3. Траур

Осень 850 года

Эрен

Первые месяцы с открытия, сделанного в подвале его старого дома, Эрен и лучшие умы военного штаба искали способ разгадать тайну записей Гриши Йегера. «Лучшим умам» — в лице Ханджи, Армина и других — достались дневники, содержащие сведения о прошлом самого Гриши и о внешнем мире за океаном. Эрену — дневники последних лет, личные записи доктора о его жизни уже на острове. Эти, как считалось, не представляли особого интереса, и несколько недель назад дневники отца просто передали Эрену в личное пользование. Он прочел их вдоль и поперек. От комментариев на полях до неразборчивых, иногда совершенно не читаемых, не поддающихся дешифровке символов, закорючек и просто каракулей, сделанных явно второпях, в глухом подполье, где всегда не хватало света, было сыро, холодно и неуютно. Эрен изучил каждую букву, слово и знак, читал и перечитывал по многу раз одни и те же слова, искал ответы на главные вопросы между строк. Он должен был найти… что-то. Способ помочь. Сведения повышенной секретности. Самую важную в мире тайну. Информацию, что подарила бы им надежду. Спасение. Время. В последнем Эрен нуждался сильнее всего. Но сколько бы ни листал до боли знакомым почерком исписанные тетради, как часто ни пересматривал фрагменты, что сперва показались важными, но быстро разочаровали его, Эрен все больше понимал: дневники были просто дневниками. Отрадой одинокого, сломленного человека, которому больше не с кем было поделиться сокровенным. Приютом измученной души, единственным, где он мог писать правду о настоящем себе, не притворяясь кем-то другим. Не помогали и настоящие, подлинные воспоминания, унаследованные от отца через крепкую, нерушимую связь, что сковала их незримой, но прочной цепью, — через силу Атакующего титана, разделенную на двоих. Обрывочные, порой смутные и такие же непонятные, как и неразборчивые записи в дневниках, приходили они всегда незвано. Наяву и во сне, в любое время дня и ночи. Сперва с трудом выносимые, сопровождаемые острой, почти слепящей головной болью, о которой Эрен не рассказывал, а потом привык. Часть воспоминаний была особенно ценной: они узнали, каким образом Гриша оказался на острове и получил силу титана, подробнее, чем описывал он сам в рукописных журналах. Эрен не просто увидел, как это было, но чувствовал то же, что и отец в прошлом. Нет, хуже: он был Гришей, когда на его глазах Дину приговорили к полужизни в обличье монстра. Вместе с отцом еще раз прожил тот день, когда чудовищем впервые обернулся сам Гриша. Окончивший существование в пасти собственного монстра-сына. Но то были разрозненные кусочки давным-давно расколотого изображения, ставшего неполной мозаикой. Часть из них попала к Эрену, внеся некоторую ясность. Другие были утрачены без возврата. Кроме отца, были и остальные. Их предшественники, обладавшие силой Атакующего до Йегеров. Но воспоминания те казались еще более далекими и туманными, приходили чаще в беспокойных сновидениях, и для того, чтобы разобраться, где сны, а где правда, Эрену понадобятся месяцы, если не годы. А драгоценное время все утекало, как песок сквозь пальцы. Недели сменяли одна другую, но Эрен не сдавался. Его комната превратилась в мавзолей воспоминаний Гриши Йегера. В семейный склеп, где вместо портретов усопших — пожелтевшие страницы с блеклыми чернилами, вместо гробов — мягкие обложки тетрадей, потертые и, Эрену все казалось, до сих пор хранившие запах отца, его снадобий и микстур, целебных масел и терпких трав. В его комнате царил кавардак. Постель Эрен убирал… он уже и сам не помнил когда. Стол оказался погребен под многочисленными записями, выдержками из дневников и просто набросками случайных мыслей. В один из дней — наступила ранняя осень, свежая и сухая, упрямо желавшая сойти за остатки увядавшего лета, — Эрен ненадолго отлучился из спальни, оставив все как есть, разложив записи на столе, на кровати, даже на полу и не замкнув дверь на ключ — забыл или не посчитал нужным. Это была фатальная, грубая ошибка. Когда Эрен вернулся, его ждала Микаса. Она повернулась к нему спиной, стоя возле окна. Сквозь мутные стекла — их давно никто не мыл — и золотые кроны деревьев пробивался скупой полуденный свет. Пасмурное иссера-желтое небо и само напоминало ветхие бумаги — страницы из дневников Гриши. Микаса держала в руках один из них. Эрен не видел ее лица, но казалось, Микаса была настолько погружена в чтение — плечи слегка приподняты, спина неестественно прямая, жесткая, — что ни скрип раскрытой двери, ни самое появление Эрена не могли вернуть ее в настоящее. Окликнуть, потревожить слишком резко и внезапно тоже было бы ошибкой. Но и уйти, оставив Микасу наедине с дневником, Эрен не мог. Он обещал самому себе, что больше не ранит ее. Убережет от боли, новой и старой. И уже, так скоро, нарушил собственный обет. Тихо, осторожно Эрен подошел к Микасе, словно это он явился в чужую комнату незваным гостем. Аккуратно забрав из негнущихся пальцев тетрадь, он, словно походя, обратил внимание на страницу, где рукопись была раскрыта. 844 год. Тот самый день. Микаса не вздрогнула, не удивилась — как всегда, ее выдержка была почти безупречна — и молча позволила забрать дневник. Эрен вкрадчиво, искоса посмотрел на нее, не надеясь, что сможет прочесть чужой взгляд, и виновато, сдержанно произнес, извиняясь: — Ты не должна была это увидеть. Он не имел в виду беспорядок в комнате или сами дневники Гриши. Не было там ничего, что следовало бы скрывать, особенно от Микасы. — Прости. Я не… — Она покачала головой. Будто мыслями все еще была не здесь, а далеко-далеко, и Эрен видел это по дымному взгляду темных глаз, направленному куда-то внутрь себя и мимо него. Ей не за что было извиняться. Эрен убрал подальше дневник, куда-то в глубь стола, с шумом захлопнув выдвижной ящик. Словно таким образом мог заставить Микасу забыть, спрятать от нее те слова, которые она только что прочитала. — Тебя искала Ханджи. — Взгляд Микасы наконец прояснился. Ее глаза даже будто посветлели, разбавив антрацит до оттенка холодной стали. — Дверь была не заперта, и я… Эрен и сам не раз говорил, что в его отсутствие Микаса могла дожидаться прямо в комнате, не стоя у порога, будто чужая. Но она все равно извинялась за свое «вторжение» по старой привычке. — Спасибо. — Эрен кивнул и продолжил вести себя как ни в чем не бывало, но делал только хуже. — Я сейчас подойду. Микаса ушла. Ни позже, вечером, ни завтра, да и потом никто из них так и не решился заговорить о произошедшем. Каждый осознал свою ошибку, по-своему молил о прощении и получил его. Но Эрен не мог избавиться от чувства, что «провинность» Микасы была досадной и мелкой, зато его — опасной и жестокой. Спустя несколько дней уже Эрен ждал Микасу. В отличие от него свою комнату она делила — с Сашей. Тихим вечером общежитие было почти пустым: одна часть солдат разошлась по личным делам, отправилась выполнять срочные поручения или на дежурства, другая — ложилась спать. — Эрен? — Микаса вопросительно, слегка удивленно взглянула на него, подойдя ближе. Они редко встречались вот так, посреди коридора. Вроде бы случайно, только Эрен вовсе не скрывал, что пришел сюда по своему выбору — искал ее. — Мы могли бы?.. — Смешавшись, так и не найдя подходящих слов, Эрен вынул руки из-за спины. Крепко держа небольшой сверток перед собой, чуть поколебавшись, он наконец протянул его Микасе. — Это тебе. Пока она разворачивала хрустящую, вощеную бумагу деликатно и торжественно, словно подарок на день рождения, Эрен коротко объяснял: — Забирай. Я все равно уже прочитал их. Плотная бумага скрывала ровную стопку тетрадей. Микаса аккуратно, одними кончиками пальцев провела по обложке той, что лежала первой. Она прижимала сверток бережно и немного боязливо, словно держала на руках чужого ребенка. Его доверили Микасе, чтобы та могла присмотреть, а отказаться было невозможно. — Ты уверен? Она вскидывает на него темный взгляд — тот самый, что Эрен никогда не может прочесть. В угольно-черных глазах плескался океан боли, тоски и чего-то еще, что он не смог узнать, сколько ни глядел. Вместо ответа он кивнул и хотел добавить что-нибудь еще, но Микаса опередила: — Спасибо, Эрен. Я постараюсь вернуть их как можно скорее, — обещала она серьезно. Время день за днем утекало как песок сквозь пальцы. Время — то, в чем они остро нуждались. Нуждался Эрен. Но Микасе он все равно отвечал другое: — Не торопись. Всё уже просмотрели и без нас. Ничего полезного. Они твои. Заботливо Микаса укутала тетради в бумагу и наконец приняла сверток, больше не сомневаясь, — это было видно по тому, как белая рука легла сверху, словно готовая защищать и беречь неожиданный «подарок», но не расстаться с ним. — Спасибо, Эрен, — повторила она, а он только махнул рукой: подумаешь, ерунда. Микаса так не считала, но почему-то не смогла рассердиться на него за беспечность. Эрен видел: она хотела и очень для этого старалась. Он ушел, считая, что его долг выполнен, а оплошность пусть не исправлена — такую вину не загладить до конца, — все же в груди стало легче, свободней. Он продолжит исполнять свое обещание, учась, похоже, на собственных ошибках.

* * *

В его комнате — порядок. Чистая постель аккуратно заправлена. Вымыто окно. На убранном столе — ни единого клочка бумаги, ни пылинки. Микаса вновь ждала его у окна. Кроны деревьев по-прежнему отливали золотом, отражая тусклый солнечный свет, но заметно поредели. Сухие листья укрывали подоконник, падали на пол, заносимые внутрь залетным ветром. Дневники она положила на стол все той же аккуратной, ровной стопкой — так же, как получила их, словно не открывала. Но Эрен знает: Микаса не пропустила ни строчки. Читала вдумчиво и внимательно, что и он. Искала ответы на вопросы, только свои, другие. Эрен подошел к ней виновато и робко. Микаса сперва замерла, затем обернулась и шагнула навстречу, ближе. Опустила голову ему на плечо и прикрыла глаза. — Я так скучаю по ним, — все, что сказала Микаса. Эрен не нуждался в объяснении. — Знаю. Я тоже. Отдавая ей дневники, он понимал: Микаса не станет читать между строк в поиске ответов на вопросы о внешнем мире. Там ее ждало нечто совсем иное — прошлое, от которого она, быть может, и не старалась убежать все эти годы, как думал Эрен. Он хотел уберечь ее от страданий и боли. Она была ему благодарна — за то, что не стал. Или не смог. А дневники, в конце концов, оказались просто дневниками. Не хранителями вселенской тайны или чудесного секрета, но кладовой памяти, горькой и светлой. Прошлого, что Микаса и Эрен могли разделить друг с другом.