5. Чувства

Осень 850 года

Эрен

Каждый раз, заставая Микасу одну, прежде чем подойти, заговорить и совлечь с нее дремотное оцепенение — крепкое, как броня, и зыбкое, точно лед, — Эрен сомневался. Выжидал подходящего момента. Разворачивался, уходил, но в конце концов все равно возвращался. О чем думала Микаса? Устремив задумчивый взгляд агатовых глаз в свинцовое небо, обхватив себя руками, будто никак не могла согреться. Что вспоминала, о чем мечтала или горько жалела? Вот и сегодня он нашел ее в глухом одиночестве, на полукруглом открытом балконе главного штаба, с низкой балюстрадой, вырезанной из камня. Здесь мог поместиться небольшой отряд, но рядом с Микасой не было никого. Одетая в обычную, повседневную форму — и шарф, — она стояла к нему спиной. Эрен ничем не выдал своего появления. Он мог позвать Микасу по имени, тихо и деликатно. Осторожно коснуться ее плеча. Но так и не сделал ни того ни другого. И вновь совершил ошибку. Он застиг Микасу врасплох. Если бы раньше кто-нибудь сказал, что это возможно — обмануть ее обостренные инстинкты, тем более невзначай, — Эрен ни за что бы не поверил. Однако стоило ему приблизиться… Ее рефлексы ничуть не притупились, не стали ни хуже, ни слабее. Даже много месяцев спустя последний тяжелый бой. Теперь, когда сражаться — до поры — было не нужно. Уже на полу, ощущая, как лечит сам себя заслуженный ушиб, Эрен рассмеялся, коротко и сдавленно. Зато Микаса веселой не выглядела. Она не улыбалась, смотрела серьезно и виновато. Извинялась, еще раз и еще, помогая ему подняться. — Я не знала, что это ты, — объясняла Микаса. Точно и это была ее вина, как и все на свете. Или все плохое, что случалось с ним. — Сам виноват, — дернул плечами Эрен и торопливо отвел глаза. Микаса не могла не заметить его досады и вся будто сжалась, поникла. Такой он видел ее — нет, не впервые. Только легче от этого не было никому. — Все в порядке, — настаивал он. — Я титан. Бывало и хуже. Но и Микаса не желала сдаваться. — Это не значит, что ты не чувствуешь боли. Так вот в чем все дело. Между тем коридор наполнился шумом и людьми: закончилось очередное собрание. Чужие шаги и голоса, ругань и смех становились громче, а они вдвоем стояли друг против друга и молчали, словно время остановилось. Первой сбросила наваждение Микаса. Их объятия — робкие, но смелые, слабые, но крепкие — напоминали ее саму. Сотканы из противоречий и совсем не то, чем кажутся на первый взгляд. Иногда Эрен думал, что это и не объятия вовсе. Просто он держал ее, а его — она. Не то каждый из них, в одиночку, грозил развалиться на части. И тогда у Парадиза не осталось бы на спасение ни единого шанса. — На нас смотрят, — шепнула Микаса. Не испуганно и, разумеется, не от смущения — просто озвучила факт. Пустяк вроде того, что могут подумать другие, ее не волновал. — Тогда… Микаса кивнула, и они отправились туда, где никто не смог бы им помешать и не было чужих взглядов, гомона, суеты. Комната Эрена вновь переживала неуловимую, но глубокую перемену, необратимо менялась. Микаса не жила здесь и приходила нечасто, но и этого оказалось довольно. Цветы на окне. Еще один букет на столе — иногда. Рядом катушка ниток и швейная игла. Мамин портрет. Стопка книг и тетрадей на полу. В спальне стало будто светлее и чище, несмотря на легкий, но уже привычный беспорядок. А Микаса приходила все равно каждый раз как в первый. Словно она только гостья, которой на все нужно разрешение или просьба. И Эрен до сих пор не знал, как это исправить. По правде говоря, он и сам ощущал себя точно так же — временным постояльцем. За годы, проведенные в общежитии, никто из них так и не смог обрести чувство родного дома. Или хотя бы притвориться. Для Эрена все менялось, когда они оставались вдвоем. Зайдя внутрь, Микаса развязала свой шарф — в комнате было на удивление тепло, — а затем сняла и китель. Эрен повесил ее вещи на спинку стула. Подумал о том, как легко было представить их дом. Тот, которого у них — у него — не будет никогда. Уютный и светлый. Небезупречный, зато свой, настоящий. Тихий, но не пустой. Куда хочется возвращаться после долгой дороги, а то и вовсе не покидать, даже на короткое время. Но его мечтам не суждено сбыться. Микаса, конечно, все понимала. Вот и приходила к нему, сюда, каждый раз как в первый. Должно быть, подумал Эрен, боялась привыкнуть. Не видела смысла. Наконец усевшись на край постели, держась скромно, будто два неприкаянных странника, хоть и близко, они долго-долго разговаривали — о чем, Эрен забудет. Его память была избирательна, капризна: слова и мгновения рассыпáлись, разлетаясь в стороны, как сухие осенние листья на ветру. Эрен вспомнит, как Микаса мягко дотронулась до его руки, словно утешая — все еще из чувства вины или угадав эту его невыразимую, тайную тоску, вызванную мыслями о доме и семье. Тогда Эрен не вытерпел — этой унизительной жалости и сострадания, которого не заслуживал, — и совершил вторую за день ошибку. Он поцеловал ее. Микаса была мягкой и податливой. Она казалась рядом с ним такой беззащитной, прозрачной — и все же часть ее словно была далеко. Будто настоящая Микаса, та, кого он знал и любил, пряталась за высокой стеной, преодолеть которую Эрен был не в силах, как ни старался. Потому что его стена была еще выше и неприступней. Он вспомнит, как целовал ее, а Микаса лишь откликалась. Она не брала контроль — разве что над собой, — и на Микасу, которую знал Эрен — или думал, что знал, — это было совсем не похоже. Но, быть может, ту Микасу он придумал себе сам, а настоящая все это время была перед ним. Мягкая, податливая, беззащитная. Та, что была уязвима, но по-своему труслива, и потому ни самой себе, ни тем более ему не могла в этом признаться. Ведь Микаса, которую видели все, ничего не боялась. И теперь Эрен окончательно убедился, что это неправда. Она льнула к нему — и тут же замирала. А когда Эрен подался вперед, скользнув ладонями поверх рубашки по ее жестким ребрам, что она когда-то уже ломала из-за него, по твердой, словно доспех, напряженной спине, — Микаса только обняла его крепче, и этим, как ни странно, выдала себя. Она хотела того же, что и он, ведь сама не раз признавалась. Микаса не умела лгать или притворяться, в этом он был уверен. И все же часть ее будто сопротивлялась. Дрожала от страха… перед чем? Это выяснить им еще только предстояло. Эрен медленно отстранился — Микаса ловила руками воздух, а потом прижала ладони к себе, беспомощно сжав пальцы в кулачки. — Я должен был сначала спросить. — Его голос хриплый и надсадный, как отрывистый смех, что вырвался от внезапного удара Микасы, который сбил его с ног этим днем в главном штабе. Она ответила растерянным, непонимающим взглядом. Ее щеки и губы пылали, а темные глаза лихорадочно блестели — или это свет из окна отражался в них? Эрен объяснял: — У тебя. Сейчас. Нет, еще раньше — в тот день, после битвы. Предупредить там, на балконе. Она помотала головой: нет, не должен, все в порядке. Но и это была неправда: теперь Эрен знал, что Микаса тоже совершала ошибки. Она понимала себя еще хуже, чем другие. Все те, кто, как и он сам, думали, что знают ее. Или не понимала себя совсем. — Мы начнем все сначала, — решил он наконец за обоих. Микаса по-прежнему держала руки возле груди, словно защищала собственное сердце от новых ударов. Или искала шарф на его привычном месте и не находила, потому что вот он, на спинке стула. Так близко — и далеко. Эрен терпеливо дождался, пока она опустит ладонь, хотя бы одну, на стеганое покрывало, и только тогда вновь заговорил: — Можно? Он видел, как сильно Микаса хотела в этот миг защититься — от боли, от него, от самой себя. Эрен не дразнил ее, не издевался — и она отыскала силы пойти навстречу. Кивнула, разрешая. Тогда он дотронулся до ее руки, как она чуть раньше коснулась его — мягко, бережно, словно утешая. В конце концов, в жалости и сострадании, подумал Эрен запоздало, не было ничего унизительного. Не всегда. Помолчав, он взял ее ладонь в свои и просто держал. Маленькая и холодная — Эрен не замечал раньше ни того ни другого. Редко успевал осмыслить. Запомнить. Они торопились. Словно желали быстрее наверстать упущенное время, которого и осталось у них совсем немного. Спешили из-за Эрена, ведь умирать первым — и скоро — предстояло именно ему. — Видишь? — Он смотрел на Микасу, ловил ее оттаявший взгляд на себе. — Не так уж и страшно. — Я не боюсь, — улыбнулась наконец. Словно знала о себе, пусть это и немного, — что-то, чего не понимал пока Эрен. Не видел никто другой. И он бросил в ответ небрежно и легко: — Я говорил не о тебе. А глаза Микасы все-таки искрились. Свет был в них настоящий, живой, а не слабое отражение тусклого солнца за окном.