23. Железная дорога

Лето 853 года

Микаса

Однажды золотым летним утром, спустившись в свой возлюбленный тайный сад, Микаса обнаружила, что цветник ее начал раньше срока, без ясной причины увядать. Лепестки нежных роз облетели, усыпав землю вокруг, точно горький белесый пепел. Кончики нижних листьев пожелтели, как если бы за одну прошедшую ночь лето успело минуть, наступила глухая осень, а северный ветер принес с собой неизбежные холода. Коварная хворь ползла вверх по тонким, беззащитным стеблям, обвивая, точно ядовитая песчаная змейка. Еще не понимая, что могла сделать неправильно, в чем ошибиться, Микаса ходила от одной гряды и клумбы к другой, проверяя каждый цветок. Внимательно осмотрела траву и кустарники, удивляясь: год назад, имея куда меньше опыта в уходе за садом, у нее все получалось, будто имела к тому особый, врожденный дар. Она ошиблась. Никакого дара не было, а сказалось, должно быть, везение новичка. И теперь, занедужив, цветы словно напомнили Микасе: ее собственный, уникальный талант заключался совсем в другом. Ей суждено не созидать, а губить. Не помогать жизни, но служить смерти. И не следовало об этом забывать. Вооружившись ножницами, она взялась убирать последствия странной болезни, поразившей цветы. Жухлые, мертвые листочки, увядшие бутоны падали на теплую, нагретую солнцем землю. Этот день ей предстояло провести в одиночестве. Эрен с другими ребятами их отряда предложил помочь в строительстве железнодорожных путей, что планировали проложить на острове — связать новый порт со столицей, а затем и с другими поселениями и городами Парадиза. Микаса тоже собиралась поехать, однако не вышло. Может быть, в другой раз. Она еще не видела своими глазами ни железной дороги, ни настоящих паровозов — громоздких, тяжелых машин, что дышали огнем и дымом, будто еще одни титаны. Только эти, в отличие от настоящих, подчинялись воле человека и не собирались нападать. Но Микасу это не утешало: вместе с железной дорогой и другими новшествами, привносимыми на Парадиз издалека, жизнь на острове безвозвратно менялась. И никто не мог сказать наверняка, к добру или к худу. Эрен был солидарен: благодаря воспоминаниям отца он раньше всех получил представление о странных машинах, но рассказывал неохотно, лишь то, что было необходимо. Когда другие ребята проявляли любопытство, мечтали прокатиться на железном паровом коне, Эрен и Микаса такого рвения не разделяли. Она словно боялась любых перемен, а Эрен — понять его порой было нелегко, но кое о чем можно догадаться. Все, что предвещало наступление будущего, скорого и неотвратимого, должно было напомнить Эрену: для него в грядущем — мрачном или светлом — места не заготовили. И Микасе по-прежнему казалось — ей это будущее сулило так же мало. Закончив работать в саду, она скиталась по дому точно призрак — искала любое дело, что могло бы занять ее до возвращения Эрена. Без него жилище казалось пустым, будто и не заселенным вовсе. Оставаясь в одиночестве, Микаса часто напевала что-нибудь вслух, тихо-тихо, — собственный голос хотя бы отчасти успокаивал ее. Эрен вернулся, когда стемнело — пришел закат, огненно-рдяный, яркий, точно пламя далекого пожара. И пока отмокал в теплой ванне — ею служила им широкая, но глубокая, из дерева бадья, окованная железными обручами, потемневшими от влаги, — Микаса сидела рядом, на полу. Сложила руки на самом краю бадьи, подбородок сверху, — и наблюдала. Эрен вел себя молчаливо, не спешил завести рассказ о том, как прошел день. Лесной огонек во взгляде потух, будто залитый колким морозным ливнем. Плечи напряглись, пальцы с силой сжимали клепки, словно Эрен опасался, что, отпустив, мог утонуть, а потеряв опору — исчезнуть. — Устал. — Микаса не спрашивала, все и так было ясно. Она коснулась его руки, влажной и горячей, натруженной, и мягко обхватила своей ладонью. Эрен, никогда не признававший ни усталости, ни болезни, после заметного колебания, из-за которого Микасе стало не по себе, кивнул без улыбки. Но почти сразу добавил: — Немного. И тогда от сердца у нее чуть-чуть отлегло. — Залезай — тоже. — Эрен умел застать ее врасплох, когда очень того хотел. Микаса выпрямилась, но он сжал ее руку в своей, настаивая: — Пока вода не остыла. Она раздевалась целую вечность — пальцы не слушались, в груди гулко стучало сердце, полное тревог. И смущалась, как будто делала все впервые, и стыдилась румянца на щеках, проступившего так некстати. Когда Микаса погрузилась в объятия Эрена — и в воду, что еще не утратила парного тепла, — волнение отступило, пускай обманчиво, ненадолго. — Тебе лучше? — спросил Эрен не раньше, чем перестал обводить кончиками пальцев застарелые рубцы на ее спине и плечах. Ей понадобилось время, чтобы уловить смысл вопроса. Не сразу вспомнила причину, по которой этим утром не отправилась на работы вместе со всеми. — Все в порядке. Наверняка просто съела что-то кислое вчера, на ужин. — Мы ели вместе — я ничего такого не заметил, — задумчиво возразил Эрен. Микаса услышала, как он хмурится, но все равно пожала плечом в ответ: — Должно быть, из-за того, что можешь исцеляться. Оба не любили возвращаться к разговору о способностях титана и ненадолго умолкли, каждый думая о своем. Микаса тонула в чувстве вины — из-за ранящих слов, брошенных так небрежно, а еще потому, что не смогла поехать на железную дорогу. И даже поцелуй в висок, что оставил ей Эрен, прижимая к себе, не мог развеять этой тянущей, гулкой пустоты. А потом вода в бадье остыла, и они отправились наверх. В беззвучии тихой спальни Эрен не казался усталым — скорее подавленным. Часть его будто закрылась, спряталась за высокой, крепкой стеной. Микаса не знала тому причины, но кое о чем догадалась. Она сложила и убрала их одежды, облачилась в свежую ночную рубашку, другую протянув Эрену. Подумала немного, забрала, подержала в руках — и надела на него сама. Терпкий пот и парное молоко. Южный ветер и цветы из сада — ее. Таким Микаса запомнит Эрена, его запах. Прильнув, с каждым поцелуем она вскрывала грудную клетку, обнажая чужое сердце, и тот не сразу, но уступил. Позволил Микасе хотя бы на этот краткий, обманный миг увидеть настоящего себя — того, что прятал многие недели, месяцы, годы. Эрен не просто устал и был подавлен, напуган и уязвим. В нем крылось что-то еще, в самом центре груди, но разгадать причину Микаса не умела. Тогда она оставалась близорука, почти слепа, и ничего не могла изменить. Она не запомнила, как допустила ошибку — легла на другой, «неправильной» стороне постели, и шрам ее светился, розовел в сиянии молочно-бледной низкой, большой луны. Эрену не нужен свет, чтобы найти шрам Микасы, накрыть ладонью и «стереть» большим пальцем. Нет, не стереть — приручить, обласкать, быть может. Микаса, в смятении, не отняла вовремя его руки, мягко убрав от лица, как делала раньше. И вот, по ее вине, Эрен нарушил обещание, очень давнее, но такое же важное, — обронил печальное, покаянное «прости». И наверное, выражение лица ее, долгий взгляд выдали больше, чем Микаса умела отразить словами. Не успела прервать его и убедить забрать ненужное, запоздалое извинение, как Эрен договорил: — …что оставил тебя одну на целый день. Вдвоем, они заснули почти одновременно. Утром, проснувшись одна, Микаса спустилась вниз. Эрен нашелся в их возлюбленном тайном саду. Теперь и он заметил признаки умирания — увядшие цветы, россыпь пепельно-серых лепестков на земле, пожелтевшие листочки и стебельки. Коснулся бутона одной из роз, еще не затронутых болезнью. Кончиками пальцев, виновато и осторожно, как прошлой ночью — ее, Микасы, щеки, где пылал старый рубец. Словно желая обласкать или приручить — оградить цветок от боли, и смерти, и новых ран. Микаса не знала, чем оправдаться. Не соврала, что уже придумала, как спасти бедный сад. Тогда, нарушив молчание, Эрен обронил — глядя по-прежнему на розу, отвернувшись от Микасы: — Вчера пришли вести из Хизуру. Отказ. Оба знали, что принесет им такой ответ. К чему следовало готовиться. Микаса опять обдумывала слишком долго — оправдание себе, ложь о том, что они справятся, спасут положение и все будет хорошо. Но ничего из этого вслух произнести так и не смогла. Эрен взглянул на нее из-за плеча. Отпустив цветок, подошел и притянул к себе. — Я всё исправлю, Микаса, — обещал он украдкой, но твердо и крепко. — Вот увидишь.