9. На берегу

Лето 851 года

Эрен

Быстро минули короткие, суетные недели: две с половиной, три, все четыре — Эрен не считал. Завершилась их первая «экспедиция» на южное побережье острова. Туда, где марлийцы много лет назад основали свой порт и собственную стену. Баррикаду, что не уберегла горделивую страну от череды унизительных провалов, а в будущем угрожала стать лишь помехой. За неполный месяц разведка успела вернуться, отчитаться перед руководством и предложить новый план. Им предстояло вновь отправиться на юг и разбить военный лагерь неподалеку от старого порта. Не на самом берегу, разумеется, и не в пустыне, что раскинулась сразу за стеной. От чужих глаз любого новоприбывшего с моря скопище палаток должна была скрыть небольшая роща — местный «оазис», вносивший приятное и весьма удобное разнообразие в монотонные пейзажи из сухого, жесткого песка. Это утро было последним перед отъездом. Уже сегодня они закончат сборы и начнут малыми группами переправляться в новое место. Наконец, впервые за долгое время, исполнят свое призвание — то, для чего разведка создавалась. Будут наблюдать. Изучать. Стеречь границы — в ожидании врага. А пока, все еще в своей спальне, привычно тихой, но казавшейся ныне необжитой и пустой — часть вещей уже была разложена по сумкам, — Эрен не спал, сам не зная отчего, и тоже наблюдал. Изучал. Стерег. Порой, как сегодня, он просыпался до рассвета. Микаса еще спала. Ее сон был хрупким, как перышко, — Эрен боялся разбудить случайно, ненароком. Первый свет уже пробирался внутрь, тускло освещая полупорожние полки, стол, шкафы, желая добраться до кровати и почти преуспев. Молочно-белая кожа — свободная рубашка едва закрывала шею и спустилась с округлого плеча — казалась еще светлее и даже словно сияла изнутри. Черные волосы разметались на подушке слева от него — Микаса всегда спала на краю и никогда у стены, — и Эрен не видел ее лица. Только краешек губ — уголок рта был едва незаметно приподнят вверх, словно Микаса улыбалась чему-то, что снилось. Сама мысль о том, что не Эрен делил с ней это мгновение, кольнула резко, до смешного неприятно. Какой же он был глупец. Эрен не собирался будить Микасу раньше времени. Наблюдая за ее мирным сном, вызвавшем робкую улыбку на кротком лице, он вдруг вспомнил один раз — самый первый, — когда Микаса, напротив, помогла проснуться ему. Вырваться из кошмара. Дурные сны и раньше приходили к нему, но Эрен привык справляться с бессонницей сам. Если «справляться» было подходящим словом. Тогда они только привыкали ночевать рядом, вместе, и он боялся: что, если Микаса заметит, как часто ему снятся плохие сны? Услышав его испуганные вскрики и жалобные стоны, не решит ли, что он, беспомощный и слабый, вновь нуждается в ее неусыпной опеке? Разумеется, она заметила — и решила. А он действительно в ней нуждался, хотя до сих пор не желал признавать. Эрен нахмурился, размышляя. Неприятный, липкий холодок пробежал по спине. Тот кошмар не был обычным. Не походил и на воспоминания, чужие и тем более его собственные. Последнее Эрен просто знал, хотя и не мог объяснить почему. Эти странные «грезы», как он называл их про себя за неимением лучшего определения, стали являться вскоре после церемонии награждения. В ту ночь, перед тем как его разбудила встревоженная Микаса, Эрен летал, точно птица. Его «путешествие» началось среди облаков, в вышине. Необычайная эйфория наполняла легкие, заставляла неистовое сердце биться еще быстрее. Он был свободен и счастлив — пока не начал опускаться ниже, оставляя позади лазурные небеса. И вот он уже не летел, а шел. Каждый шаг — по-военному чеканный и грузный. Так тяжеловесно, будто с огромной неохотой, шагал колосс, подумал тогда Эрен — и ужаснулся. Но проснуться не мог. Не получалось и остановиться. Да он и не хотел: непреодолимая жажда толкала его вперед, заставляла делать новый шаг, еще один и следом другой. Эрен не видел, что происходило там, внизу, под его стопами — будто глаза были закрыты или незрячи. Не видел, но догадывался. Когда Микаса прервала его сон, разбудив, Эрен еще долго не мог сбросить это ощущение бессилия — и одновременно непобедимой мощи. Кошмар повторялся и потом, несколько раз, чуть меняясь, но смысл оставался прежним. Вернувшись в настоящий момент, но все еще полный смятения из-за неприятных воспоминаний, Эрен неловко шевельнулся на постели и замер, боясь потревожить чужой покой. Но Микасу не обманешь: спустя минуту она все же приоткрыла глаза, лениво, неохотно. Точно просыпалась скрепя сердце, поневоле. Одним легким, привычным касанием он убрал непослушные пряди с ее лица, заправив за ухо, и встретил взгляд. Микаса чуть привстала, только чтобы вновь опустить голову на подушку, но теперь видеть Эрена, смотреть прямо на него. — Ты улыбалась во сне. — Он не хотел, чтобы незваные, непрошенные слова прозвучали упреком. Или обвинением, несправедливым и вздорным. Но если и вышло похоже, Микаса, казалось, ничего не заметила. — Правда? — Она протянула руку и нашла его ладонь, лежавшую рядом, и чуть пожала. Будто проверяя, сон это или Эрен был настоящим. Сам он в проверке не нуждался. Только настоящая Микаса могла сомневаться между реальностью и сном, отличая первое от второго трепетным касанием руки к руке — его. — Правда, — смягчился Эрен и спросил уже намного беспечнее: — Что тебе снилось? Он ожидал, что Микаса неопределенно пожмет плечом, тихого «ничего». Но она вдруг отвела глаза и робко зарделась. Микаса не умела лгать и притворяться. Эрен почувствовал себя виноватым, жалея о заданном вопросе. Но любопытство и то самое колючее, неприятное чувство оказались сильнее. — Просто сон, — отвечала неуверенно. — Я… Теперь он взял ее ладонь в свою: «Расскажи». Микаса сдалась едва ли не сразу. Даже притом, что свои сны Эрен описывал ей далеко не всегда. Спасал от ужасов, бередивших его измученное сердце. От самого себя. Безотчетно рисуя неровные овалы на его руке — Эрен помнил: Микаса делала так, чтобы успокоить после очередного кошмара, но сейчас утешала скорее саму себя, — вздохнула: — Я видела океан. Не такой, как здесь, у нас. Пляж не песчаный, а каменистый. Небо серое, пасмурное. Море — тоже. И ветер холодный, северный. — Так вот чему ты улыбалась, — подначивал ее Эрен. Оба знали: холод Микаса не любила. — Нет. Не этому, — будто всерьез задумалась она, не обратив внимания на «издевку», и добавила смущенно: — Это было не всё. Опять незваное, жалящее чувство. Эрен замер, ничего не сказав. Микаса продолжала: — Там, на берегу, была девочка. Лет трех-четырех. Может, пяти. Она, наверно, играла. Или… — Микаса нахмурилась, но вспомнить больше, видимо, не смогла. — Потом я проснулась. — Это была ты? Девочка? — Нет, — отвечала Микаса уверенно, сжав его ладонь чуть крепче. — Не я. Больше она ничего не объяснила, а Эрен не спросил. На лице Микасы мелькнуло знакомое выражение тревоги, от улыбки не осталось и следа. И пока Микаса не ускользнула от него в плотный кокон собственных мыслей и воспоминаний, Эрен вдруг спросил: — Можешь постричь меня? Он и сам удивился, Микаса — не меньше. Оба уже не помнили, когда Эрен занимался своими волосами последний раз. А никого другого просить он не стал бы. — Постричь? Сейчас? Эрен кивнул: — До сборов как раз успеем. Отпустив его ладонь — убедившись, что Эрен, несмотря на странную просьбу, был ее, настоящим, — Микаса поднялась с теплой постели. Запахнув длинную рубашку на груди, перебирала сумки в поисках ножниц, лезвия или, на худой конец, простого походного ножа — свои вещи они собрали на днях, включая самые необходимые. Повезло: ножницы нашлись. Вскоре Эрен сидел в центре полупустой комнаты на одиноком стуле и под звонкое щелканье затупленных лезвий терпеливо ждал. Быстрые, ловкие пальцы Микасы то и дело, касаясь, оставляли за ушами и на смуглой шее невидимые следы — точно зимние ожоги, морозные и пьянящие. Закончив, Микаса подала ему зеркало. Оглядела свою работу куда придирчивее, чем всегда, и уж точно требовательнее самого Эрена. Бросив беглый, осторожный взгляд на собственное отражение, он лишь отметил, что получилось, в общем-то, по-старому, как раньше. Он ничего не пожелал, и Микаса решила сама, как постричь его. Наверное, больше всего Эрен нравился ей таким, предположил он. Возможно, Микаса, сама того не сознавая, скучала по тому, каким был прежде, давным-давно. — Спасибо. — Кивнув, он отложил зеркало, поднялся с места и стал одеваться. Микаса — тоже. От ее внимания не укрылось, что Эрен умолк, как-то весь сразу поник, словно поддался сильному чувству — колючему, неприятному, грызущему изнутри, — а выразить не мог. Он и сам ощущал себя глупо и странно, словно чего-то стыдился. — Все в порядке? — Он так и не узнал, что Микаса имела в виду: рассказ о своем сне, внезапную стрижку, сборы и предстоящую дорогу или что-нибудь еще. Она спросила его тихо и виновато, словно, не зная, в чем дело, уже полагала, что совершила новую ошибку. Но виноватым был он, Эрен, — перед ней. И не только. Словно прочитав его мысли, Микаса шагнула навстречу, но, не дойдя, остановилась — на расстоянии руки, будто хотела коснуться, но так и не решилась. Эрен застыл у окна спиной к ней, впился ладонью в тяжелую, толстую раму, будто ища опору, которой не мог найти в самом себе. — Ты можешь рассказать мне всё, Эрен. Всё что угодно. Всё? А мог ли? Имел на то право? — День, когда погиб Ханнес, — помнишь? — вдруг заговорил он. Голос его, хрипловатый и приглушенный, звучал чуждо. Глупый вопрос, подумал Эрен: как будто Микаса могла забыть. Она подошла и встала рядом с ним, у окна. Кивнула. — Тогда, в конце концов, я сделал… что-то. Заставил титанов… — Ты спас всех нас, Эрен, — мягко поправила Микаса. Он глубоко, прерывисто вздохнул. И продолжил тихо, каждое слово давалось с большим трудом: — Титан, что убил Ханнеса. И маму. Им была Дина. Микаса, казалось, не понимала его. Не до конца. Спросила, уверен ли он. Сомневалась. Гадала, почему Эрен — столь внезапно — рассказывал все это именно ей. Эрен и сам не знал почему. — Дина, первая жена Гриши. Она была королевской крови. Коснувшись ее, я… В общем, именно это, как ты сказала, всех и спасло. Он не был уверен, что Микаса осознала услышанное в полной мере и приняла, но лишних вопросов задавать не стала. Не торопилась и с ответом. Тогда вместо нее вновь заговорил Эрен. Он не мог вынести этой гнетущей, вязкой тишины между ними. Занимался лиловый рассвет. — Прочитав дневники отца, получив его воспоминания… никому не рассказав об этом — о Дине, — я солгал. Всем. И тебе. Понимаешь? Уже тогда, на военном совете, решив умолчать кусочек правды, Эрен знал, что этим не ограничится. В будущем ложь, как снежный ком, будет только множиться, а пропасть между ним и остальными — углубляться. Он не знал, почему вспомнил об этом именно теперь. Для чего решил рассказать, ведь было уже не важно — сделанного не воротишь. И Микаса имела полное право не прощать его. Перестать доверять. Поделиться тем, что узнала, с другими, кто был в вопросах военной стратегии и тактики куда более компетентен, чем они вдвоем, вместе взятые. Микаса взяла паузу, размышляя. А обдумав слова Эрена — он так и стоял, глядя в окно, — мягко развернула к себе, взяв его лицо в свои ладони, холодные и хрупкие, словно изо льда, однако по-своему дарившие тепло. — Я никому не скажу. Обещаю. Эрену казалось, он хотел услышать совсем не это. Он не собирался опутывать Микасу паутиной собственной лжи. Быть может, он — часть его — желал, чтобы та решила проблему за него. Отчитала. Выдала секрет. Заштопала незажившую рану. Или прижгла ее, посыпав горьким пеплом. Порой Эрен забывал, что Микаса — как и он — не всегда знала, что нужно сделать. Как правильно поступить. И опиралась на то единственное, в чем не имела сомнений. Выбирала того, в ком нуждалась и никогда не сможет предать, — его. — Знаю, — выдохнул он ей в румяные губы, когда Микаса прижалась к его лбу своим. Она тоже искала ответы на свои вопросы — только не там и не у того. — И все же почему, Эрен? — спросила Микаса спустя время, после всех сборов, помогая ему и себе облачиться в привычную военную форму — ту, что предназначалась для долгих дорог, вылазок за стены и разведки. — Почему ты решил молчать? Эрен пожал плечами. Так ли было важно — зачем? — Не знал, кому можно доверять. Не был уверен, что прав. Хотел защитить Хисторию, если все-таки был. Хисторию? Или себя самого? — А она?.. — Микаса споткнулась на полуслове, недоговорив. Застегивая пуговицы на своей рубашке, она сбилась и пропустила одну. Пришлось начинать заново. Они еще не опаздывали, но все равно торопились. — Нет. Не знает больше никто. Ты одна. — Взяв ее руки в свои, Эрен подержал в ладонях дрожавшие, будто от холода, пальцы. Отпустил. Сам застегнул последние три пуговицы у ворота ее рубашки — теперь без ошибки. Микаса кивнула — не потому, что одобряла его решение или сама поступила бы так же. Вряд ли на его месте Микаса вообще стала бы лгать. И все же она не отвернулась. Не осудила. Продолжила доверять. Там, куда они отправлялись, доверять друг другу была важно, как никогда прежде.