4. Под дождем

Осень 850 года

Микаса

Она ждала его в укромном саду, разбитом во внутреннем дворе главного штаба, в том самом. Кусты душистой сирени, лиловой и белой, давно облетели. Пожухла трава. Микаса любила осень: та была нежна, тиха, молчалива. В угасании живого была своя особая, ни с чем не сравнимая красота. Кто-то назвал бы хмурую осень, переходящую в суровую зиму, малой смертью. Но какая же это смерть, спорила Микаса, если весной всё опять возродится? Стоило только подождать. Эрен не спешил. Опаздывая, сам того не зная, дарил Микасе время — думать, смотреть вокруг, удивляться. Всё в мире было конечно. Всё, кроме жизни — она всегда побеждала, находила путь и надежду там, где обрести их казалось невозможным. С людьми было совсем не так. Он подошел к ней сбоку, спугнув озорного скворца, только успевшего примоститься на спинке старой деревянной скамьи. Микаса, однако, вздрогнула лишь слегка, почти незаметно. Она все никак не могла привыкнуть — не к Эрену или его внезапным появлениям (Микаса слышала их загодя почти всегда), но к новому чувству. То, чего не испытывала раньше, с чем не умела совладать, пугало ее, но Микаса очень скоро примирилась. Нашла этому новому в своем сердце уютное местечко, как подбирают его в саду для нового сорта цветов, особенно прихотливых, — придирчиво, аккуратно, в тревожном, но радостном предвкушении. — Пойдем? — Эрен знал, что она ждала его после очередного собрания. Еще вчера Микаса украдкой, застенчиво попросила отправиться с ней в город в один из дней, когда найдется время. И вот они здесь, в саду, где условились встретиться, — осеннем, увядавшем, но по-своему все еще прекрасном. Микаса кивнула — они отправились в путь. Город гудел. Хуже жужжащего улья, толпа была небольшой, зато упрямой. Сегодня Микаса была одета просто, в штатское, только Эрен остался в военной форме. Прохожие замечали сперва его, затем обоих, и всякий взгляд, пусть случайный, ненарочный, каждый шепот заставляли бы ее отвернуться, но Микаса давно научилась сносить чужое внимание как вынужденное неудобство. Она вела Эрена за собой, обещав, что чуть позже расскажет, куда они идут и зачем, к чему такая скрытность. Миновав главные улицы и свернув в неприметный проулок, Микаса ослабила шарф, чуть приспустив, и легко, свободно вздохнула. С губ сорвалось первое несмелое облачко пара в эту осень. Оставив и тенистый переулок, они вышли наконец к старому ремесленному кварталу. Узкие невысокие дома с фахверками из темного дерева были застроены плотно, примыкали один к другому, будто сжались в преддверии наступавших холодов. От одного их вида Микасе стало зябко, хотя настоящая, промозглая осень еще не вступила в свои права. Подойдя к полукруглой красной двери, самой нарядной на этой улице, Микаса взглядом просила Эрена подождать ее здесь, а сама зашла внутрь.

* * *

— Рисунок?.. Портрет? Микаса была довольна результатом. Изображение вышло простым, незамысловатым, выполненным в карандаше — скорее эскиз, нежели полноценный портрет, но ей он нравился именно таким. Зыбким и хрупким, точно осенний лист. Будто бы неоконченным, требовавшим последнего штриха, когда чувствуешь — чего-то не хватает, но не можешь понять, чего именно. Эрен поднял растерянный взгляд, и Микаса качнула головой: нет, она не художница и нарисовать ничего похожего не смогла бы. Портрет, или, вернее, его набросок, был выполнен на заказ. Она лишь помогала, описывая человека, чей лик должен был написать художник, — каким запомнила. Наверно, у Эрена получилось бы куда лучше. Точнее. Но Микаса хотела сделать свой подарок втайне от него — вдруг ничего бы не вышло? — Спасибо, Микаса. — Эрен был обескуражен и смущен, и она лишь кивнула в ответ, слабо улыбнувшись. Не начала объяснять, что хотела сделать это уже давно. Долго не решалась. Но когда были найдены дневники Гриши, а вместе с ними портрет его семьи — первой, — то, что на Большой земле именовали «фотографией», сомневаться перестала. Микаса хотела, чтобы у Эрена осталось что-нибудь от его семьи. На память. Изображение Гриши теперь имелось — недоставало только Карлы. Рамку, в которую был заключен рисунок, Микаса тоже выбрала сама — простую, под стать рисунку, из светлого дерева, покрытую тонким слоем лака, тускло блестевшего на пасмурном солнце. Микаса подняла глаза в небо: над городом кружила стая сизых туч, тяжелых от непролитой влаги. Назад возвращались другим, кружным путем. Портрет мамы Эрен бережливо спрятал за пазуху, под мундир, а Микасу взял под руку — впервые вот так, без обиняков, не стесняясь и словно не впервые. Дождь пролился внезапно. Вновь уйдя с главных улиц в проулок, они забрались под малый тканевый навес. Первой укрытие заметила Микаса и без слов кивнула в сторону «убежища», а Эрен последовал за ней — только рука его соскользнула с ее локтя, а ладонь прижалась к ее запястью, непривычно стылая, будто неживая, и Микаса торопливо обхватила ту своей. Под линялой «маркизой» едва могли поместиться оба. Вместо уговоров Микаса притянула Эрена к себе, коснувшись его усталых ребер, чтобы тот поднялся на невысокую каменную ступеньку, оказался под навесом и не намок. Целую минуту они стояли так, близко-близко, будто и не под дождем вовсе, а в своем собственном, надзвездном мире, где всегда тепло, сухо и неопасно. Пока Эрен вновь не отступил назад, под холодный дождь. И вдруг спросил: — Зачем мы здесь, Микаса? Какой во всем этом смысл? Помедлив, она шагнула вперед. Теперь Эрен стоял на земле, а Микаса так и осталась под «маркизой», на ступеньке, и слегка возвышалась над ним, глядя сверху вниз. «Почему ты не оставишь меня в покое? — говорил его взгляд, а еще умолял: — Останься. Не уходи». «Почему не позволишь мне просто умереть?» — без единого звука шептали губы, полураскрытые, с немым вопросом на устах, — и заклинали спасти, так же молчаливо. Эрен и сам не знал, чего хотел больше. А Микаса? Знала? Влажные пряди облепили лоб, упав Эрену на глаза, и она вытянула руку, одним легким, бережным касанием убрав волосы в сторону. Он давно не стригся, дольше обычного, а Микаса увидела лишь сейчас. Чего еще не замечала, что могла она упустить? Эрен дернулся, будто от пощечины, и Микаса обронила в ответ единственное слово: — Воспоминания. Она сделала еще шаг, сойдя со ступеньки вниз. Дождь уже кончался, продолжая тихонько моросить. — Я хочу запомнить. Как можно больше. Создать новые. С тобой. Вместе. Эрен лишь удивился. И немного, совсем чуть-чуть испугался. — И это всё? Просто запомнить?.. — Тебя. — Словно могла забыть. — О тебе. Всё было так просто. Микаса жалела, что не сказала об этом раньше. То, что для нее было очевидным, понятным без слов, Эрену приходилось объяснять. Показывать. Повторять снова и снова, пока не поверит — всё, что ей нужно, он может дать ей просто так, без усилий, не делая ничего. Даже если прогонит, никогда не заговорит с ней вновь, Микаса не уйдет. Останется наблюдать издалека, незаметно оберегая — и стараясь запомнить. Она разобьет свой собственный неувядающий сад — из воспоминаний об Эрене, которые никогда не отцветут. Никто из них не заметил, как дождь перестал, пока серую хмарь небес не прорезало солнце. Этот день они запомнят по-разному. Эрен — за рисунок и новую клятву. Микаса — за дождь, что подарил ценное воспоминание, как помогает иной раз после затянувшейся зимы взрастить первые весенние цветы, столь долгожданные.