12. Чужак

Осень 851 года

Эрен

Чем больше дней проходило в томительном бездействии — а время все утекало, — тем сильнее Эрен ощущал себя чужим. Разведка — не вся, но большая часть — вернулась в родные стены. Появление новых вражеских кораблей теперь отслеживали солдаты, дежурившие на берегу моря, и «добровольцы» — так окрестили себя их новые союзники. Эрен не доверял им, но остальные как будто смирились: без помощи извне остров вряд ли мог обойтись. Прошел военный совет, на котором правда о Дине — вернее, ее титане, в чьих жилах текла королевская кровь, — стала явной. Это случилось бы рано или поздно, понимал Эрен, и не стал оттягивать неизбежное. Микаса, с которой он уже поделился секретом, не сумела скрыть удивления. Получилось, однако, что Эрен поступал ничем не лучше предателей и врагов: знал больше остальных, имел собственные тайны. После совета многие засомневались в нем, а те, кто испытывал неприязнь и раньше, укрепились в своих подозрениях. Его положение в штабе не изменилось, но лишь формально: и проходя по коридору, даже не глядя по сторонам, Эрен ощущал на себе скользкие, недоверчивые взгляды. Он стал проводить больше времени взаперти в собственной спальне, тренировался или уезжал куда-нибудь, подальше от штаба. Даже с Армином виделся реже: тот часто оказывался занят с Ханджи, что готовила его себе в преемники, или пропадал где-то еще — Эрен не расспрашивал. Бывал он и в Шиганшине. Наблюдал, как медленно, но верно город восстанавливали, помогая обрести знакомые черты. Пускай прежним ему было уже не стать — как и Эрену. Он просил оставить его старый дом как есть — руины вместо крепкой крыши и надежных когда-то стен, дыра в земле на месте вскрытого подвала. Не хотел больше жить здесь, но и не желал, чтобы на новом месте поселился кто-нибудь другой. Просьбе Эрена вняли, здраво рассудив, что развалины дома можно превратить в мемориал. Тот послужит красноречивым напоминанием о произошедшем. Расскажет о том, почему доверять никому, кроме «своих», было нельзя. Микаса была расстроена, когда узнала об этом, но ничего не сказала. «Этот дом был тебе таким же родным», — хотелось заметить ему. Чтобы Микаса возразила, спорила с ним, утверждая свою правоту, доказывая, что дом следовало отстроить заново. Дать ему вторую жизнь. Но желания спорить не было, и Эрен тоже промолчал. Гнев небывалой силы клокотал в нем все последние месяцы, если не годы. Эрен не делал с этим ничего — не избавлялся от старых обид, не пытался выплеснуть злость из-за новых. Он не был слеп или глуп: понимал, что однажды этот гнев станет сильным настолько, что усмирить его будет уже нельзя. Пострадают невинные. Те, о ком он заботится и кого любит. Так и вышло. Узнав о том, что случилось в один из дней, Эрен бросился в лазарет — к Микасе. Успел: она как раз собиралась уходить. Поблизости не оказалось ни фельдшера, ни медсестер, и Эрен позволил себе чуть больше, чем в иное время, при посторонних. Коснулся ее лица, не спросив. Повернул к себе, аккуратно взяв за подбородок. Кончиками пальцев обвел непривычно румяные щеки, словно с мороза. Искал новые раны, увечья, рубцы — даже если эти оставил не он, вина Эрена не становилась меньше или слабее. Не защитил. Не уберег. — Я в порядке, Эрен. Все хорошо. Он только вздохнул, длинно и шумно, убеждаясь в том, что его худшие опасения не оправдались, но не чувствуя облегчения. Только досаду и злость. Опустив руки, еще раз обведя Микасу долгим взглядом, читая на лице незнакомое волнение, но не страх или боль, Эрен увел ее из лечебницы. Они оказались во дворе — там, где все так же росла душистая сирень и стояла одинокая скамейка. Он не смог удержаться. — Я знаю, что произошло. Слова прозвучали упреком — чем и являлись. Тяжелые, неприятные, точно камни, упали меж двумя, оставляя глубокие рытвины, калеча землю у них под ногами. Микаса не защищалась. Не поставила его на место, не укорила в ответ. И от этого стало только горше — Эрен и сам не знал почему. — Я собиралась рассказать. Не успела. Тебя не было, и я… — Почему ты? — Его голос сорвался. Вышел не крик и не шепот, а что-то между, такое же болезненное, пронзительное и обвиняющее. Пальцы безотчетно сжались в кулаки, и Эрен отвернулся. Тронул рукой ближайшую колонну — словно хотел ударить, но в последний миг передумал. — Идея была Армина. Но я не хотела, чтобы отправился он. Лучше — я. Потому что Микаса — Аккерман. Одна из самых сильных солдат. Неуязвимый, не знавший поражений боец. Ее отправляли на самые опасные задания, бросали убивать наиболее коварных врагов, но то, что случилось сегодня, не было ни тем ни другим. Одно дело — позволять использовать себя военному режиму, во благо. Другое — делать это с самим собой. — Ты… вы могли сказать мне. Я бы пошел, — произнес уже тихо. Смирился. Остыл. Гнев не ушел, но ослаб. Уполз, точно змея, в черную нору — набраться сил. — Эрен, — позвала Микаса и подошла чуть ближе. Коснулась его руки — и только. Оба понимали: для задумки Армина Эрен не годился. Он все бы испортил — как делал постоянно. Армин сообщил ему обо всем — перед тем, как, недослушав, Эрен кинулся в лазарет. Пока он сам в очередной раз где-то отсутствовал (сегодня отправился на стрельбище, вновь один), Армин собрал ребят, чтобы поделиться идеей. Сейчас тюрьмы для военнослужащих полнились марлийцами. Сама мысль о том, чтобы держать чужеземцев в плену, для обмена или казни, была здесь в новинку. Что делать с ними теперь, толком так и не решили, а найти общий язык с врагом никто не пытался. Армин хотел это исправить. Поговорить. Отыскать нечто общее. Лучше узнать друг друга. Наконец, попробовать договориться. Армин предложил сделать попытку сам. Действительно, из всех разговорить враждебно настроенных солдат мог он один — если это было возможно. Но Микаса боялась за него. Иногда она забывала, что Армин теперь неуязвим, как Эрен, и даже в случае нападения и агрессии со стороны пленника большой опасности ему не грозило. И все равно вызвалась пойти сама. Хотя бы в первый раз. Окончание рассказа Эрен не дослушал, как только понял: что-то пошло не так. У Армина был виноватый вид, на этом месте речь его стала сбивчивой и куда менее внятной. — Так что же случилось? — повернулся он и спросил у Микасы, откликаясь на ее робкое, виноватое касание слабым пожатием ладони. — Когда ты спустилась туда. Микаса опустила взгляд — тот же смущенный вид, что и у Армина, такой же озабоченный и серьезный. Вздохнула. — Мы выбрали одного из солдат. Нашего возраста, если не младше. Решили, что начать с него будет проще. Умнее. Слушая, Эрен устало привалился спиной к колонне. Микаса продолжала: — Перед тем как спуститься, я взяла для него обед. Прошла в камеру. Представилась, объяснила, что хочу только поговорить. Но он, тот солдат, не сказал ни слова. Даже не повернулся. Микаса вновь замерла и, потирая костяшки пальцев — Эрену хотелось взять ее руки в свои, успокоить, но он сдержался, — посмотрела вдаль. Туда, где отцветала сирень, белая и лиловая. — Я стала ждать. Так советовал Армин: не уходить сразу, даже если добиться ответа не получится. И я ждала. Говорила что-то еще, а когда уже решила уйти, услышала удар о стену, звон разбитой посуды. Тот пленный… — продолжать не было нужды, и Микаса умолкла. Затем, пока Эрен не успел ответить что-нибудь, прекрасно зная, о чем он размышлял, добавила торопливо: — Не думаю, что он хотел причинить мне вред. Иначе попал бы. Она защищала чужака. Вражеского солдата. Хуже — марлийца. Эрен покачал головой. И все же произнес что хотел: — Вы поступили глупо. Они хотят нашей смерти, Микаса. Все до единого. Поверь, я знаю. — Он взмахнул рукой, указав на собственную голову. — У меня целая коллекция из самых живых, красочных воспоминаний о том, как сильно им хотелось, чтобы нас никогда не существовало. И на что они пойдут, лишь бы истребить нас. Микаса взглянула на него, чуть прищурив глаза, словно от яркого света или собиралась заплакать. — Армин сказал… — Микаса, обещай, — перебил он ее, чуть повысив голос, — что больше не пойдешь туда. Она промолчала. Может быть, снова не хотела спорить. Или не желала обманывать, обещая то, чего все равно не выполнит. Если будет нужно, Микаса снова пойдет к этому пленному. Или к другому — если это обернется во благо. Оба долго молчали. Эрен не знал, ни как переубедить ее, ни чем усмирить собственные чувства. Хотелось кричать. Вместо этого он тихо, отрешенно спросил: — Мне ждать тебя вечером? Ты придешь? — Совершая новую ошибку: делая вид, будто ничего особенного только что не случилось. Микаса кивнула — кажется, с облегчением. Убедила себя, что Эрен изменит свой образ мыслей — не сегодня, так завтра. И тоже ошибалась, полагая, что мнение Эрена о чужаках могло измениться. Так они и разошлись: каждый остался при своем, ведь ссориться отчаянно не хотелось.

* * *

Этим вечером Микаса так и не пришла. Как и ночью. Такое уже случалось. Иногда их встречи отменял и сам Эрен: бывал занят или хотел остаться один, когда уставал. Микаса понимала его. Сегодня все было иначе. Эрен не спал. Не мог ни расслабиться, прикрыв глаза, ни забыть о недавнем разговоре. Раньше Микаса предупреждала, если не могла или не хотела прийти. Объяснение того, почему теперь она не сообщила заранее, могло быть только одно. Уже ночью, не выдержав бессонницы, Эрен решился проверить: у себя ли Микаса и не случилось ли чего-нибудь еще. Вдруг он опять все пропустил? Комнату Микаса делила с Сашей. Но та уехала проведать семью, и Микаса ночевала вторую неделю одна. Ожидаемо спальня оказалась заперта. Эрен коротко постучал, но не услышал ни шороха за плотно закрытой дверью. Микаса могла давно отправиться ко сну или притворялась, не желая видеть Эрена, — но на нее это было не похоже. Ни с чем он вернулся к себе. А утром они встретили друг друга — все там же. В тенистом саду, где скорбно отцветала сирень, белая и лиловая. — Эрен, прости меня, я… — начала Микаса, едва увидев его, но он не дал ни договорить, ни объясниться: — Все в порядке. По его бледному лицу и хмурому виду было ясно, что это ложь. Голос охрип, взгляд виноватый и беглый — Эрен стыдился и того, что ждал Микасу всю ночь и как отчаянно хотел увидеть ее, и своих мрачных мыслей о том, что она могла обманывать его или хуже — о чем-то не предупредить, не рассказать. Особенно если это было важно — для обоих. Наверняка он надумал все сам. Микаса, позабывшись, просто уснула и только утром поняла свою ошибку. Она встала перед ним, замолчав. Не укорила, не поставила на место — за вчерашние обвинения и упреки. Смотрела мимо, в сторону — куда угодно, лишь бы не на него. Эрен сам обо всем догадался. — Ты снова была там, верно? Вечером — и всю ночь? — Не всю. Порыв холодного осеннего ветра чуть не сорвал с Микасы ее шарф, растрепал черные волосы, едва доходившие до плеч. Его собственные были немногим короче — Эрен снова забывал стричься. Все время было не до того. — Но я вернулась поздно и не хотела тебя будить, — добавила она. — Прости. Он мог снова солгать, что все хорошо и не нужно извиняться. Спросить, почему она ничего не сказала. Упрекнуть: ведь Микаса обещала… Нет. Она имела полное право идти куда захочет. Видеться с теми, кого выбрала сама. Мог вспомнить и о том, что возвращаться к пленному было попросту опасно — один раз он уже чуть не напал на нее. Или поинтересоваться, как прошла новая попытка найти с ним общий язык — судя по всему, успешнее, чем в первый раз. Слова не шли. Эрен не знал, как поступить было правильно, а не мелочно, трусливо и малодушно. Перестал понимать не только Микасу, но и самого себя. — Вчера я ждал, ведь ты… — Вот и все, что он сумел выдавить из себя, сдавленно, тихо и слабо. Уже чувствуя, как легкие наполняет черный яд бессильного гнева, искавший выхода. — Эрен, я собиралась прийти. Микаса подступила к нему, не так близко, как Эрену того бы хотелось, но все же. Поправила сбитый ветром шарф. Прядь волос упала на скулу, туда, где алел старый рубец. — Но он все говорил, и я потеряла счет времени, когда… Эрен вновь не стал слушать до конца. Каждое слово только злило его еще сильнее. — А со мной ты когда-нибудь теряла счет времени, Микаса? — прозвучало отчего-то без злости. Напротив, жалобно, с нежностью, которой ему иногда не хватало. Наверное, лучше бы он закричал. Разозлился. Обвинял. Эта тихая, скрытая нежность испугала Микасу сильнее любой вспышки ярости, которую она когда-либо наблюдала за ним. Заставила ее отшатнуться, кутаясь в свой — его — шарф. Вместо того чтобы разойтись, они отчего-то задержались. Молча стояли в тени колонн. Микаса не смела больше просить прощения. Эрен не мог вымолвить ни слова. Он любил ее — и ненавидел марлийца. За то, что на одну ночь Микаса выбрала его, а не Эрена. Он не мог винить ее за сделанный выбор. У него, в отличие от марлийца, не было даже будущего, пусть и зыбкого, ненадежного. — Завтра я уезжаю в деревню к Саше, — сказала вдруг Микаса. Ровно, холодно, безучастно. Будто сообщала о чем-то неважном. — Помочь ее семье с урожаем. Меня не будет несколько дней. Может быть, дольше. Эрен кивнул, и Микаса ушла — так просто. А он еще ненадолго остался. Ветер хлестал по щекам, а лиловые и белые лепестки, мешаясь с грязью, усыпали влажную землю. Они уже ранили друг друга — и будут всегда.