2. Обещание

Лето 850 года, после церемонии награждения Героев Шиганшины

Эрен

Его разбудило пение цикад. Должно быть, стояла самая жаркая ночь в этом году. Зычный, пронзительный стрекот было ни с чем не перепутать даже во сне. Когда Эрен открыл глаза, а вязкая тьма расступилась, он разглядел знакомые очертания собственной тихой спальни. Вот только вспомнить, как попал сюда, почему-то никак не мог. Микаса. Он увидел ее не сразу. Только привыкнув к темноте, чуть приподнявшись на локтях и обведя комнату полуслепым, дремотным взглядом, Эрен различил во мраке ее белое лицо. Нежное и ранимое, уязвимое, когда окутано негой сна. Микаса крепко спала. Уснула на самом краю постели, подложив руки под голову. Будто задремала невзначай, после того как зачем-то перебралась сюда с надоевшего стула, одиноким сторожем караулившего чужие сны возле кровати. Губы чуть приоткрыты, по щекам разлился легкий заревой румянец — ни звонкие трели цикад, ни малоудобное положение не потревожили сон Микасы. Что сморило ее, вымучило и оставило без сил? Эрену, несмотря на провалы в памяти, гадать было не нужно. Кротко, осторожно он тронул ее за плечо. Будто вовсе и не хотел разбудить, а всего-навсего прикоснуться, увериться, что Микаса — настоящая и это не сон. Она проснулась не сразу. Что бы ни видела в этот поздний час — злые кошмары или сладкие грезы, — казалось, они целиком овладели ею, не желая отпускать. Эрен негромко назвал ее имя, и Микаса наконец распахнула еще сонные, невидящие глаза. Села на постели — так ровно и резко, будто оказалась на плацу. Первое, что произнесла Микаса, проснувшись, — его имя. Она была явно чем-то взволнована. — Эрен, как ты себя чувствуешь? Он нахмурился — не смог удержаться: Микаса вновь беспокоилась о нем — и в ответ лишь кивнул. Да, он чувствовал себя неважно, чуть потрепанно, вяло, но виной тому был долгий сон. Все в порядке. Только убедить в этом Микасу было не так-то просто. Она смяла край простыни сжатыми, твердыми пальцами — костяшки белые, точно снег. Цикады вдруг взяли и смолкли — возникшая на месте их пения тишина оглушала сильнее пронзительного, надоедливого стрекота. Шепот Эрена прозвучал ослепительно громко, словно крик посреди безлюдной пустыни: — Почему ты здесь, Микаса? Что случилось? Она тихо, сдавленно вздохнула. — Ты разве не помнишь? Не помнит чего? Микаса встала с постели. — Я принесла твой обед. Потом ужин. Но и он, конечно, давно остыл. Она подошла к столу, взяла кружку молока и ломоть хлеба. Протянула ему. — Если ты голоден, я пойду на кухню и… Эрен решительно помотал головой. — Не нужно. — Он уселся на край постели, забрал у Микасы хлеб, разделил единственный кусок пополам. — Останься. И поешь. Микаса не признáется, но и свой ужин она тоже наверняка пропустила. Эрен не чувствовал голода. Не было и усталости — только грузная, щемящая пустота. Словно он должен был сказать или сделать нечто очень-очень важное, но не смог, а теперь обо всем забыл и единственная возможность была упущена навсегда. Микаса не хотела принимать хлеб, тогда Эрен вложил ломоть ей в руку и почти силком усадил рядом с собой. Он успел допить молоко, прежде чем Микаса начала рассказывать, не скрывая тревоги: — На церемонии ты потерял сознание. — Ее мягкий голос чуть дрогнул, а Эрен пожал плечами: большое дело — обморок. Они происходили с ним до того регулярно, можно было и не обращать внимания на подобный пустяк. Микаса рассердилась. Словно мысли его прочитала. Чтобы не показывать гнев, она забрала у Эрена пустую кружку, поднялась и вернула ту на стол. Замерла у окна. Точеный, холодный профиль. Плотно сжатые губы. Тревожная складка меж бровей. Ночь выдалась туманная, хмурая — лицо Микасы, усталое и бледное, едва освещала самая толика неяркой луны. Но даже так Эрен не мог оторвать от нее свой взгляд, для этого не было нужды: Микаса его словно не замечала. А когда лицо ее смягчилось и щеки вновь порозовели, вернулась к нему, сев на кровать. — Эрен, ты правда ничего не помнишь? Он снова кивнул. Правда. Ничего. Микаса опустила глаза. Разочарованно? Смущенно? С досадой? Нет, она… зарделась. В темноте это не должно было броситься в глаза, но Эрен чувствовал: ему не показалось. — Что ты помнишь последним? — спросила его Микаса серьезно, помолчав. Теперь вместо простыни она сминала края своего мундира. Того самого, парадного, что надела на прошедшую церемонию. В нем она была и этим утром, перед награждением, когда… — Я помню начало церемонии. И все, что было до нее. Он решается и берет ее руки в свои — жаль и мундир, и Микасу, чья тревога не могла найти выхода. Руки сильные и крепкие, руки солдата — и не могли совладать с такой малостью, как простые, понятные чувства. Страх. Смятение. Гнев. Обида. Надежда. Печаль. Совсем недавно эти ладони были ранены, искалечены. Нежная кожа только-только зажила. А он — все пропустил. Эрен помнил, как неделями раньше омывал ее лицо, убирая пот, грязь и пепел. Обещал больше не извиняться — Микасе. А себе самому — что отныне не допустит ничего из этого. Ни израненных рук. Ни крови и пепла на ее лице. Ни новых шрамов. — Все в порядке, Микаса. Ничего страшного не случилось. Должно быть, я просто устал. Перегрелся на солнце. Сейчас все хорошо. Пусть и не верила, но нашла силы ободряюще улыбнуться — слабо, едва заметно. В ночи и не разглядеть, как уголки губ, не успев подняться, тут же опустились, словно в испуге. И вновь Эрен знал: ему не померещилось. Микаса всегда улыбалась тихо, про себя. Но сейчас улыбнулась для него. И в эту минуту, совсем как тогда, после тяжелой битвы, ему остро, непреодолимо захотелось вновь ее поцеловать. Не в этот раз. Не сегодня. Больше он не мог позволить себе делать это просто так. Только потому, что захотел. Еще одно обещание. — Возвращайся к себе, — произнес он как можно увереннее и тверже. Для нее. И для себя. — Тебе нужно отдохнуть. Хотя бы немного. — А ты? — Я тоже буду отдыхать. — Обещай, что утром покажешься врачу. Эрен воздел глаза к потолку. — Обещаю. — Он по-прежнему не любил давать клятвы на пустом месте. По глупости, без важной причины. Но иначе Микаса так и проведет остаток ночи у его постели. Она обняла его порывисто и встревоженно, отказываясь просто взять и уйти, оставить одного. Словно без нее он не сумеет прожить и дня. Если бы Микаса знала, насколько она близка к правде, пусть и не совсем так, как представляла сама. — Спокойной ночи, Эрен, — попрощалась она, уже стоя возле двери. — Спокойной ночи, Микаса, — пожелал он ей в ответ. Цикады словно исчезли, так больше и не запев. Эрен знал: пожелание Микасы не сбудется. Этой ночью глаз ему уже не сомкнуть. И таких же бессонных ночей ждало его впереди еще немало.