11. Будущее

Лето 851 года

Микаса

Первый корабль из-за моря, вестник грядущего шторма и неминуемых перемен, принес и первую кровь. Бой, что едва не случился. Первых пленных — и союзников, может статься. Всполохи отдаленной грозы и робкую надежду. Муки выбора и горькую сладость важной, но мнимой и такой непрочной победы. Сегодня им повезло — не больше, но и не меньше. В воздухе парил землистый, дурманный запах дождя, что все не прольется. Этой ночью, слепой и безлунной, обнажать клинки Микасе не пришлось. Все закончилось, не успев толком начаться. Солдаты оказались не нужны — вместо сражения, которого так долго ждали, теперь велись переговоры. Микаса держалась в стороне. Наблюдая, как другие вершат судьбы мира, а она — пусть и на одну только ночь — осталась не у дел. Томительное бездействие скорее терзало, лишь отчасти принося облегчение. Микаса догадывалась: во всем лагере тех, кто испытывал подобные, сложные чувства, было ровно двое. И она оказалась одной из них. Микаса искала Армина — и нашла. Тоже чуть в стороне. В тягостном ожидании, но в настроении спокойном и терпеливом, так не похожем на ее собственное, тревожное и смятенное. Пока старшие вели беседу, вдали от посторонних глаз и ушей, с чужаками — теми, что не собирались нападать, а, ко всеобщему удивлению, предложили союз, — другая половина лагеря пыталась решить, что делать с пленными. А они, двое, стояли особняком, всеми забытые и потерянные — каждый по-своему. — Есть новости? — спросила Микаса. Подойдя к Армину, опустила руку ему на плечо и тихонько сжала. Пыталась обнадежить — по старой привычке: тот повзрослел и в чужом ободрении не нуждался. — Пока нет. Короткий кивок, слабая полуулыбка. Армина тоже, верно, что-то терзало. И Микаса, в тщетной попытке угадать, произнесла зачем-то: — Хорошо, что всё обошлось. И тебе не потребовалось… Вышло холодно и нескладно. Договаривать фразу не было нужды. Оба знали, что Микаса ступила на тонкий лед: еще год назад они обещали друг другу не говорить больше о том самом дне — когда свою жизнь ее друг выкупил, забрав чужую. Не по своей воле — из-за них с Эреном. Отчасти. Оба понимали: вспоминать былое бесполезно. Армин все равно продолжит считать, что выбрать следовало не его. Микаса — что навеки перед ним виновата. Ведь в конце концов даже она как будто согласилась с большинством. Или просто опустила руки, не желая бороться за его жизнь. Ведь он — не Эрен. Вслух об этом не говорили. Но догадаться, что думал и чувствовал каждый, было несложно. Они знали друг друга слишком хорошо. И сегодня, если бы сражение все-таки началось, у Армина не вышло остаться в стороне. Однако им повезло — не больше, но и не меньше. Эрен все сделал за двоих. Микаса чувствовала себя виноватой еще сильнее, а стыд мерзлой волной захлестнул ее, не давая дышать, когда спросила у Армина тихо, не поднимая глаз, нарушив затянувшееся, гнетущее молчание, окутавшее двоих: — Не знаешь, куда отправился Эрен? Но Армин только вновь улыбнулся, слабо и вымученно. Даже если Микаса обидела его, он ни за что на свете об этом не скажет. — В лагере его нет? — спросил он. Микаса успела проверить — палатка Эрена была пуста, а по завершении встречи с кораблем его никто не видел. — Тогда, — подумав, сказал Армин, — я знаю одно место, где он может быть.

* * *

А вдалеке, над пасмурным морем, собиралась гроза. Оставив лошадь у подножия одинокой прибрежной стены возле опустелого порта, Микаса взбиралась вверх по высоким ступеням, изредка оглядываясь на черный окоем. Неподвижные, тяжелые тучи затянули поднебесье, и ночь озаряли только редкие высверки молний — где-то над океаном или у чужих, невидимых глазу берегов. Не было слышно трескучих раскатов грома, только взволнованный гул сердитых волн и надсадный грай испуганных птиц. Эрен нашелся там, где и думал Армин, — на вершине защитной стены, возведенной некогда их врагами. Спиной к океану и зарождавшейся буре, а взгляд, серьезный и глубокий, — на сумрачную пустыню. Там, внизу, еще вились белесые клубы рыхлого пара — скрывая останки титана, брошенного хозяином, точно шкура добытого на охоте зверя, забытая, ставшая вдруг бесполезной и ненужной. Что привело Эрена сюда, Микаса не знала. Вероятно, догадывался Армин, ведь не ошибся, предположив, где окажется его друг. Но спросить Армина Микаса не решилась. Эрена — тоже. Как и сообщить о том, почему искала его на самом деле. О том, что Эрен был нужен ей — как и всегда, но сейчас особенно, безмерно, до щемящей боли в самом центре груди, в безжалостной клетке усталых ребер. Как обычно, она сделает вид, что пришла убедиться — с Эреном все в порядке. А он поверит или тоже притворится. Но этой ночью все было не так. И без того другая, непохожая на самые худшие и лучшие из тех, что они пережили, словно обозначила некий пограничный, опасный рубеж, точку невозврата. Говорить никому не хотелось — это было и не нужно. Микаса села рядом, не спросив разрешения и не уговаривая тотчас вернуться в лагерь. Эрен не возразил, не прогнал и не выглядел раздраженным. Она понимала: Эрен хотел быть один. А он знал, что Микаса все равно его не оставит. Такая хрупкая, молчаливая близость — единственный компромисс между ними, который оказался возможен. Час спустя, а может, и больше, Эрен поднялся на ноги и помог Микасе встать следом. — Ты устала. Пойдем. — Словно это Микаса, что не сделала ровным счетом ничего, могла устать, а не Эрен, взваливший на свои плечи непосильный, тяжкий груз. Уже внизу, у основания стены, вспомнив, что лошадь у них только одна, Микаса спросила: — Как ты собирался вернуться? Эрен равнодушно повел плечами. Все такой же угрюмый и замкнутый — зловещий огонек еще плясал в потемневшем взгляде, как всегда после битвы, но медленно угасал. Даже не скрывал, что и не подумал наперед. Ему важно было добраться сюда, убежать, но не путь назад, в лагерь, домой. И Микаса все понимала. И ненавидела то колючее, щемящее чувство, что поселилось в центре ее груди, словно второе сердце, и стучало все громче при мысли, что Эрен убегал от всего и ото всех, а значит, и от нее. — Снова «призвал» бы титана, — отвечал Эрен полушутя, а может, и серьезно. Его слова не успокоили Микасу — напротив. Ей все казалось: превращайся он меньше, тогда, быть может… Глупая, напрасная надежда. Однажды рассказала о ней Эрену, а он, не сомневаясь, ее разрушил. Его — нет, чужие — воспоминания совершенно точно указывали, что количество трансформаций не влияло на срок жизни. Эрен не любил давать пустых обещаний. Как и вселять глупые, напрасные надежды. И за эту милосердную жестокость, погоню за истиной и справедливостью Микаса любила его — быть может, и глупо, и напрасно. В лагерь вернулись, когда буря наконец добралась и до них. Грома не было, только ливень. Никто не спал — и все же лагерь притих. Палатка Эрена, возле которой они остановились, чтобы попрощаться, была разбита далеко, словно чужая, не принадлежавшая их отряду. Шум дождя, что хлестал по черной земле и плотному брезенту, заглушал любые звуки. Было холодно, темно и неприятно, но Микаса все равно не хотела уходить. И тянула время, и знала, что совершает ошибку, когда, привстав на носки, подтянулась к Эрену, оказалась ближе. Чуть не касаясь его шеи кончиком замерзшего носа, с которого уже капала студеная дождевая вода, прошептала на ухо — и только окончание просьбы удалось произнести в полный голос, так, чтобы он услышал: «…пока идет дождь». Когда Эрен ответил не сразу, ее сердце пропустило удар — Микаса гадала, какое из двух: ее первое, родное, или второе, ревнивое и коварное, чьи наветы она слушать была не готова. И все же спустя целое мгновение — кивнул. Торопливо откинул полог, пропуская внутрь своего временного жилища, хотя спешить было ни к чему: и без того успели оба промокнуть до нитки, добираясь до лагеря, а затем стоя под косым, непроглядным ливнем. Палатка была невысокой и тесной, в ней с трудом помещались двое. Эрен долго возился с масляной лампой — единственным источником тепла и света в их крошечном, непрочном укрытии от ветра и дождя. Одновременно пытался достать из сундука одеяла и найти что-нибудь поесть — для нее. Все больше Микаса понимала, что должна уйти. Немедля, пока не стало слишком поздно. Эрен, должно быть, хотел остаться один. А она устала делать вид. Обманывать. Молчать. Притворяться. Короткий вощеный фитилек старой лампы наконец загорелся — под громкие всхлипы дождя снаружи. Слабо полыхнул оранжевый огонек. Легким касанием одних пальцев к плечу Микаса почти заставила Эрена повернуться к ней. Увидеть ее. Податься ближе, пока ее губы, влажные от непролитых слез, не встретили его, соленые — поцелованы морем, овеяны легким дыханием океана. Она не помнила, как спиной коснулась деревянного настила — острые лопатки вонзились в жесткие, будто из камня, доски. Микаса не понимала, что делает, она теряла власть над собой. Не думала ни о чем — только послеобраз вспышки неяркого света еще плясал перед ее мысленным взором. Не помнила, как Эрен оказался над ней, близко-близко, а она — под ним, и его руки упирались в холодную землю, а ее были повсюду: пока он целовал ее шрам, и губы, и шею, мокрые от дождя, ее пальцы зарывались в его волосы, ладони оглаживали спину, скользили по груди и мяли сырую от ливня рубашку. Микаса пробежала влажными руками по пряной, соленой коже, запоминая каждый изгиб его тела, как сложный, неповторимый узор. Чувствуя, как напряглись горячие мышцы под гладкой, упругой кожей, ощущая жар его дыхания на своей. И Микаса не решалась остановиться. В страхе потерять ощущение близости и единения, которого было мало. И пускай не хватало воздуха, она почти задыхалась, а сердце билось так сильно, что каждый удар причинял немыслимую, непереносимую боль — утраты, которая неизбежно наступит после, — была не в силах вернуть контроль. Бледное пламя взметнулось из-под век запоздало, когда Эрен взял ее руки в свои и отстранился, а затем сел на пятки — перед ней. Микаса не помнила, как своими путаными, онемелыми пальцами торопливо расстегивала пуговицы на его рубашке, но по взгляду Эрена, в котором вспыхнула боль, обо всем догадалась. Он напомнил: они говорили об этом раньше. И решили, что будут ждать. И Микаса согласилась. Как и он, дала обещание. Кровь стучала в ушах. О том, что обещание свое она нарушила, Эрен вслух не сказал — это было и не нужно. Он отпустил ее и позволил отпрянуть. Микаса села, повернулась спиной. Прикрыв рот ладонью, прижала колени к груди и закрыла глаза. Послеобраз исчез — осталась только непроглядная, вязкая тьма. И холод. И шепот дождя. Наконец к ней пришло осознание, окатив гигантской волной, и пламя, что едва возгорелось в центре ее груди, внизу живота, тут же погасло, сменившись приступом дурноты. — Микаса, — окликнул ее Эрен устало спустя тяжелые, долгие минуты молчания, — твоя спина… Не понимая, что могло быть не так, неспособная обернуться и посмотреть Эрену в глаза, она провела рукой по ребрам, растерянно коснулась собственного плеча как чужого. — Позволь мне. — Поднеся лампу ближе, приподняв край ее рубашки, он, едва касаясь, пробежал пальцами вдоль позвоночника, выше, до лопаток. Деликатно, осторожно, будто мог навредить. Боль не пришла, лишь цепкая дрожь — не от холода, про него Микаса тоже забыла. Что бы ни обнаружил там Эрен, он длинно, нервно вздохнул. Поправил на ней рубашку, снова дотронувшись слегка, точно больше не смел. И с новым вздохом, хрипло признался: — Всё из-за меня. Надо было укрыть треклятые доски. Ты могла пораниться, а у меня, здесь, даже нечем обработать… — Это просто царапины, Эрен. — Перебив его, Микаса удивилась, каким чужим, незнакомым показался ей собственный голос. А потом, чуть не впервые, он просил ее остаться, а она — не хотела. Но почему-то не ушла. Дождь все не кончался. Микаса позволила Эрену обернуть ее в одеяло и прижать к себе, словно он опять извинялся перед ней, хотя просить прощения должна была она — у него. Эрен держал ее, как ребенка, и Микаса привычно уткнулась ему в плечо, но, конечно, не смогла бы уснуть даже в полной тишине. С влажных волос не капала вода, но одежда оставалась мокрой и неприятно, болезненно липла к телу. Слова не шли: горло стиснула невидимая рука, грудь сдавило в тиски. Не было и слез: к своему удивлению — и стыду, — Микаса чувствовала, что ее щеки оставались сухими и бледными, как всегда. Словно ничего не случилось. Даже когда Эрен посмотрит в ее испуганные глаза и коснется губами ее шрама на лице, словно желая напомнить, кто его оставил и что они уже ранили друг друга и всегда будут, — Микаса не вздрогнет. — Ну же, поговори со мной, — вынужден просить ее Эрен. — Что случилось? Почему сейчас? Микаса не знала ответ. Она вообще больше ничего не знала. Кроме, пожалуй, одного. — Я не хочу потерять тебя, — прозвучало робко и невпопад. Было что-то в этой ночи, особенной, не похожей на другие. Потому, что отмечала собой некий рубеж. Запрещала оглядываться назад, вынуждала шагать вперед. Ускоряла ход фальшивых минут, заставляя время идти быстрее. А еще то, как Эрен — его титан — в одну эту ночь вдруг неуловимо, едва осязаемо изменился, и Микаса, глядя со скалистого обрыва, с ужасом, давящим трепетом его не узнавала. Вновь что-то упустила, нечто очень-очень важное и необратимое. Потеряла часть Эрена, что уже не вернется, и даже не заметила, когда и как это произошло. Микаса знала, что нарушает еще одно обещание. И пусть не давали его друг другу, но еще год назад, не сговариваясь, решили: они не станут обсуждать будущее. Что ждет каждого из них. Чего он и она окажутся лишены. Не станут говорить о том, чего боялись. И желали на самом деле. Будущего не было. Только настоящее: о прошлом они тоже упоминали крайне редко. Эрен не оставил начатый разговор. — Что еще? — произнес он тихо, безрадостно. Провел пальцем по ее щеке, собирая слезы, которых не было. Больше всего Микасе хотелось найти правильные, нужные слова. Не было, однако, ни тех ни других — только ее собственные. И тогда, не придумав ничего лучше, она заговорила: — Недавно ребята обсуждали, чем хотели заниматься — потом. Когда закончится война. — Скоро, решила Микаса, таких обсуждений станет больше. Появится надежда — на помощь. На мир. — Тебя рядом не было. Когда очередь дошла до меня, я не знала, что сказать. Я не вижу своего будущего, Эрен. Микаса — солдат. Что она станет делать в мире без войны? В мире, где его — Эрена — больше не придется защищать. И Эрен, словно ей назло, решил отдать свою жизнь за мир, в котором для обоих не будет места. Бросить ее в этом чужом, незнакомом месте — одну. Словно прочитав ее мысли, Эрен не спешил отвечать. Микаса слушала свое сердце, что забилось быстрее от горя, дыхание, что стало глубже и чаще. Она злилась. На Эрена? Нет. Когда пришли слезы, поняла — на себя. — Обещай мне кое-что, — наконец обратился он к ней. Микаса сжала пальцами его рубашку, такую же мокрую, как ее, — если б не это, сжала бы пальцы в кулаки. Она больше не хотела никаких обещаний, утешений и уговоров. Только чтобы Эрен не покинул ее. — Обещай, — продолжал он спокойно и тихо, — что, когда меня не станет, ты будешь жить. Долго-долго. Побываешь там, где я не успел. Сделаешь то, чего не смог я. Микаса, упрямая, на каждое предложение лишь мотала головой, а Эрен гладил ее по щеке, теперь мокрой, и даже пытался укачивать слегка, совсем как ребенка. — Чтобы потом, — закончил он, — когда мы встретимся, ты рассказала мне обо всем, что видела и испытала. Обещаешь? — Когда мы — встретимся? — глухо переспросила Микаса. Эрен верил в нечто подобное? А она? Представить, наверное, было можно. Как воображают чудеса из сказок малые дети. — Да. Когда встретимся снова. Микаса так и не дала обещания. Эрен просьбы не повторил. Разжала пальцы. Обняла — наконец-то крепко, как нужно. Он коснулся губами ее волос, оставил легкий поцелуй у виска, на скуле, в уголке рта. Укрыл доски вторым одеялом — туда они и легли: Микаса — с немой клятвой на устах, Эрен — позади нее, обхватив рукой и прижимая к себе. — Давай утром снова съездим на водопад? — предложила Микаса, засыпая, смутно сознавая: дождь давным-давно кончился, и снаружи вновь зазвучали голоса животных и людей. И не услышала, как Эрен согласился, тоже засыпая.