8. Океан

Лето 851 года

Микаса

Море оказалось совсем другим. Микаса представляла его иначе. День, когда они впервые явились на побережье, не казался особенным. По-летнему распогодилось, но земля еще не успела обжечься докрасна. Воздух был легким и ничуть не влажным, а солнце светило будто бы издалека, не решаясь разогреться в полную силу, отчего-то все медля, выжидая. Когда позади остались тенистые леса, а затем и плоские равнины, их встретила скорбная пустыня. А она, в свою очередь, вывела путников сюда — к бескрайнему морю. Почти как в волшебной сказке: герои, что храбро сражались, одолели кровожадных чудовищ и спасли свой народ, совершили славное путешествие и наконец добыли заветное сокровище. Только они были не в сказке: чудища обернулись не теми, кем их считали, и свободы никто не получил, как и награды. Вот и море — нет, не обмануло. Оправдав ожидания с лихвой, оно лишь предстало в новом свете. Вместо бескрайних полей синего огня, что серебрился на ярком летнем солнце, они увидели новую стену. Вместо линии горизонта, таинственно уходящей вдаль, туда, где встречались одинокий океан и тоскующее в разлуке небо, — рубеж обороны. Для острова — последний. Микаса почти ненавидела себя, ведь даже таким море вселяло ей не страх, а надежду. В конце концов она смогла полюбить и его. Воздух был тягучим и терпким. Земля — рыхлой, словно сахар, и скрипучей, как снег. Будто всю пшеницу на острове перемололи, рассыпали вдоль пологого берега, и теперь жесткие крупинки липли к босым ногам, сушили пальцы, забивали глаза и нос, как ни прячься. А вода в море обжигала. Горькая, почти хмельная. Микаса не могла смотреть на океан слишком долго. Не умела выдержать его зовущий, длинный, зоркий взгляд. А Эрен — мог. Один, на самом краю земли: бежали часы, а океан, его обманчиво безмятежная гладь, и Эрен смотрели друг на друга, беспощадно и неотрывно, не желая расставаться. Микаса знала: она не увидит того же, что Эрен. И ни о чем не спросила, не пыталась вмешаться — лишь наблюдала осторожно, держась поодаль. Легкий соленый ветер игриво ерошил ему волосы, ставшие еще длиннее — скоро достанут до самых плеч, и Микаса ревниво вспоминала, как недавно это она перебирала темные пряди в своих неловких, неверных пальцах. Ей хотелось прогнать и нежный бриз, и сонные волны, безраздельно владевшие вниманием Эрена. Но Микаса только смотрела. Когда наступил вечер, она взяла порцию похлебки, приготовленной на всех, и отправилась к Эрену — не раньше. Тихо встала рядом и заговорила — едва ли шепот пенистого прибоя был громче: — Ужин готов. Микаса поняла, что Эрен услышал ее, по мимолетной перемене во взгляде: исчезла с глаз сизая поволока, возвращая им привычный, столь любимый ею летне-зеленый цвет. — Тебе нужно поесть, — убеждала она. Наклонившись, беззвучно поставила миску на теплый песок и приготовилась уйти — но Эрен опередил ее: — Останься, Микаса. Пожалуйста. Она молча опустилась на вызолоченное полотно, беспомощно прижав колени к груди. Эрен впервые просил ее не уходить — вот так, запросто, без раздумий, стеснения и недомолвок. И это ранило отчего-то сильнее, чем утро церемонии год назад, в малом саду во дворе главного штаба, когда Эрен не просил, а она осталась. Вслух сожалел об ошибках, но думал совсем иначе. О чем размышлял он теперь, Микаса не знала. На этом чужом, неведомом берегу Эрен был так же далек от нее, как и море — не то, что плескалось у самых ног. Другое — что осталось на страницах запретных книг. В грезах детей, какими были они когда-то. — Я люблю тебя, Эрен. Ведь знаешь? Слова Микасы не потонули в шуме прибоя. Их не смыла морская волна, точно зыбкие следы на рыхлом, сыпучем песке. Они прозвучали негромко, но смело и ясно. Эрен взглянул на нее — зеленое лето скрылось, и на Микасу смотрели потемневшие, недвижные изумруды. Он знал. Может быть, всегда. Слова не давались ей легко, как оружие или искусство убивать — то единственное, в чем Микаса была хороша. В качестве солдата и бойца она могла быть полезна. Уважаема и ценима. Но Эрен нуждался в чем-то еще, и Микаса не умела понять, способна ли дать ему это. Можно убить тысячу титанов и сотни людей, но не уметь выразить чувства, даже самые простые. Микаса знала: как ни старайся, она не увидит того же, что Эрен, когда мудрый, понимающий взгляд океана встречал его. Она могла только быть рядом и тоже смотреть — но видеть совсем иное. И все же она глубоко, свободно вздохнула — впервые за очень долгое время. Свежий, душистый воздух овеял сухие, обветренные губы, проник в тесные легкие, расправляя их, словно крылья бабочки, что едва вышла из кокона, но уже готовилась взлететь. Эрен выглядел так, словно она ударила его, как тогда, промозглой осенью, на балконе военного штаба. Растерянный. Смущенный. Виноватый перед ней. Возможно, ее любовь, ее чувства, робкие и незваные, были совсем не тем, в чем нуждался Эрен. Может, все было совсем наоборот — и это Микаса нуждалась в нем. А потом оба просто сидели и молчали, друг подле друга — она вновь вспоминала утро церемонии награждения, — и каждый думал о своем. Первым заговорил Эрен, нерешительно, блекло — тоже почти как в тот далекий летний день: — Ты уже поела? Микаса мотнула головой: нет, не успела. — Тогда принеси свою порцию сюда. — Эрен нахмурился, но изумруды снова заиграли красками лета, и Микаса знала: он это не всерьез, просто напустил строгий вид, ведь она опять заботилась о нем, а не о себе. — Поужинаем вместе. Кивнув, она встала, стряхнула с одежды горячий песок и повернулась, чтобы уйти, но Эрен, поднявшись следом, окликнул ее: — Микаса. Море подобралось так близко, что кипучие волны омывали ей усталые ноги — Микаса разулась, ступив на песчаный берег. Оно словно пыталось дотянуться до нее, дозваться, сообщить древнюю, вселенскую тайну, такое мягкое и обманчиво покорное. Хотя не видела настоящего шторма, Микаса понимала: океан не всегда бывал таким, как теперь, безбурным и терпеливым. И Эрен не всегда был таким, как сейчас. Но об этом легко забыть, когда Микасу, что развернулась навстречу, нашли его чуткие руки — он всегда обнимал ровно так, как нужно, будто знал ее лучше, чем она понимала себя. Вот и теперь — крепко, но деликатно. Сильно, но будто и не держа, в любой момент готовый отпустить. — Я тебя люблю — тоже. И Микаса знала — уже давно. Дольше, чем Эрен, быть может. Именно потому что все это время он молчал. Обнимал ее так, словно боялся причинить невыносимую боль, а целовал — как будто прощался и желал причинить боль себе. Потому что разрешал ей просто быть рядом — и все было не так, как раньше, и уже никогда не будет, не для них. Только одно дело — знать, но услышать — совсем другое. Эрен обнимал ее так, словно в любой момент был готов отпустить. Микаса прижалась сильнее — отпустить она была не способна. А потом день закончился, прошла слепая короткая ночь — и наутро они отправились назад, за высокие стены. Без награды, славы или триумфа. Океан провожал их недоверчиво, потемнев и угрюмо волнуясь, словно его навеки бросали, вновь оставляя одного. Но они вернутся: предстояло сделать еще немало. Здесь, у последнего рубежа.