21. У дерева на холме

Зима 852/853 года

Микаса

Снег, белый точно сахар и мягкий как птичий пух, но холодный и льдистый, падал на улицы возрожденной из пепла Шиганшины. Работы по восстановлению городка из-за снегопада поставили на паузу. Но и к этому времени значительную часть улиц успели расчистить от осколков стекла и обломков камней, иные дома — отреставрировать или построить заново. Открывались первые лавки и дворы, гостиные и торговые. Понемногу измученный город оживал и успел привлечь даже первых поселенцев. Приезжали сюда и без особой причины — погулять, осмотреться. Шиганшина стала символом воскресения и надежды: мертвых было уже не вернуть, но живые собирались хранить память о страшных жертвах. Не забывали и о возмездии: именно здесь заклятый враг потерпел первое серьезное поражение, и однажды его кровь прольется опять, какой бы ни была цена победы. Микаса не помнила, кто первым предложил проведать родные места: она или Эрен? Прошли месяцы с того дня, как ворота Шиганшины в конце концов отворили — не для всех, но разведчикам делали исключение, — однако лишь недавно один из них впервые завел о поездке разговор, будто невзначай. Не сразу, но они все-таки решились, хотя и тянули время — получилось аж до самой зимы. Она давно хотела вернуться, но боялась принуждать Эрена, причинять ему лишние страдания и беспокойство. Он вроде бы и желал поехать — но отчего-то стеснялся в этом признаться. И точно так же не стремился напоминать Микасе о прошлом, заставлять заново пережить то, о чем ей, возможно, думать вовсе и не хотелось. Страхи и Микасы, и Эрена, впрочем, оказались пустыми. Новый город мало напоминал старую Шиганшину их общего детства. От поля битвы на нем не осталось почти ничего, кроме малой части еще не убранных руин. Поменялся облик зданий и мостовых, кругом — незнакомые лица. Пожалуй, неизменным осталось только одно местечко — туда они и отправились, погуляв по округе, пешком, черпая высокими сапогами липкий, мокрый снег. Когда они добрались до заветного холма, снегопад утих. Редкий перелесок темнел вдалеке, а одинокое дерево служило околице верным стражем, как и встарь. Его сухие обнаженные ветви клонились к земле под тяжестью серебряной кухты, но Микасе его вид не казался мрачным или понурым. Она была рада навестить старого друга, а еще помнила о весне, что обязательно наступит, и скоро. Привалившись к стволу, Эрен встал рядом, тихий и серьезный. Микаса, кутаясь в свой любимый шарф, зарываясь пальцами в мягкие шерстяные нити, проследила за его долгим сумеречным взглядом. Ближе к городу, чуть поодаль от колеи, там, где только выпавший снег был глубже и чище, играли дети. Их было двое. По одежке, издали сложно было сказать, но Микаса про себя отчего-то решила: мальчик и девочка. Младшему из детей нельзя было дать и четырех-пяти лет, второй выглядел старше на год или два. Она улыбнулась, вспоминая год, проведенный в доме семьи Йегер, что приютили чужую осиротевшую девочку, хотя были не обязаны. Микаса оглянулась на Эрена — в надежде, что вспоминает и он, но тот, казалось, думал совсем не об этом. И мыслями был не с ней, а где-то далеко. Микаса тщетно гадала, в чем могла быть причина, помимо очевидной, что сразу просилась на ум: один вид земель, где Эрен родился и вырос, потеряв затем в страшной битве, вменял ему последнее в неискупимую вину. Размышляя, она вспомнила и кое-что еще. Совсем недавно, одной долгой ночью этой поздней зимы, когда низкая луна и далекие звезды смотрели в окно, спальня их утопала в холодном, тусклом свете. Единственным источником тепла, что согревало обоих, был Эрен, жар его тела. Микаса, прикрыв глаза, слушала, как ровно бьется его сердце. Теплые руки ласково держали нагое запястье ее правой руки, обводя пальцами родовую метку. Именно тогда он вдруг спросил: — Микаса, — его слова прозвучали гулко, несмело, и по руке ее до самого плеча пробежала зябкая дрожь, — этот знак — ты передашь его своим детям? Нехотя, будто спросонья, она в удивлении распахнула глаза. Стало вдруг и холодно, и жарко, будто молния поразила — нет, острая лихорадка. Еще ничего не понимая, все, что смогла проронить Микаса, был шепот: «Моим?..» Растерянно, будто в страхе. До сих пор, хотя прошла неделя, она вспоминала его большие, полные ужаса и тоски глаза, когда Эрен отпустил ее и резко сел на постели, отвернувшись. И пока извинялся, она могла лишь твердить — лгать, — будто все в порядке, чтобы он вернулся назад, в ее объятия. Той ночью никто из них больше не произнес ни слова. Завтра, и на другой день, и потом — что случилось, не обсуждали. Вернувшись в настоящее, Микаса отвела взгляд от ребят вдалеке. Эрен все так же молча смотрел на дорогу, а может, и на детей. Она подошла к нему, тронула осторожно за предплечье ладонью в шерстяной рукавице, привлекая внимание к себе. — Помнишь, ты обещал вернуть прежнюю жизнь? В ночь перед выступлением в Шиганшину, два с лишним года назад, Эрен поклялся в этом. Тогда Микаса еще не знала, как далеко он готов был зайти, чтобы отвоевать назад старые, мирные дни, что у них так жестоко забрали. — Смотри. — Она кивнула в сторону игравших в снегу детей, вновь с легкой полуулыбкой на замерзших губах, сжав ладонь Эрена в ободряющем жесте. — У нас получилось. Но он лишь сморгнул талые снежинки с поникших ресниц и мотнул головой: — Нет. Микаса пыталась поймать его взгляд, но Эрен упрямо смотрел перед собой. Словно там, вдалеке, у неприступных стен, различал что-то, а она увидеть не могла. — Ничего не окончено. Как прежде уже не будет. — Наконец Эрен чуть шевельнул замерзшими пальцами (он никогда не носил перчаток), отвечая на прикосновение Микасы. — Но мир не воцарился. Еще. Ей нечего было возразить. Гроза не миновала, и тучи сгущались над Парадизом. Их поражение словно было высечено в камне, и только Эрен с его силой титана-прародителя мог что-нибудь изменить. Микаса вновь взглянула на оживавший после гибели город — заснеженные крыши, низкие дома. Фигурки людей, что сновали по тонким нитям ветвящихся улиц. Как прежде уже не станет — и не могло. Но жизнь продолжалась. Те, кто выжил, не уставали строить, торговать, работать. Любить и заводить семьи, искать новые причины жить дальше. Вопреки тому, что кошмар войны, вторжения извне в любой день мог повториться и отнять у них всё. — Микаса. — На этот раз Эрен обратил ее внимание на себя, положив руку на плечо. Зелень в его взгляде погасла, теперь это была поверхность зальдевшего озера, хрупкая и ранимая, почти прозрачная. — Я сделаю всё, чтобы выполнить обещание. Добьюсь мирного будущего — для тебя. Для всех. «Этот знак — ты передашь его своим детям?» Микаса не думала о будущем. Старалась. И пускай благодаря Эрену оно больше не чернело вдали, взирая на нее пустыми, бесцветными глазами, подернутыми матовой поволокой слепца, — жила настоящим. Там, где Эрен, давно себя схоронивший, еще оставался с ней. Где у них были дом и семья, а они — друг у друга. Но объяснить это Эрену было почти невозможно. — Я знаю: ты хочешь, чтобы там, в будущем, я продолжала жить, — сделала несмелую попытку Микаса. Она вспомнила их давний, но незабытый разговор — ночью, в палатке Эрена, после прибытия «добровольцев». — Чтобы я… — Микаса опустила взгляд на стоптанный снег у них под ногами, такой же чистый и белый, но потревоженный, взрыхленный их неуверенными шагами. Коснулась своего шарфа, принимая ласковое тепло. — Чтобы я жила за двоих. Оставила армию. Посетила Хизуру, увидела мир. Завела семью. Тогда, под шум хлесткого ливня, Эрен не озвучил всего и выразился не так, но Микаса слишком хорошо понимала, что он имел в виду. — Но я не смогу, — в конце концов призналась она. В ту ночь Микаса так и не смогла дать обещание и теперь оставалась честна. Эрен молчал. Тогда она продолжила: — Ответ на твой вопрос — нет. Я не передам метку Азумабито детям. Ни своим, ни чужим. — Чем больше она говорила, тем сильнее звучал ее голос, крепла вера в жестокие слова. Микаса не знала, кого ранит больше — Эрена или себя. Но была тверда, упряма и непреклонна. Никто, даже он, не смог бы убедить ту в обратном. К ее удивлению, Эрен и не пытался. Только задумчиво, тихо произнес: — Но ты бы хотела этого, верно? Я знаю, что да. Оба понимали, что он говорил не только о метке. И Микаса вновь не смогла возразить.