6. Грезы

Зима 850/851 года

Микаса

С наступлением зимы, тихой и белой, очарованной нежной дремой, помощь Эрена в укреплении стен, а также орудий против титанов была не нужна. Микаса ждала: наконец он сможет отдохнуть. Заняться чем-нибудь другим, отвлечься от затянувшейся войны с заклятым врагом. Хотя бы на время оставить мрачные мысли об их неясном, безрадостном будущем. Так думала и надеялась Микаса. Но именно тогда, спустя пару недель после окончания работ, Эрену начали сниться беспокойные, коварные сны. Хорошо запомнила она самый первый. В ту ночь Эрен проснулся не сам — его разбудила Микаса, услышав приглушенный, слабый вскрик. Она всегда спала чутко, ее могли привести в чувство любой шорох, смутная тревога, предощущение: что-то не так. Эрен нуждался в ней. Когда Микаса очнулась, он лежал на спине, тяжело и часто дыша, беспомощно уронив руки вдоль тела. Жесткие пальцы судорожно вцепились в простыни, сырые от холодного пота. Влажные волосы, сильно отросшие за последние недели, прилипли ко лбу, упав на глаза, — Эрен отказывался стричься, Микаса не знала почему и вскоре перестала уговаривать его. Веки дрожали, а на лице застыло выражение, которое Микаса долго потом не могла забыть. Она звала его по имени, сначала шепотом, затем и вполголоса, но это не помогало. Лишь после того, как Микаса осторожно коснулась его бледного лица, ласково убрав в стороны непослушные пряди, разгладила тревожные складки на лбу и между бровей, Эрен открыл глаза. — Это был сон. Просто сон, — твердила она, только убедить в этом Эрена удалось не сразу. Никогда, за все время, что знали друг друга, Микаса не видела его таким. Усталым. Испуганным. Ранимым. Мысли о темном будущем терзали каждого из них, и только Эрен не делился своими — ни с ней, ни с кем-либо еще. Он так и не рассказал, что приснилось ему в ту ночь и видел потом, иногда, если Микаса заставала его в похожем состоянии. Снова будила, утешала, убаюкивала. Но как бы она ни просила, ни умоляла, обещая, что ему станет легче, хотя могла ошибаться, — Эрен молчал. Как и о том, что случилось с ним на церемонии награждения: не хотел обсуждать или, быть может, так и не вспомнил. Если они ночевали вдвоем, Микаса ложилась с левой стороны. Когда Эрен засыпал, она опускала голову ему на грудь и слушала его сердце. Так она узнавала, что за сны видел он, пусть и не рассказывал. Стоило ритму вдруг резко участиться, стать рваным и нервным, если лицо Эрена искажала болезненная судорога, Микаса тут же будила его. А еще, занимая левую часть неширокой кровати, предназначенной для одного, правой щекой ложась на подушку, Микаса могла прятать свой шрам. Иначе Эрен безошибочно находил его: в густой, непроглядной ночи и даже с закрытыми глазами — неизменно отыскивал, проводя по горькой отметине подушечкой большого пальца или острыми костяшками, виновато касаясь губами застарелого рубца, словно мог стереть его, изжить из их общей памяти. Но Микаса не хотела забывать. Были и другие сны — те, о которых Эрен говорить не боялся. Видения, жуткие и чудны́е, правдивые и фантастичные, приставали к нему так же легко, как липнет мокрый снег на ресницы, к одежде и волосам. Однажды Микаса не могла уснуть дольше обычного — просто лежала, замерев, лишь бы не потревожить чужой покой. Только и Эрен спустя час или два вдруг сел на постели, закрыв лицо руками, словно отгоняя тяжелый морок, и сон, и тревожные мысли. Он не знал, что Микаса тоже не спала. Вздрогнул, ощутив ее легкое, волнующее дыхание на замлевшей спине и шее. Позже, в полудреме ее объятий, он все же рассказал о том, что видел пустыню. Жаркую, бескрайнюю и суровую — из книжек Армина и собственных грез о чуждом им внешнем мире. Место, в котором он не бывал, но узнал по чужим воспоминаниям, живым и трепетным, точно его собственные. Эрен бродил по пустыне в поисках побережья. Горячий, терпкий запах желанного моря манил его, подначивал идти вперед, преодолевая один бархан за другим. Эрен слышал крики белых чаек, то вдали, за горизонтом, то совсем рядом. Обманчивый соленый ветер толкал его в нужную сторону, подгоняя, пока вдруг не разворачивал обратно, путая, заставляя ходить кругами, наступать в собственные следы на белесом песке. Моря Эрен так и не достиг — а затем и вовсе проснулся. Слушая его, Микаса думала о том, что не уверена, чего Эрен боялся больше — не найти свое море или отыскать его. Не знал и Эрен. А на исходе зимы — его самочувствие все сильнее тревожило Микасу — кошмары прекратились так же внезапно, как и начались. И только однажды, когда снег почти сошел, лед на речке треснул и потемнел, а день стал длиннее, она пробудилась до рассвета и обнаружила, что Эрен уже не спал. Он не выглядел ни испуганным, как после того зловещего сна, самого первого, ни растерянным и усталым, как в иные бессонные ночи. Просто лежал и смотрел в потолок невидящим, опустелым взглядом. — Расскажи. Пожалуйста, — снова просила Микаса. Она приподнялась на локте, и Эрен отвел глаза, долго-долго молчал, но потом все же заговорил: — Этот сон был неприятным. Микаса вновь легла на постель, прижалась к Эрену, опустив голову между шеей и плечом. Коснулась ладонью его груди — сердце билось ровно, а Эрен был до странного спокоен. Но именно это и настороживало. Она поправила на нем одеяло, подтянув до плеч, заметив, что он все же тихонько дрожит. Эрен почти никогда не мерз, даже в самый холодный, снежный день. Словно весь был соткан из огня и солнца. — А еще слишком живым, — добавил он погодя. — Ярким. — Может быть, это воспоминание? — предположила Микаса, но Эрен так не думал и помотал головой. Каким-то образом он учился отличать одно от другого, и Микасе не удавалось представить, каково это — видеть чужие сны, проживать не свои жизни, воспоминания, чувства. — Мне приснилось, как я тону. — Ровный, отрешенный тон, с которым Эрен произнес эти и следующие слова, заставил Микасу тоже чуть вздрогнуть. — Вода была такая ледяная и соленая, и… — Он умолк на полуслове. — И? — против воли вырвалось у Микасы нетерпеливо. Она тут же пожалела об этом, когда Эрен договорил: — И я услышал крик. Свое имя. Потому и проснулся. Думал, это была ты. По-настоящему, в самом деле. Но ты спала. Микаса вздохнула. Это был просто сон, говорила она себе. Каким бы реальным он ни казался. — Ты не утонешь, — обещала она, снова приподнявшись. Мягко повернула его лицо к себе, коснулась щеки теплой ладонью. Словно они поменялись местами: Микаса отдавала тепло, в котором нуждался Эрен. Он ничего не сказал, но во взгляде читался немой вопрос: «Откуда ты знаешь?». — Мы отправимся к морю, когда наступит лето и вода будет теплой, — отвечала Микаса тихо и сонно, вновь устраиваясь у него на плече. Она едва удержалась от того, чтобы сладко, протяжно зевнуть. — Сон не сбудется. Тебе нечего бояться. Эрен недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал. — А что снилось тебе, Микаса? — спросил он, но та уже снова задремала. Если бы успела ответить, Микаса только пожала плечами. Ей редко снились настоящие, яркие сны. Казалось, когда они с Эреном ночевали вдвоем, все грезы до одной доставались ему, а Микаса только тщетно пыталась защитить его от самых скверных. Но когда оставалась одна, кошмары не обходили ее стороной, как и всех. То была полная, абсолютная чернота и мертвящий холод — беззвездное глубокое небо, у которого украли весь свет, забрав сияющие огни и потушив неугасимое пламя.