дочери остаться старой девой или составить плохую партию. В его понимании только самый блестящий молодой человек, знатный, с безупречной репутацией, принятый при дворе, рассудительный и амбициозный подходил его любимице, и такой кандидат наконец нашёлся. Князь Пётр Петрович Глинский покорил разом и отца, и дочь. Он был воплощением обходительности, со всеми чуточку высокомерный, он забывал о своей гордости ради Чернозёрских, с одинаковым пылом угождая и Сергею Васильевичу, и юной княжне. Пожалуй, секрет его обаяния крылся в том вежливом сомнении человека, который знает, что все или почти все к его услугам, но всё же задаётся вопросом, а так ли это на самом деле. Этой своей манерой он подкупил даже своего самого строгого критика в лице месье Каренина, которого редко баловали пренебрежением в столь искусно завуалированной форме. Среди других добродетелей князя Глинского было то, что он разделял почтительное отношение Алёши к их общему кумиру и нравился чете Чернозёрских; возненавидеть же его как своего счастливого соперника он не успел ― все случилось слишком быстро, но повод недолюбливать красавца Пьера всё же отыскался: та острожная галантность в его обращении с Ларочкой в точности повторяла то, как Алёша бы добивался расположения кузины сам, если бы ему хватило отваги на такую дерзость. Алёша не уследил за тем, насколько опасным для него стал Пётр Петрович, а ведь всего через полтора месяца с момента его появления Ларочка согласилась стать княгиней Глинской. Пелагея Григорьевна, наверное, как и все в доме, догадывалась о симпатии племянника мужа к их дочери, однако она единственная хоть немного считалась с этой страстью. В тот день у входа в институт его подкараулил лакей Чернозёрских с запиской от своей барыни, в которой она сообщала о помолвке её младшей дочери с Пьером Глинским. Для Алёши это известие было сродни новости о том, что резвый, румянощекий ребёнок вдруг внезапно умер от затяжной чахотки ― неожиданно, горько, невероятно… Как же так? Ещё восемь недель назад она никого не любила, никому не принадлежала, она была ничьей, как жрица какого-то древнего культа, в лице которой каждый смертный имеет право поклониться высшим силам, а теперь она уже невеста… Вчера у него ещё не было ни единого шанса однажды назвать её своей, но вчера ещё не было победителя, а значит, не было и проигравшего, и вот один вопрос, одно слово, одна записка ― и он повержен! Пелагея Григорьевна в своём послании обязалась выдумать какую-то отговорку, если её несчастный племянник поздно вернётся домой, и Алёша воспринял это обещание как наставление и до позднего вечера бродил по городу, словно заблудившийся путешественник, первый раз приехавший в столицу. У него не было приятелей в институте, а со старшим братом они разминулись, потому дань уважения своим чахлым мечтам этим шествием по узеньким незнакомым улочкам и переброшенными через каналы мостикам он отдавал в одиночестве. Ему казалось, что вокруг так тихо, словно уже наступила глухая ночь, и все, кроме него, неприкаянного влюблённого, уже спят, хотя вокруг было полно прохожих, да и воротись он в особняк Чернозёрских гораздо позже, он бы ещё встречал набитые сонными гостями золоченные кареты по дороге… Может быть, и хорошо, что с ним не было Андрея, иначе он бы ещё острее ощущал, что его грусть уносит от него внешний мир всё дальше и дальше, как морские волны рыбацкую лодку. В некоторых окнах особняка Чернозёрских ещё горел свет ― видимо, все были слишком взбудоражены удачей Ларочки, которая выходила замуж за столь завидного жениха ещё и по любви, чтобы к полуночи быть уже в своих постелях, но Алёше удалось проскользнуть к себе незаметно. Что правда, полностью избежать любых разговоров сегодня у него не получилось: Андрей ещё не спал и, судя по всему, дожидался его. ― Что интересного было у Фридриха Карловича? ― попробовал Алёша с порога отбиться от расспросов брата, первым интересуюсь его делами. ― Его бывший студент приходил, он теперь дипломат, служил в Баварии, потом в Швейцарии, ― задумчиво ответил Андрей, но сбить его с толку было не так легко. ― Ты уже знаешь, правда? Тебе же Пелагея Григорьевна написала? ― Да, ― печально подтвердил Алёша, расстёгивая негнущимися от холода пальцами пуговицы на фраке. ― Сволочь в корсетеэтот князёк, намается с ним кузина. ― Нельзя так, ― пожурил Андрея младший брат. Роль резонёра всегда облегчала ему душевную боль, как другим успокоительные капли. ― Я на самом деле так думаю, разве что за корсет не ручаюсь, ― понуро возразил Андрей. Конечно, ради того, чтобы немного развеять душевную тоску брата, он бы осмеял даже лучшего из тех, кого он знал, но Андрею в самом деле не нравился Глинский. Повисла тишина, Алёша вспомнил во всём преуспевавшего Петра Петровича и решил, что брат либо завидует князю, либо просто пытается ободрить его, принижая жениха Ларочки. Нет, Ларочка не может маяться с мужем, она выходит замуж с благословления родителей и всего белого света, у неё будет респектабельная семья, великолепный дом, старинные поместья с заливными лугами и охотничьим угодьями, много детей, муж будет почитать её как идеальную жену и скромно хвастаться ею, как это всё принято в хорошем обществе, как это принято у избранных; она княжна Чернозёрская, а у них всегда всё благополучно, поколение за поколением, век за веком, от рождения и до гробовой доски… ― Алёша, ты бы признался Ларочке, что ты к ней неравнодушен, ― посоветовал Андрей, подсев на кровать к брату. ― Зачем же? ― Чтобы потом не думать, как бы она тебе ответила. Скажет, что не любит тебя, поогорчаешься, но будешь наверняка знать, а не упрекать себя, что ей теперь поздно открываться, ничего уже не переменить. ― Нет, это глупо, это глупо, незачем её беспокоить, она будет попусту волноваться, ― принялся отнекиваться Алёша. ― Ты даже не представляешь, как она расстроится из-за меня. ― Ты бы о себе лучше пёкся. А Ларочку твою весь дом кружит, у неё семья, подруги, женишок теперь, пусть они за неё переживают, а я за тебя переживаю. Знаешь, Чернозёрские и без твоего сочувствия проживут прекрасно, ― сурово заявил Андрей. ― Ларочка не заслужила, чтобы я… ― зашептал Алёша. ― Плевал я и на Ларочку, и на Сергея Васильевича, и на Вальдемара, и на всё сиятельное семейство князей Чернозёрских! ― перебил его брат. ― Слушать тебя противно, угомонись уже, ― пропищал Алёша, демонстративно откидываясь на подушку. ― Противно тебе? ― схватил его Андрей за худые плечи и встряхнул. ― Противно? Я тебя не за пажа держу, оттого противно? Противно? Я тебе что ли в убийстве младенца Ларе советую сознаться? Ты думаешь, ей впервые в любви кто-то объясняться будет? Думаешь, она потом ночами спать не будет? Будет, что так, что эдак: будет сладко спать в обнимку со своим Пьером, а вот ты спать не будешь, будешь ворочаться, размышлять, а вот если бы да кабы! Алёша редко сердился, но его старший брат хоть и из добрых побуждений отбирал у него возможность потом упиваться своим великодушным молчанием, единственным, что у него оставалось на память от этой любви, и в какой-то момент его словно ударили электричеством, как мёртвую лягушку, чтобы она дёрнула своей холодной лапкой и он отвесил Андрею пощёчину. Кончилось всё тем, что братья Каренины впервые по-настоящему подрались. Достаточно быстро помириться их заставили шаги в коридоре, и утром они уже снова были друзьями, но ссадины у них остались: Андрею пришлось немного странно зачесать чёлку, чтобы прикрыть синяк на лбу, а Алёше всё время одёргивать манжеты. Это яркое историческое событие не то чтобы затмило собой помолвку Ларочки с Глинским, но когда Алёша, скрепя сердце, немногословно поздравил её, он размышлял ещё и том, как бы она не заметила след на его запястье от пятерни Андрея, не спросила, почему у них вышла ссора, и ему не нужно было врать ей или рассказывать правду о том, как они с братом не сошлись во мнениях, признаваться ему ей в любви с первого взгляда или всё же не стоит. Держаться от порхающей невесты ещё дальше, чем обычно, виделось Алёше единственным противоядием против его завистливой печали. Тем более, Глинский раззвонил о том, что уже отписал все свои имения Ларочке на случай своей смерти ― якобы от счастья ― так ему не терпелось сделать её хозяйкой всего своего состояния, так что свадьбу отложили всего на месяц, и то лишь для того, чтобы иметь возможность справить её с большой помпой, достойной и князей Чернозёрских, и родовитого жениха их дочери. Месяц он сможет держать себя в руках, а потом муж увезёт её, и всё станет проще ― по крайней мере так Алёша сам себе внушал. До свадьбы оставалось всего несколько дней, и к Чернозёрским началось паломничество из подруг Пелагеи Григорьевны и ещё каких-то дам, которые наносили им визиты, дабы в последний раз взглянуть на Ларочку в качестве девицы, нежно попричитать о том, что её юность прошла, и погрузиться в воспоминания о том, как они сами выходили замуж. Как на зло, двоюродная сестра Пелагеи Григорьевны с дочками едва не задавили экипажем возвращавшихся с лекций Карениных, потому им обоим пришлось провести несколько часов в компании крайне расчувствовавшихся дам, с придыханием обсуждавших грядущее торжество. Для Алёши это было ещё горше самого венчания: всегда найдутся те, кто будет скучать на свадьбе, те, кто пришёл из вежливости ― можно будет затеряться среди этих не умиляющихся всему подряд гостей, но сейчас ему некуда было сбежать от тех, кто совсем иначе относившихся к этому браку, а что может быть хуже, чем оказаться в капкане людей, совсем не разделяющих твоих мыслей и чувств? Усугублялось всё тем, что его теория не выдерживала близости кузины: не видеть её каждый день, не дотрагиваться до её пальцев, когда она просит передать ей что-то за ужином, не желать ей хорошего дня, не слышать шороха её юбок, её смеха ― это ли облегчение?.. Алёша по своей старой привычке перецеловал все четыре поданные ему на прощание дамами руки, закусывая губы так, что могло показаться, словно их у него и нет. Наконец они с Андреем были свободны, но вдруг Ларочка попросила уделить ей минутку: она вот-вот должна была стать замужней дамой, но до сих пор очень плохо скрывала своё настроение, и было по всему заметно, что она очень встревожена чем-то. Алёша больше всего опасался, что её чем-то напугали разглагольствования её родственницы о семейной жизни, и теперь она захочет услышать от него, не стоит ли ей всё отменить, а у него, конечно же, язык не повернётся убеждать её в достоинствах Петра Петровича и в том, что они будут счастливой парой, и с кем бы она потом ещё не советовалась по этому поводу, над ней будет довлеть его ответ ― как бы потом не вышло, что он расстроил эту свадьбу. ― Алёша, я заметила уже не в первый раз, что тебе как будто противно целовать кому-то руку, ― сконфуженно поделилась она своими наблюдениями. ― Да нет, нет. Неправда, ― растерялся Алёша, опустив глаза к тоненькой красной ленточке на подоле её платья. ― Но ты всегда губы внутрь рта… будто тебе очень неприятно. Я понимаю, что ты, наверное, вполне заслуженно считаешь меня глупышкой, ― залепетала Ларочка, ― но я бы на месте других барышень думала, что вызываю в тебе отвращение. Скажи ему это кто-то другой, он бы сообразил, о чём идёт речь, но его так поразило то, что Ларочка полагала, что он хоть в чём-то превосходит её, и считала себя не в праве делать ему замечание, что он просто на глазах поглупел, словно нарочно, чтобы кузина впредь не робела перед его умом. Сколько Ларочка ни пыталась ему объяснить, как он целует руки, в чём его ошибка, и как надо, он только часто моргал и не подавал никаких признаков того, что он понимает её хоть на капельку лучше, чем десять минут назад. ― Алёша, ты только не обижайся на меня, что я пытаюсь тебя учить, я просто не хочу, чтобы на тебя кто-то затаил зло из-за такого пустяка, ― заглядывая ему в лицо, вдруг взяла его за руку Ларочка. ― Я, право, совсем не обижаюсь, ― поклялся он. ― Тогда смотри. Ты целуешь руку вот так, ― она вдруг приподняла его ладонь к своему лицу и прижалась к ней, спрятав губы. ― А нужно вот так, ― и она легонько прикоснулась к его узловатой руке своими губами. ― Ты понял? ― Понял, ― машинально ответил он, хотя на самом деле понял, что угодно, кроме того, о чём толковала Ларочка. Он понял, почему она так часто улыбалась и так любила целовать родных, товарок и даже прислугу в щёку или в лоб ― ей надо было куда-то девать эту теплоту с губ, чтобы она не перерастала в жар; он понял, как бы он сам целовал её; понял, что не сомкнёт глаз в ночь после её свадьбы; он понял, что будет считать дни до её возвращения из путешествия по Европе с этим гадким Глинским, понял, что жалеет о том, что сторонился её; понял, как чудесно, что они с детства так и остались на ты; понял, что будет рваться к ней в гости, когда она будет в Петербурге; понял, что будет ждать, чтобы она ещё хоть раз взяла его руку в свою.